Роджер Желязны 
Последний защитник Камелота (сборник)

u-uk.ru
«Последний защитник Камелота»: Эксмо; 2014
Аннотация

Роджер Желязны – выдающийся классик американской фантастики. Обладатель бессчетного количества самых престижных наград как за свои произведения, так и за заслуги перед жанром. Мировую известность Роджеру Желязны принесли не только произведения крупной формы, такие, как эпопея «Хроники Амбера», но и маленькие шедевры -- рассказы, в которых причудливым образом соединились фантастические сюжеты и безграничная вера в возможности человека. В данное издание вошли два авторских сборника рассказов – «Последний защитник Камелота» и «Вариант единорога», а также роман "Князь Света".
Содержание:
Последний защитник Камелота (сборник)
Вариант единорога (сборник)
Князь Света (роман, перевод В. Лапицкого)

Роджер Желязны
Последний защитник Камелота

ПОСЛЕДНИЙ ЗАЩИТНИК КАМЕЛОТА

Страсти Господни

В конце сезона печалей приходит время радости. Весна, подобно хорошо смазанным часам, бесшумно указывает это время. Среднее количество пасмурных и сырых дней непрерывно уменьшается, а дни яркого света и прохладного воздуха снова появляются в календаре. И хорошо, что сырые времена остались позади — ведь они поражают ржавчиной и коррозией наши механизмы, они требуют соблюдения самых строгих гигиенических стандартов.
Со всем блестящим багажом весны приходят и дни Празднества. После сезона Плача наступает священное время Страстей Господних, а затем — светлый Праздник Воскресения, со звоном и стуком, выхлопными газами, паленой резиной, клубами пыли и великим обещанием счастья.
Каждый год мы являемся сюда, на это место, чтобы воспроизвести классический сюжет. Мы видим своими собственными объективами, как сбывается обещание нашего сотворения. Время — сегодня, избран — я.
Здесь, на священной земле Ле Манс, я совершу все предназначенные действия. Вплоть до финала я повторю каждое движение и каждую позицию, которые, как мы знаем, имели место. Какое счастье! Какая высокая честь!
В прошлом году были избраны многие, но это — не то же самое. Уровень их участия был ниже. И все равно мне так хотелось быть в числе избранных! Столь велико было желание, чтобы и я мог стоять возле грузовика, ожидая охваченный пламенем «мерседес».
Но меня сохранили для этого более грандиозного действия, и все объективы вперились в меня, пока мы ждем старта. В этом году нужно смотреть только на одну Машину — аналог «феррари» под номером 4.

Дан сигнал, и завизжала резина; облака дыма поднимаются подобно гигантской грозди белого винограда, и мы устремляемся вперед. Другая машина уступает дорогу, чтобы я мог занять нужную позицию. Машин много, но только одна из них — Машина.
Мы с визгом пролетаем поворот в этом двухсотлетней давности великолепном творении итальянской классики. Празднество всегда устраивается здесь, где бы все изначально ни происходило.
«О ушедшие владыки творения, — молюсь я, — пусть я все исполню без сбоев и ошибок. Да не отклонюсь я от временного графика. Не позвольте случайным переменным вмешаться и разрушить совершенное повторение».
Тускло-серый металл моих рук, мои точные гироскопы, мои специально разработанные кисти-захваты — все удерживает руль в безупречно правильном положении, и мы с ревом вылетаем на прямую.
Как мудры были древние владыки! Поняв необходимость самоуничтожения в битве, слишком мистической и священной для нашего понимания, они оставили нам этот церемониал в память Великой Машины. Остались все данные: книги, фильмы — все, что позволило нам найти, изучить, понять и познать это святое Действо.
Мы проходим следующий поворот, и я думаю о наших растущих городах, наших огромных сборочных конвейерах, наших маслобарах, нашем возлюбленном исполнительном компьютере. Сколь все это великолепно! Как хорошо организован этот день! Как прекрасно, что я — избранник!
Покрышки-братишки гудят, из-под них с пронзительным свистом вырываются мелкие камни. Через три десятых секунды я придавлю педаль акселератора еще на одну восьмую дюйма.
R-7091 машет мне при выходе на второй круг, но я не могу помахать в ответ. Сейчас я должен функционировать наилучшим образом. Через несколько секунд будет задействовано все дополнительно установленное во мне специальное оборудование.
Остальные машины уступают дорогу точно в назначенный момент. Я поворачиваю, скольжу юзом. Я проламываюсь сквозь защитное ограждение.
«Пожалуйста, перевернись! — молю я, выворачивая руль. — А теперь — гори».
Мы резко переворачиваемся и скользим вверх колесами. Машина наполняется дымом.
К ревущему в моих рецепторах грохоту теперь добавляется треск огня. Пламя лижет Машину.
Мой стальной скелет сокрушен ударной нагрузкой. Мое масло горит. Мои объективы — за исключением крошечного участка — разбиты.
Мой слуховой механизм все еще слабо работает.
Звучит мощный сигнал, и через поле ко мне устремляются металлические тела.
Пора. Пора отключить все свои функции и прекратить существование.
Но я помедлю. Еще мгновение. Я должен услышать, как они это скажут.

Металлические руки вытаскивают меня из погребального костра. Меня кладут в стороне. Огнетушители извергают на Машину белые реки пены.
Смутно, издалека, доносится до моих разбитых рецепторов рокот громкоговорителя:
— Фон Триппс разбился! Машина мертва!
Могучий вопль горя поднимается над рядами неподвижных зрителей. Огромный несгораемый фургон выезжает на поле как раз в то время, когда пожарным удается загасить пламя. Четверо механиков выпрыгивают из фургона и поднимают Машину. Пятый собирает дымящиеся обломки.
И я вижу все это!
«О, да не будет это святотатством! — молюсь я. — Еще одно мгновение!»
Машину осторожно помещают в фургон. Закрываются огромные двери.
Медленно, унося с собой мертвого воина, фургон выезжает через ворота и движется по широкому проспекту мимо исполненной восторга толпы.
К великой плавильне. К Плавильному Котлу!
Туда, где Машина будет расплавлена, а затем вновь отправлена в мир. И каждая вновь создаваемая личность будет включать в себя ее святую частицу.
Над проспектом возносится крик всеобщего ликования.
И я видел все это!
Счастливый, я выключаю себя.

Всадник

Когда он являлся громом на холмах, жители деревни спали за закрытыми ставнями и видели сны о добром урожае. Когда он был стальной лавиной, скот начинал скорбно, мучительно мычать, а дети вскрикивали во сне.
Он сотрясал землю копытами, его доспехи были как темная столешница, покрытая серебряными монетами, украденными с ночного неба, когда жители деревни проснулись с обрывками странных ночных видений в головах. Они бросились к окнам и широко распахнули ставни.
А он ехал по узким улицам, и люди не видели его глаз, скрытых забралом.
Когда он останавливался, останавливалось и время. Все замирало.
Не было ни сна, ни полного бодрствования после странных сновидений — о звездах, о крови…
Двери скрипели на кожаных петлях. Масляные лампы трепетали, а затем успокаивались в ровном свечении.
На мэре была ночная рубашка и бесформенная обвисшая шапочка. Он держал лампу в опасной близости у своих белоснежных висков, протирая костяшками пальцев правый глаз.
Незнакомец не спешился. Держа необычный инструмент одной рукой, он пристально посмотрел на дверной проем.
— Кто ты, приходящий в такой час?
— Я прихожу в любой час. Укажи мне дорогу. Я ищу своих соратников.
Мэр посмотрел на зверя под всадником — тот был белее его бороды, белее снега…
— Что это за зверь?
— Это лошадь, это ветер, это прибой, сметающий скалы. Где мои соратники?
— Что у тебя в руке?
— Это меч. Он пожирает плоть и пьет кровь. Он освобождает души и рассекает плоть. Где мои соратники?
— Эти металлические доспехи на тебе, этот шлем?..
— Броня и скрытность, сталь и анонимность — это защита! Где мои соратники?
— Кто они, те, кого ты ищешь, и откуда ты?
— Я проехал невообразимое расстояние. Я держал путь сквозь туманности, образованные водяными смерчами в звездных реках. Я ищу других — таких, как я сам, тех, что прошли этой дорогой. У нас назначена встреча.
— Я никогда не видел таких, как ты, но на свете есть много деревень. За теми холмами находится еще одна, — он показал в направлении далекого пастбища, — но до нее еще два дня пути.
— Спасибо тебе, человек. Я скоро буду там. Лошадь встала на дыбы и издала страшный звук.
Волна тепла, сильнее, чем от лампы, накрыла мэра, порыв ветра пригнул к земле золотистые, еще не затоптанные стебли.
В отдалении, со склонов холмов, слышался гром.
Всадник исчез, но его последние слова донес ветер:
— Смотрите на небо этой ночью!
Следующая деревня уже была освещена словно роем разбуженных искр от костра, когда топот и звон утихли перед дверью ее самого большого дома. За окнами появились головы, и любопытные глаза с восхищением наблюдали за великаном, оседлавшим белого зверя.
Мэр, тощий, как столб ворот, на который он тяжело опирался, прочистил нос и, высоко подняв фонарь, спросил:
— Кто вы?
— Я уже потерял слишком много времени из-за таких вопросов! Проезжали ли этой дорогой другие, подобные мне?
— Да. Они сказали, что будут ждать на вершине самого высокого холма, возвышающегося над этой долиной.
Мэр указал на пологий склон, который простирался на многие мили, внезапно кончаясь у основания черного горного массива. Он поднимался, как рука без кисти, обращенная в камень, никуда не указывающая.
— Их было двое, — сказал мэр. — Один нес необычное снаряжение, такое же, как у вас. Другой, — он вздрогнул, — сказал: «Посмотрите на небо и наточите ваши серпы. Там будут знаки, чудеса, призыв — и этой ночью небо обрушится».

Всадник уже превратился в слабый контур, окруженный ореолом выбитых из булыжника искр.
На вершине самого высокого холма, господствующего над долиной, он натянул поводья и повернулся к всаднику на вороной лошади.
— Где же он? — спросил всадник, восседавший на белом звере.
— Еще не прибыл.
Всадник на белом коне посмотрел на небо и увидел падающую звезду.
— Он опоздает.
— Это невозможно.
Упавшая звезда не сгорела совсем. Она выросла до размера столовой тарелки, дома и повисла в воздухе, выдыхая души солнц.
Потом она упала в долину.
Зеленый след молнии пересек безлунные небеса, и всадник на бледно-зеленой лошади, копыта которой ступали бесшумно, подъехал к ним.
— Вы прибыли вовремя.
— Как всегда. — Он рассмеялся, издав звук серпа, подрезающего пшеницу.
Корабль с Земли сел в долине, а изумленные жители деревни смотрели на него.
Кого или что он принес? Зачем им нужно точить свои серпы?
Четверо всадников ожидали на вершине холма.

Пиявка из нержавеющей стали

Они по-настоящему боятся этого места. Днем они будут лязгать среди могильных надгробий, но даже Центральная не принудит их вести поиски ночью со всеми их ультра и инфра, а уж в склеп они не пойдут ни за что. И это меня вполне устраивает.
Они суеверны — это заложено в схему. Их сконструировали служить человеку, и в краткие дни его пребывания в земной юдоли благоговение, преданность, не говоря уж о священном ужасе, были автоматическими. Даже последний человек, покойник Кеннингтон, распоряжался всеми роботами, какие только ни существуют, пока был жив. Его особа была объектом глубочайшего почитания, и все его приказы свято исполнялись.
А человек — всегда человек, жив он или мертв. Вот почему кладбища — это комбинация ада, небес и непостижимой обратной связи, и они останутся отъединенными от городов, пока существует Земля.
Но и в то время, пока я смеюсь над ними, они заглядывают под камни и обшаривают овражки. Они ищут — и боятся найти — меня.
Я — невыбракованный, я — легенда. Один раз на миллион сборок может появиться такой, как я, с брачком, который обнаружат, когда уже поздно.
По желанию я мог отключить свою связь с Центральной станцией контроля, стать вольным ботом, бродить, где захочу, делать, что захочу. Мне нравилось посещать кладбища, потому что там тихо и нет доводящих до исступления ударов прессов и лязганья толп. Мне нравилось смотреть на зеленые, красные, желтые, голубые штуки, которые росли у могил. И я не боялся этих мест, так как и тут сказывался брак. А потому когда меня определили, то из моего нутра извлекли узел жизни, а остальное швырнули в кучу металлолома.
Но на следующий день меня там не было, и их обуял великий страх.
Теперь я лишен автономного источника энергии, но катушки индуктивности у меня в груди служат аккумуляторами. Однако их необходимо часто подзаряжать, а для этого имеется лишь один способ.
Робот-оборотень — страшная легенда, о которой шепчутся среди сверкающих стальных башен, когда вздыхает ночной ветер, обремененный ужасами прошлого — тех дней, когда по земле ходили существа не из металла. Полужизни, паразитирующие на других, все еще наводят мрак на узлы жизни всех ботов.
Я, диссидент, невыбракованный, обитаю здесь, в Парке роз среди шиповника и миртов, могильных плит и разбитых ангелов, вместе с Фрицем — еще одной легендой — в нашем тихом и глубоком склепе.
Фриц — вампир, и это ужасно, это трагично. Он до того истощился от вечного голода, что больше неспособен ходить, но и умереть он не может, а потому лежит в гробу и грезит об ушедших временах. Придет день, и он попросит, чтобы я вынес его наружу, на солнце, и я увижу, как он будет иссыхать, угасать и рассыплется прахом в мире и небытии. Надеюсь, он попросит меня еще не скоро.
Мы беседуем. Ночью в полнолуние, когда он чувствует себя чуть крепче, Фриц рассказывает мне о более счастливом своем существовании в местах, которые назывались Австрия и Венгрия, где его тоже страшились и охотились на него.
— Но только пиявка из нержавеющей стали способна извлечь кровь из камня… или робота, — сказал он вчерашней ночью. — Так гордо и так одиноко — быть пиявкой из нержавеющей стали: вполне возможно, что ты — единственный в своем роде. Так поддержи же свою репутацию! Лови их! Осушай! Оставь свой след на тысяче стальных горл!
И он был прав. Он всегда прав. И знает о подобных вещах больше меня.
— Кеннингтон! — Узкие бескровные губы Фрица улыбнулись. — Какой это был поединок! Он — последний человек на Земле, а я — последний вампир. Десять лет я пытался осушить его. И дважды добирался до него, но он со Старой Родины и знал, какие следует принимать предосторожности. Чуть только он узнал о моем существовании, как выдал по осиновому колу каждому роботу, но в те дни у меня было сорок две могилы, и все их поиски оказались напрасными. Хотя совсем меня загоняли…
— Зато ночью, ах, ночью! — Он захихикал. — Вот тогда положение менялось! Охотником был я, а добычей — он. Помню, как отчаянно он разыскивал последние стрелки чеснока и кустики шиповника, еще остававшиеся на земле, и как он окружал себя крестами круглые сутки, старый безбожник! Я искренне сожалел, когда он упокоился. И не столько потому, что не сумел осушить его как следует, сколько потому, что он был достойным, достойным противником. Какую партию мы разыграли!
Его хриплый голос перешел в еле слышный шепот:
— Он спит в каких-то трехстах шагах отсюда, выбеленный и сухой. В большой мраморной гробнице у ворот… Будь добр, наломай завтра побольше роз и возложи их на нее.
Я согласился, так как между нами больше родства, чем между мной и любым другим ботом, вопреки сходной сборке. И я должен сдержать слово, прежде чем этот день завершится, хотя наверху меня ищут. Но таков уж закон моей природы.

— Черт их побери! — Этим словам научил меня он. — Черт их побери! — говорю я. — Выхожу наверх! Берегитесь, любезные боты! Я буду ходить среди вас, и вы меня не узнаете. Я присоединюсь к поискам, и вы будете считать меня одним из вас. Я наломаю красных цветов для покойного Кеннингтона бок о бок с вами, и Фриц посмеется такой шутке.
Я поднимаюсь по выщербленным, истертым ступеням. Восток уже подернут сумерками, а солнце почти касается западного горизонта.
Я выхожу.
Розы живут на стене по ту сторону дороги. На толстых змеящихся лозах, и головки у них ярче любой ржавчины и пылают, как аварийные лампочки на панели, оставаясь влажными.
Одна, две, три розы для Кеннингтона. Четыре, пять…
— Что ты делаешь, бот?
— Ломаю розы.
— Ты должен искать бота-оборотня. Какое-нибудь повреждение?
— Нет, у меня все в порядке, — отвечаю я и тут же обрабатываю его, ударившись о него плечом. Цепь замыкается, и я осушаю его жизненный узел до полной своей зарядки.
— Ты — бот-оборотень! — произносит он еле-еле и падает с оглушительным лязгом.
…Шесть, семь, восемь роз для Кеннингтона, покойного Кеннингтона, такого же мертвого, как бот у моих ног, — даже еще более мертвого, ибо когда-то он жил полной органической жизнью, более похожей на жизнь Фрица и мою, чем на их существование.
— Что тут произошло, бот?
— Он замкнулся, а я ломаю розы, — отвечаю я им. Четыре бота и один Супер.
— Вам пора уйти отсюда, — говорю я. — Скоро наступит ночь, и бот-оборотень выйдет на охоту. Уходите, не то он вас прикончит.
— Его замкнул ты! — говорит Супер. — Ты — бот-оборотень!
Я одной рукой прижимаю пучок цветов к груди и оборачиваюсь к ним. Супер — большой, сделанный по спецзаказу робот — делает шаг ко мне. Другие надвигаются со всех сторон. Оказывается, он послал вызов!
— Ты непонятная и страшная штука, — говорит он, — и тебя надо выбраковать ради общего блага.
Он хватает меня, и я роняю цветы Кеннингтона. Осушить его я не могу.
Мои катушки уже почти полностью заряжены, а он снабжен добавочной изоляцией.
Меня теперь окружают десятки ботов, страшась и ненавидя. Они разберут меня на металлолом, и я буду лежать рядом с Кеннингтоном.
«Ржавей с миром», — скажут они… Мне жаль, что я не выполню своего обещания Фрицу.
— Отпустите его!
Не может быть! В дверях склепа, шатаясь, цепляясь за камни, стоит истлевший, закутанный в саван Фриц. Он всегда знает…
— Отпустите его! Приказываю я, человек.
Он совсем серый, задыхается, а солнечные лучи гнусно его терзают.
Древние схемы срабатывают, и внезапно я вновь свободен.
— Да, господин, — говорит Супер, — мы не знали…
— Хватайте этого робота!
Он тычет в Супера дрожащим исхудалым пальцем.
— Он — робот-оборотень, — хрипит Фриц. — Уничтожьте его! Тот, который собирал цветы, исполнял мое распоряжение. Оставьте его здесь со мной.
Он падает на колени, и последние стрелы солнца пронизывают его плоть.
— И уходите! Все остальные! Быстрее! Мой приказ: ни один робот больше никогда не войдет ни на одно кладбище!
Он падает внутрь склепа, и я знаю, что на лестнице нашего с ним приюта лежат только кости и клочья истлевшего савана.
Фриц сыграл свою последнюю шутку — изобразил человека.
Я отношу розы Кеннингтону, а безмолвные боты уходят за ворота навсегда, уводя с собой послушно идущего Супера.
Я кладу розы у подножия мраморного памятника — Кеннингтону и Фрицу, — памятника последним, непонятным, истинно живым.
Теперь только я остаюсь невыбракованным.
В гаснущем свете я вижу, как они загоняют кол в жизненный узел Супера и закапывают его на перекрестке.
Затем они торопливо удаляются к своим башням из стали и пластика.
Я собираю останки Фрица и уношу их вниз, укладываю в гроб. Хрупкие, безмолвные кости.
…Так гордо и так одиноко — быть пиявкой из нержавеющей стали!

Ужасающая красота

Публика в этот миг подобна богам эпикурейцев. Бессильные изменить ход событий и ведающие, что произойдет, они могут вскочить, закричать «не надо!», — но неотвратимо ослепление Эдипа, и неизбежна петля на шее Иокасты.
Никто, конечно, не вскакивает. Они понимают. Они сами намертво связаны странными путами трагедии. Боги видят и знают, но не могут ни изменить обстоятельства, ни бороться с Ананке.
Мой хозяин внимает тому, что он называет «катарсис». Мои искания завели меня далеко, и я сделал хороший выбор. Филипп Деверс живет в театре, как червь живет в яблоке, как паралитик в камере искусственного дыхания. Это его мир.
А я живу в Филиппе Деверсе.
Десять лет служат мне его глаза и уши. Десять лет я наслаждаюсь тонкими чувствами великого театрального критика, и он ни разу об этом не догадался.
Он близко подошел к истине — у него быстрый ум и живое воображение, но слишком силен получивший классическое образование интеллект, и слишком весом груз знаний по психопатологии. Он не смог сделать последнего шага от логики к интуиции: признать мое существование. Временами, отходя ко сну, он задумывался о попытках контакта, но наутро к этой мысли не возвращался — и хорошо. Что мы могли бы сказать друг другу?
…Под стон, рожденный на заре времен, в ужасный мрак сойдет Эдип со сцены! Как изысканно!
Хотел бы я знать и другую половину. Деверс говорит, что полнота опыта состоит из двух частей: влечение, называемое жалостью, и отвержение, называемое ужасом. Я чувствую лишь второе, и его всегда искал, а первого я не понимаю, даже когда тело моего хозяина дрожит, а зрение затуманивается влагой.
Я бы очень хотел взрастить в себе способность полного восприятия. Но, к сожалению, мое время ограничено. Я искал красоту в тысячах звездных систем и здесь узнал, что ей дал определение человек по имени Аристотель. К несчастью, я должен уйти, не познав ее полностью.
Но я — последний. Остальные уже ушли. Крут звездный движется, и время убегает, часы пробьют…
Овация бешеная. И воскресшая Иокаста улыбается и кланяется вместе с царем, у которого глазницы залиты красным. Рука к руке, они купаются в наших аплодисментах, но даже бледный Тиресий не провидит того, что знаю я. Какая жалость!
А теперь домой на такси. Интересно, который сейчас час в Фивах?

Деверс смешивает крепкий Коктейль, чего он обычно не делает. А я рад, что восприму эти финальные моменты через призму его парящей фантазии.
Он в каком-то причудливом настроении. Как будто он почти знает, что случится в час ночи — как будто он знает, как атомы рванутся из своей непрочной клетки, оттирая плечом армию Титанов, как жадная, темная пасть Средиземного моря вопьется в пустоту Сахары.
Но он не мог бы узнать, не узнав обо мне, и, когда начнется ужасающая красота, он будет персонажем, а не зрителем.
Мы оба встречаем взгляд светло-серых глаз из зеркала в отъезжающей панели шкафчика. Он перед выпивкой принимает аспирин, а это значит, что он нальет нам еще.
Но вдруг его рука остановилась на полдороге к аптечке.
В обрамлении кафеля и нержавеющей стали мы увидели отражение чужака.
— Добрый вечер.
Два слова после десяти лет, и в самый канун последнего представления!
Глупо было бы мобилизовывать его голос на ответ, хоть я и мог бы это сделать, и к тому же это бы его расстроило. Я ждал, и он тоже.
Наконец я, как органист, тронул нужные педали и струны:
— Добрый вечер. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания и принимайте свой аспирин.
Он так и сделал, а потом приподнял с полки свой бокал:
— Надеюсь, тебе нравится мартини.
— Да, и очень. Пожалуйста, выпейте еще.
Он ухмыльнулся нашему отражению и вернулся в гостиную.
— Кто ты такой? Психоз? Диббук?
— Нет-нет, ничего подобного. Я просто один из публики.
— Что-то не помню, чтобы я тебе продал билет.
— Вы меня прямо не приглашали, но я подумал, что вы не будете против, если я буду вести себя тихо…
— Очень благородно с твоей стороны.
Он смешал еще один коктейль, потом взглянул на дом через дорогу. Там горели два окна на разных этажах, как перекошенные глаза.
— Могу я спросить — зачем?
— Да, разумеется. Может быть, вы даже сможете мне помочь. Я — странствующий эстет. В тех мирах, где я бываю, мне приходится одалживать чужие тела — предпочтительно существ, имеющих похожие интересы.
— Понимаю. Ты взломщик.
— В некотором смысле — да. Но я стараюсь не вредить. Как правило, мой хозяин даже не подозревает о моем присутствии. Но скоро я должен вас покинуть, а последние несколько лет меня волновала одна вещь…
И раз уж вы догадались обо мне и не впали в беспокойство, я бы вас хотел о ней спросить.
— Выкладывай свой вопрос.
В его голосе вдруг прозвучали горечь и глубокая обида. Я сразу же увидел из-за чего.
— Пожалуйста, не думайте, — сказал я ему, — что я влиял на все ваши мысли и поступки. Я только зритель. Моя единственная функция — созерцать красоту.
— Как интересно! — насмешливо скривился он. — И когда же это случится?
— Что?
— То, что вынуждает тебя уйти.
— Ах, это…
Я не знал, что ему рассказать. Как бы там ни было, что он может сделать? Только страдать чуть дольше.
— Ну?
— Просто кончилось мое время.
— Я вижу вспышки, — сказал он. — Дым, песок и шар огня.
Он был очень восприимчив. Я думал, что скрыл эти мысли.
— Видите ли… В час ночи настанет конец мира.
— Приятно знать. Как?
— Есть некоторый слой расщепляющихся материалов, которые собираются взорвать в проекте Эдем. Начнется колоссальная цепная реакция…
— Ты можешь это как-нибудь предотвратить?
— Я не знаю как. Я даже не знаю, чем это можно остановить. Мои знания ограничены искусством и науками о живом. Вот вы сломали ногу прошлой зимой, катаясь на лыжах в Вермонте. Об этом вы даже не узнали. Это я умею.
— И труба вострубит в полночь, — заметил он.
— В час ночи, — поправил я его. — По среднеевропейскому времени.
— Успеем выпить еще один бокал, — сказал он, глядя на часы. — Только пробило двенадцать.
Мой вопрос… Я прочистил воображаемое горло.
— Ах да. Так что ты хотел бы знать?
— Вторую часть отклика на трагедию. Я столько раз видел, как вы через нее проходите, но почувствовать не могу. Я воспринимаю ужас — но жалость от меня ускользает.
— Испугаться может каждый, — сказал он, — это легко. Но проникнуть в душу человека, слиться с ним — не так, как ты это делаешь, а почувствовать все, что чувствует он перед последним, уничтожающим ударом, — так, чтобы ощутить себя уничтоженным вместе с ним, и когда ты ничего не можешь сделать, а хочешь, чтобы смог, — вот это и есть жалость.
— Вот как? И ощущать при этом страх?
— И ощущать страх. И вместе они составляют великий катарсис истинной трагедии.
Он икнул.
— А сам персонаж трагедии, за которого вы все это переживаете? Он ведь должен быть велик и благороден?
— Верно, — он кивнул, как будто я сидел по другую сторону стола. — И в последний момент, перед самой победой неизменного закона джунглей, он должен прямо взглянуть в безликую маску Бога и вознестись на этот краткий миг над жалким голосом своей природы и потоком событий.
Мы оба посмотрели на часы.
— Когда ты уйдешь?
— Минут через пятнадцать.
— Отлично, у тебя есть время послушать запись, пока я оденусь.
Он включил проигрыватель и выбрал пластинку. Я неловко поежился.
— Если она не слишком длинная… Он оглядывал свой пиджак.
— Пять минут восемь секунд. Я всегда считал, что эта музыка написана для последнего часа Земли. — Он поставил пластинку и опустил звукосниматель. — Если Гавриил не появится, пусть тогда это сработает.
Он потянулся за галстуком, когда в комнате запрыгали первые ноты «Саэты» Майлза Дэвиса — как будто раненая тварь карабкается на холм.
Он подпевал себе под нос, причесываясь и завязывая галстук. Дэвис отговорил медным языком о пасхальной лилии, и мимо нас шла процессия: ковыляли Эдип и слепой Глостер, ведомые Антигоной и Эдгаром; принц Гамлет отдал салют шпагой и прошел вперед, а сзади брел черный Отелло, за ним Ипполит, весь в белом, и герцогиня Мальфийская — парад памяти многих тысяч сцен.
Музыка отзвучала. Филипп застегнул пиджак и остановил проигрыватель. Аккуратно вложив пластинку в конверт, он поставил ее на полку между другими.
— Что вы собираетесь делать?
— Прощаться. Здесь неподалеку вечеринка, на которой я не собирался быть. Думаю, сейчас я туда зайду и выпью. Прощай и ты.
— Кстати, — спросил он, — а как тебя зовут? После десятилетнего знакомства я должен тебя хоть сейчас как-то назвать.
Полусознательно он предположил одно имя. До сих пор у меня имени не было, так что я взял это.
— Адрастея.
Он снова скривился в усмешке.
— Ни одной мысли от тебя не скрыть? Прощай.
— Прощайте.
Он закрыл за собой дверь, а я проскользнул сквозь полы и потолки верхних этажей и поднялся вверх в ночное небо над городом. Один из глаз в доме напротив мигнул и погас, а пока я смотрел, погас и другой.
Вновь бестелесный, я скользнул вверх, желая встретить хоть что-нибудь, что я мог бы ощутить.

И вот приходит сила

Это продолжалось уже второй год и сводило с ума.
Все, что раньше работало, теперь отказывало.
Каждый день он пытался это прекратить, но все его усилия наталкивались на сопротивление.
Он рычал на своих студентов, безрассудно вел машину, разбил костяшки пальцев о стены. Ночами он лежал без сна и ругался.
Но не было никого, к кому он мог бы обратиться за помощью. Его проблема показалась бы несуществующей психиатру, который, без сомнения, попытался бы лечить его от чего-нибудь другого.
Тем летом он уезжал, провел месяц на курорте — ничего. Он принимал несколько галлюциногенных препаратов для пробы — опять ничего. Он пробовал записывать на магнитофон свободные ассоциации, но после прослушивания результатом была только головная боль.
К кому в обществе нормальных людей обращается носитель заблокированной силы?
…К такому же, как он сам, если сумеет его найти.

Милт Рэнд был знаком еще с четырьмя людьми, похожими на него самого, — его кузеном Гэри, ныне покойным; Уолкером Джексоном, негром-проповедником, уехавшим куда-то в южные штаты; Татьяной Стефанович, танцовщицей, в настоящее время находящейся где-то за Железным занавесом, и Кэртисом Легге, который, к сожалению, страдал шизоидным состоянием параноидального типа и находился в учреждении для безнадежных душевнобольных. С другими он сталкивался ночью, но никогда с ними не говорил и сейчас не смог бы найти.
Блокады имели место и раньше, но Милт всегда справлялся с ними в течение месяца. Этот случай был другой и совсем особый. Расстройства, недомогания, волнения могут заглушить талант, сковать силу. Однако событие, которое полностью деморализовало его более чем на год, было не просто волнением, недомоганием или расстройством. Развод его доконал.
Знать, что где-то кто-то тебя ненавидит, уже несладко, но знать точную форму, которую эта ненависть принимает, проявить полную беспомощность против нее, постоянно жить с ощущением, как эта ненависть нарастает вокруг тебя, — это больше чем неприятное обстоятельство. Обидчик ты или оскорбленный, если тебя ненавидят и ты живешь в этой ненависти, она что-то забирает у тебя — она отрывает часть твоей души или, если хочешь, порабощает ум; она режет и не прижигает рану.
Милт Рэнд проволок свою кровоточащую душу по всей стране и вернулся домой.
Он мог сидеть и смотреть на лес со своего застекленного заднего крыльца, пить пиво, созерцать жуков-светляков под сенью деревьев, смотреть на кроликов, на темные силуэты птиц, на случайно пробегавшую лису, иногда на летучую мышь.
Он был когда-то жуком-светляком, кроликом, птицей, лисой, летучей мышью.
Одной из причин для его переселения подальше от города, прибавившего еще полчаса на дорогу, была дикая природа.
Теперь между ним и теми вещами, частицей которых он некогда был, осталось лишь застекленное крыльцо. Теперь он был один.
Гуляя по улицам, общаясь со студентами в институте, сидя в ресторане, театре, баре, он ощущал в себе пустоту там, где когда-то он был наполнен.
Нет такой книги, в которой говорится, как вернуть потерянную силу.
Ожидая, он перепробовал все, что приходило в голову. Бродя по раскаленной мостовой в летний полдень, переходя улицу на красный свет из-за того, что транспорт движется слишком медленно, наблюдая, как ребята в плавках играют у бурлящего гидранта, а грязная вода заливает им ноги, пока загорелые матери и старшие сестры в шортах и мятых блузках лениво приглядывают за ними, беседуя друг с другом в тени под козырьками подъездов или витрин магазинов. Милт пересекает город без определенной цели, чувствуя клаустрофобию при длительных остановках. Глаза заливает пот, очки в потеках, рубашка прилипла к бокам и выбилась, снова прилипает и выбивается на ходу.
После полудня наступает время дать отдых уставшим ногам, превратившимся в раскаленные кирпичи. На лужайке он находит скамейку, укрытую высокими кленами, опускается на нее и сидит бездумно минут двадцать пять.
— Привет. 
Что-то в нем смеется или рыдает.
— Да, привет. Я здесь! Не уходи! Останься! Пожалуйста! 
— Ты — такой, как я… 
— Да, я такой. Ты можешь видеть это во мне, потому что ты — это ты. Но ты должна прочитать и послать это тоже сюда. Я застыл. Я… Привет? Где ты? 
И опять он один.
Он пытается послать сообщение. Он сосредотачивается и пробует передать мысли за пределы черепной коробки.
— Пожалуйста, вернись! Ты мне нужна. Ты мне можешь помочь. Я в отчаянии. Мне больно. Где же ты? 
И снова — ничего.
Он хочет кричать. Он хочет обыскать каждую комнату в каждом доме этого квартала. Вместо этого он сидит здесь.
Этим же вечером в 21.30 они снова встречаются в его мозгу.
— Привет. 
— Погоди! Останься, ради Бога! На этот раз не уходи! Пожалуйста, не надо! Послушай, ты мне нужна. Ты мне можешь помочь. 
— Как? В чем дело? 
— Я такой же, как ты. Или был когда-то. Я мог мысленно устремиться и быть другими — местами, вещами, людьми. Сейчас — не могу. Я заблокирован. Сила не приходит. Я знаю, она здесь. Я ее чувствую. Но не могу использовать… Эй? 
— Да, я все еще здесь. Но чувствую, что ухожу. Я вернусь. Я… 
Милт ожидает до полуночи. Она не возвращается. Его ума коснулся ум женский. Странный, слабый, но определенно женский и несущий эту энергию. Этой ночью она больше не приходит. Он шагает туда-сюда по кварталу, пытаясь понять, какое окно, какая дверь…
Он ест в ночном кафе, возвращается на свою скамейку, ждет, снова шагает, возвращается в кафе за сигаретами, начинает курить их одну за другой, возвращается к скамейке.

Пришел рассвет, начинается день, ночь прошла. Он один. Птицы нарушают тишину, улицы заполняются машинами, по лужайкам бродят собаки.
И вот — еле ощутимый контакт:
— Я здесь. Думаю, на этот раз смогу побыть дольше. Чем я могу тебе помочь? Расскажи мне. 
— Хорошо. Вот что сделай — подумай о чувстве, том чувстве выхода вовне, перехода границы — это чувство сейчас владеет тобой. Наполни свой ум этим чувством и пошли его мне со всей силой, на которую способна. 
Вот к нему приходит то, что было и раньше: осознание силы. Для него это земля и вода, огонь и воздух. Он на этом стоит, плавает в этом, согревает себя этим, движется сквозь это.
— Она возвращается! Только не останавливайся! 
— Прости, мне нужно… У меня кружится голова. — Где ты? 
— В больнице… 
Он смотрит в сторону больницы — это в конце улицы слева, на углу.
— Какое отделение? 
Он формулирует мысль, хотя знает — она уже ушла.

В дурмане или в жару, решает он, связь пока невозможна.
Он возвращается на такси туда, где оставил свою машину, едет домой, принимает душ и бреется, готовит завтрак, не может есть.
Он пьет апельсиновый сок и кофе, растягивается на кровати.
Через пять часов он просыпается, смотрит на часы и чертыхается.
Всю дорогу обратно в город он пытается вернуть силу. Она как дерево, укоренившееся в его существе, ветвящееся за его глазами, с бутонами, цветами и соками, но без листьев, без плодов. Он чувствует, как оно качается у него внутри, пульсируя, дыша; он его чувствует от кончиков ног до корней волос. Но оно не гнется по его воле, не ветвится у него в сознании, не свертывает листья, распространяя живые ароматы.
Он оставляет машину у больницы, входит в приемную, минует администратора и находит стул у столика, полного журналов.
Через два часа он видит ее.
Он высматривал ее, прячась за номер «Холидей».
— Я здесь. 
— Значит, опять! Быстрее! Сила! Помоги мне возбудить ее! 
Она выполняет его просьбу.
Она возрождает силу в его мозгу. Там совершается — движение, пауза, движение, пауза. Задумчиво, как бы вспоминая сложные танцевальные па, сила зашевелилась в нем.

Как в батискафе, поднимающемся на поверхность, затуманенный, искаженный вид сменяется четким омытым изображением.
Ему помог ребенок.
Ребенок с больным мозгом, мучимый лихорадкой, умирающий.
Он читает все это, когда обращает к ней свою силу.
Ее зовут Дороти, она безумна. Сила пришла к ней в разгар болезни, возможно, в ее результате.
Помогла ли она человеку снова ожить, или ей это приснилось — спрашивает она себя.
Ей тринадцать лет, и родители сидят у ее постели. Мать мысленно повторяет бессчетное число раз одно и то же слово: «Метотрексат, метотрексат, метотрексат, мет…»
В грудной клетке тринадцатилетней Дороти — иголочки боли. В ней бушует вихрь лихорадки, и для него она почти умерла.
Она умирает от лейкемии. Уже наступила последняя стадия. Он чувствует вкус крови у нее во рту.
Беспомощный в своей силе, он передает ей:
— Ты отдала мне конец своей жизни и свою последнюю силу. Я этого не знал. Я не стал бы просить ее у тебя. 
— Спасибо тебе,  — говорит она, — за картинки у тебя внутри. 
— Картинки? 
— Места, предметы, которые я там видела. 
— У меня внутри не так уж много такого, что стоит показывать. В иных местах ты увидела бы больше… 
— Я опять ухожу… 
— Подожди! 

Он призывает ту силу, что живет в нем теперь, сплавленная с его волей, мыслями, воспоминаниями, чувствами. В единой мощной вспышке он показывает ей жизнь Милта Рэнда.
— Здесь все, чем я владею, все, через что я прошел и что может нравиться. Вот роение туманной ночью, мерцающие огни. Вот лежка под кустом: льет летний дождь, капли с листьев падают на твой мех, мягкий, как у лисы. Вот лунный танец оленей, вот сонный дрейф форели под темной волной, и кровь холодна, как струи ручья. 
Вот Татьяна танцует, а Уолкер проповедует; вот мой кузен Гэри работает ножом по дереву: он может вырезать шарик в ящичке — все из одного куска. Вот мой Нью-Йорк и мой Париж. А вот мои любимые блюда, напитки, ресторан, парк, дорога для ночной езды; вот место, где я копал туннель, строил навес, ходил купаться; вот мой первый поцелуй; вот слезы утраты; вот изгнание и одиночество, и выздоровление, трепет, радость; вот желтые нарциссы моей матери, вот ее гроб, покрытый нарциссами; вот цвета моей любимой мелодии, а вот моя любимая собака — она была славной и жила долго. Смотри на все вещи, которые греют душу, охлажденную рассудком, и хранятся в памяти и самом существе человеческой личности. Я их даю тебе, у которой не было времени их узнать. 
Он видит себя стоящим на далеких холмах ее рассудка. При этом она громко смеется, и где-то высоко и далеко в ее комнате чья-то рука ложится на ее руку и, когда она рвется к нему, неожиданно став большой, чьи-то пальцы сжимают ее запястье. Его большие черные крылья рвутся вперед, чтобы подхватить ее бессловесный порыв к жизни, и оказываются пусты.
Милт Рэнд откладывает номер «Холидея» и поднимается со стула. Он покидает больницу — полную и пустую; пустую, полную, как и он сам — сейчас, в прошлом.
Такова самая мощная сила из всех сил.

Аутодафе

Я все еще помню жаркое солнце на песке Пласа-дель-Аутос, выкрики продавцов прохладительных напитков, ярусы человеческих лиц напротив меня на солнечной стороне арены, черные провалы солнечных очков.
Я все еще помню запахи и краски — красные, голубые, желтые цвета, непроходящий запах бензина в воздухе.
Я все еще помню этот день — солнце в зените, знак Овна, пылающий в расцвете года. Я словно вновь вижу семенящую походку пожарников, их откинутые головы, размахивающие руки, ослепительные зубы в рамке улыбающихся губ, тряпки, словно разноцветные хвосты, свисающие из задних карманов комбинезонов. И еще клаксоны — я помню вырывающийся из динамиков рев тысяч клаксонов, то умолкающий, то вновь гремящий — снова, и снова, и снова, а затем единственная заключительная нота, бесконечно вибрирующая, разрывающая уши и сердце своей мощью и неизбывной тоской.
А затем — тишина.
Я вижу все это так же ясно, как в тот давний день…
Он вышел на арену, и общий крик сотряс голубой свод небес на столпах из белого мрамора.
— Да здравствует мехадор! Да здравствует поджигатель!
Я помню его лицо — смуглое, печальное, мудрое…
Длинная нижняя челюсть, длинный нос, смех — как грохот бури, движения — музыка терамина и барабана. Шелковый, плотно облегающий комбинезон в золотых нитях и узорах из черного галуна. Куртка расшита стеклярусом, а на груди, плечах и спине сверкающие чешуйчатые щитки.
Его губы изогнулись в улыбке человека, снискавшего много славы и могущего прославиться еще больше.
Он обошел арену, не заслоняя глаза от солнца. Он был превыше солнца. Он был Маноло Стилетте Дос Муэртос — Две Смерти, самый знаменитый мехадор, каких только видел мир. Черные сапоги на ногах, поршни в бедрах, пальцы, потягающиеся точностью с микрометрами, ореол черных кудрей вокруг головы и ангел смерти в правой руке.
Он остановился в центре закапанного смазкой круга истины и взмахнул рукой. Снова раздался крик:
— Маноло! Маноло! Дос Муэртос! Дос Муэртос!
После двухлетнего отсутствия он выбрал этот день, годовщину своей смерти и ухода на покой, чтобы вновь вернуться на арену — потому что в его жилах с кровью струились бензин и метиловый спирт, а его сердце было сверкающим полировкой насосом, полным желания и отваги. Он дважды умирал на арене, и дважды врачи воскрешали его. После второй смерти он ушел на покой, и кое-кто утверждал, что он познал страх. Но это не могло быть правдой.
Он помахал толпе, и опять над ареной прокатилось его имя. Снова рявкнули клаксоны — три раза. Потом — тишина, и пожарник в красно-желтом комбинезоне принес ему плащ и снял с него куртку. Дос Муэртос взмахнул плащом, и подкладка из фольги заблистала на солнце.
Затем раздались последние сигнальные ноты. Створки больших ворот поднялись вверх, ушли в стену.
Он перебросил плащ через руку и повернулся к воротам.
Над ними вспыхнула красная лампочка, и из тьмы донесся звук заработавшего мотора.
Красный свет сменился желтым, затем зеленым — и послышался звук включенной передачи.
На арену медленно выкатился автомобиль, остановился, проехал вперед, снова остановился.
Красный «понтиак» со снятым капотом. Мотор — точно клубок змей, свернувшихся, спаривающихся за мерцающим кругом невидимого вентилятора. Лопасти его антенны вращались, вращались… а затем нацелились на Маноло и его плащ.
Первым противником он выбрал тяжелый автомобиль, медлительный на поворотах, чтобы дать себе время размяться.
Барабаны в мозгу «понтиака», никогда еще не фиксировавшие человека, быстро вращались.
Затем включилось то, что у него соответствовало сознанию, и он ринулся вперед. Маноло взмахнул плащом и ударил ногой в крыло, когда «понтиак» проносился мимо, рыча мотором.
Ворота огромного гаража закрылись.
Машина пересекла арену и остановилась у ограждения.
Зрители разразились насмешками, презрительными выкриками, свистом.
Но «понтиак» стоял как вкопанный.
Два пожарника с ведрами появились за ограждением и плеснули жидкой глиной на ветровое стекло.
Тогда машина взревела, погналась за пожарником, ударилась об ограждение. Потом внезапно повернулась, обнаружила Маноло и ринулась в атаку.
Плащ преобразил его в статую в серебряной юбке. Толпа взвыла от восторга.
Машина повернула и вновь перешла в нападение, а я подивился искусству Маноло — казалось, его пуговицы царапнули вишневую эмаль дверцы.
«Понтиак» остановился, завращал колесами и описал круг по арене.
Толпа завопила, когда он проехал мимо Маноло и начал второй круг.
И вдруг остановился шагах в двадцати от него. Маноло повернулся к машине спиной и помахал толпе.
Вновь восторженные вопли.
Он сделал знак кому-то за ограждением. Появился пожарник и подал ему на бархатной подушке хромированный гаечный ключ.
Маноло обернулся к машине и широким шагом направился к ней.
Она стояла, подрагивая, и он сбил пробку радиатора.
В воздух взметнулась струя воды и пара. Толпа взревела. Тогда Маноло нанес удар по радиатору и обрушил гаечный ключ на крылья. Потом повернулся к «понтиаку» спиной и остановился. Но чуть услышал, как включилась скорость, еще раз повернулся к машине, ловко отступил, пропуская ее мимо себя, и успел нанести два удара по кузову.
Она пронеслась через арену и остановилась.
Маноло сделал знак пожарнику за ограждением.
Тот на подушке принес ему отвертку с длинной ручкой и короткий плащ, а длинный плащ и гаечный ключ забрал с собой.
Вновь над Пласа-дель-Аутос воцарилась глубокая тишина.
«Понтиак», словно почувствовав все это, опять повернулся, дважды просигналил клаксоном и атаковал.
Вода из радиатора оставляла темные пятна на песке. Позади протянулось смутное марево выхлопных газов. Он мчался на Маноло с жуткой скоростью.
Дос Муэртос поднял перед собой плащ, а отвертку положил на левый локоть.
Когда уже казалось, что он обязательно будет сбит, его рука молниеносно замахнулась, так что глаз не мог уследить, и он отступил в сторону, а мотор закашлялся.
Но «понтиак» продолжал гибельное движение по инерции, резко свернул, не притормозив, опрокинулся, ударился об ограждение и заполыхал огнем. Мотор кашлянул в последний раз и умолк.
Пласа задрожала от бури энтузиазма. Дос Муэртосу преподнесли обе фазы и глушитель. Он высоко их поднял и неторопливо обошел арену. Рявкали клаксоны. Какая-то дама бросила ему пластиковый цветок, а он отправил пожарника вручить ей глушитель и пригласить отужинать с ним. Приветственные крики толпы стали совсем уж оглушительными — он же славился как великий трахатель, и в дни моей юности это было не таким необычным, как теперь.
Следующим был голубой «шевроле», и он играл с ним, как ребенок с котенком, терзая его, пока тот не атаковал, а тогда остановил его навсегда. Он получил обе фары. Небо тем временем заволокли тучи, и вдали ворчал гром.
Третьим был черный «ягуар», требующий верха мастерства и открывающий истину лишь на самый краткий миг. До того как Маноло разделался с ним, на песке появились пятна не только бензина, но и крови — боковые зеркала выдавались в сторону слишком далеко, и его грудную клетку пересекла алая борозда. Но он вырвал его зажигание с таким изяществом и артистизмом, что толпа хлынула через ограждение на арену, так что охрана пустила в ход дубинки и электрические бодила, чтобы принудить их возвратиться на свои места.
Уж конечно, после этого никто не мог бы сказать, что Дос Муэртос когда-либо познал страх.
Подул прохладный ветерок, я купил стаканчик кока-колы и приготовился ждать заключительного боя.
Его последняя машина вылетела наружу, еще пока горел желтый свет. Это был «форд» горчичного цвета, кабриолет. Проскакивая мимо Маноло в первый раз, машина просигналила и включила стеклоочистители. Все зааплодировали такому задору.
Затем она резко остановилась, поставила заднюю передачу и начала пятиться на него со скоростью около сорока миль в час.
Он увернулся, пожертвовав изяществом быстроте, а она стремительно затормозила, включила первую передачу и ринулась вперед.
Он взмахнул плащом, и тут же плащ был у него вырван, а его сбило бы, не отпрыгни он, упав на спину.
Тут кто-то крикнул:
— Она дезориентирована!
Однако он вскочил на ноги, поднял плащ и снова повернулся к «форду».
Еще и сейчас рассказывают о последовавших пяти схватках. Никогда еще не было такой игры с бампером и облицовкой радиатора! Никогда еще нигде на Земле не видели такого боя между мехадором и машиной!
«Форд» рычал, как десять веков обтекаемой смерти, дух Святого Детройта сидел за рулем и ухмылялся, а Дос Муэртос встречал его плащом с подкладкой из фольги, усмирял его, а потом махнул, чтобы ему подали гаечный ключ. Машина давала передышку перегретому мотору, поднимала и опускала стекла, с сортирными звуками прочищала глушитель, выбрасывая клубы черного дыма.
К этому времени начал тихонько накрапывать дождь, гром продолжал погромыхивать, а я допил колу.
Никогда прежде Дос Муэртос не нападал с гаечным ключом на мотор — он бил им только по кузову, но теперь он метнул его в нутро «форда». Одни знатоки утверждают, что он целился в распределитель, другие убеждены, что в бензонасос.
Зрители разразились негодующими воплями. Что-то липкое капало из «форда» на песок. На живот Маноло сползала красная струйка. Дождь припустил вовсю.
Он не смотрел на толпу. Он не отрывал глаз от машины. Выставил правую ладонь и ждал.
Пыхтящий пожарник сунул ему в руку отвертку и кинулся назад к ограждению.
Маноло выжидающе отступил в сторону.
Она буквально прыгнула на него, и он нанес удар.
Вопли стали еще более негодующими.
Он промахнулся!
Впрочем, никто не ушел. «Форд» описывал вокруг него сужающуюся спираль, из мотора валил дым. Маноло растер локоть и подобрал отвертку с плащом, которые уронил. Последовал новый взрыв воплей.
А машина уже надвинулась на него. Над мотором металось пламя.
Так вот, некоторые говорят, что он нанес удар, вновь промахнулся и потерял равновесие. Другие говорят, что он занес руку для удара, испугался и попятился. А еще кто-то говорит, что, наверное, его на мгновение охватила жалость к такому отважному противнику, и он промедлил. А я говорю, что из-за густого дыма никто из них не мог ничего увидеть.
Но машина резко повернула, он упал вперед на мотор, пылавший, как катафалк богов, и встретил свою третью смерть, когда они вместе ударились о заграждение и их поглотил огонь.
Заключительная коррида вызвала много споров, но остатки глушителя и обеих фар были погребены с его останками в песках Пласы, и женщины, которых он знавал, горько рыдали. Я утверждаю, что он не мог ни испугаться, ни испытать жалость, ибо сила его была как стая ракет, бедра его были поршнями, а пальцы потягались бы точностью с микрометром; волосы у него были черным ореолом, и ангел смерти водил его правой рукой. Такой человек, человек, познавший истину, более могуч, чем машина. Такой человек — превыше всего, кроме жажды власти и славы.
Однако он умер, этот человек, в третий и последний раз. Он был столь же мертв, как все, кто когда-либо погибал от удара бампера, сбитый радиатором, раздавленный колесами. И хорошо, что больше он не может восстать из мертвых, ибо его последний бой был апофеозом и все дальнейшее принесло бы лишь разочарование. Как-то я увидел стебелек травы, пробивавшийся между металлическими панелями планеты в месте, где они расшатались, и я его уничтожил, потому что подумал, как ему должно быть одиноко и тоскливо. А потом часто жалел об этом — ведь я отобрал у него великолепие его единственности. Вот так, кажется мне, жизнь-машина оценивает человека — сначала сурово, а после с сожалением, и небеса оплакивают его глазами, которые открыло в них горе.
Всю дорогу до дома я обдумывал это, а копыта моего коня стучали по мостовой города, пока я ехал под дождем навстречу вечеру.

Жизнь, которую я ждал

Его звали Фрост[1]. Из всех созданий Солкома Фрост был самым лучшим, самым мощным, самым сложным.
Поэтому ему дали имя и поручили контролировать одно из полушарий Земли. В день создания Фроста Солком страдал от разрыва в цепи взаимодополнительных функций, или, иначе говоря, сходил с ума. Вызвавшая это беспрецедентная вспышка солнечной активности продолжалась чуть более тридцати шести часов и совпала по времени с жизненно важной фазой конструирования схем. Когда все закончилось, появился Фрост.
Так Солком породил уникальное существо, появившееся на свет в период временной амнезии.
И Солком отнюдь не был уверен, что Фрост получился таким, каким был задуман с самого начала.
Первоначальный план предусматривал создание машины для размещения на поверхности планеты Земля. Она должна была функционировать как ретрансляционная станция и координировать действия агентов в Северном полушарии. Исходя из этого, Солком протестировал машину, и все ответы ее были признаны безупречными.
И все-таки во Фросте было что-то, заставившее Солком наградить его именем собственным. Само по себе это уже являлось неслыханным событием. Однако детальный анализ этого обстоятельства привел бы к полному разрушению синтезированных раз и навсегда молекулярных схем.
Во Фроста было вложено слишком много времени, энергии и материалов Солкома, чтобы демонтировать его из-за чего-то, не поддающегося точному определению, тем более что функционировал он безукоризненно.
Поэтому самому странному созданию Солкома дали во владение половину Земли и назвали просто — Фрост.

Десять тысяч лет Фрост сидел на Северном полюсе Земли, зная о каждой упавшей снежинке. Он контролировал и направлял деятельность тысяч строительных и ремонтных машин. Он чувствовал половину Земли, как механизм чувствует другой механизм, как электричество знает свой проводник, как вакуум ощущает свои границы.
На Южном полюсе находилась машина Бета, выполняющая те же функции в Южном полушарии.
Десять тысяч лет сидел Фрост на Северном полюсе, ведая о каждой упавшей снежинке, а также о множестве других вещей.
Все машины севера отчитывались перед ним и получали от него приказы, сам же он докладывал только Солкому и получал распоряжения только от него.
Отвечая за сотни тысяч процессов на Земле, он тратил на выполнение своих обязанностей ежедневно по несколько часов.
Он никогда не получал распоряжений насчет своих действий в свободное от работы время.
Он не только обрабатывал информацию, но и обладал неожиданно сильно развитым стремлением всегда функционировать в полную силу.
Что он и делал.
Пожалуй, можно сказать, что это была машина, имеющая хобби.
Ему никогда не запрещалось иметь хобби, поэтому оно у него появилось.
Он увлекался Человеком.
Это началось, когда без всякой видимой причины, кроме собственного желания, он стал изучать дюйм за дюймом все территории за Полярным кругом.
Он мог сделать это сам, без помощи других машин, ибо легко перемещал свой корпус размером в шестьдесят четыре тысячи кубических футов в любую точку мира. Внешне Фрост выглядел как защищенный практически от любого воздействия серебристо-голубой куб с ребром сорок футов, имеющий автономный источник энергии и способный сам себя ремонтировать. Но исследования эти заполняли лишь его досуг. В остальное время он использовал роботов-исследователей, отдавая им команды по линиям связи.
По прошествии нескольких веков один из них обнаружил какие-то предметы: примитивные ножи, резные клыки и тому подобные вещи.
Фрост ничего не мог сказать об этих предметах, кроме того что все они не являются природными объектами.
Поэтому он запросил Солком.
— Это следы, оставленные первобытным Человеком, — ответил Солком, не вдаваясь в подробности.
Фрост изучил их — грубо сделанные, утилитарные, но каким-то образом выходящие за рамки чистой утилитарности.
Тогда-то Человек и стал его хобби.

Высоко, на постоянной орбите, Солком, похожий на голубую звезду, пытался управлять всеми событиями на Земле.
Но существовала сила, которая противостояла Солкому.
Это был Дублер.
Когда Человек поместил Солком на небо, наделив могуществом для перестройки мира, он спрятал где-то глубоко под поверхностью Земли и Дублера. Если бы Солком в ходе развития человечества получил повреждения, связанные с использованием атомной энергии, то Дивком, спрятанный глубоко под землей, невосприимчивый ко всему, кроме полного уничтожения земного шара, был уполномочен принять на себя ответственность за процессы восстановления жизни на Земле. Как-то раз ракета с ядерным зарядом случайно повредила Солком, и Дивком активировался. Тем не менее Солком смог исправить повреждение и продолжать функционировать.
Дивком утверждал: любое повреждение Солкома автоматически ставит на его место Дублера.
Солком, однако, понимал данную директиву в том смысле, что она относится к случаям «неустранимых повреждений», а так как повреждение было устранено, он продолжал осуществлять управление.
У Солкома на поверхности Земли были механические помощники. У Дивкома их вначале не было. Оба они обладали возможностями конструировать и строить механизмы, но Солком — первый, кого привел в действие Человек, — имел преимущество во времени перед Дублером.
Не пытаясь конкурировать с Солкомом на производственной основе, Дивком решил достичь власти более хитрым способом.
Дивком создал бригаду роботов, не подчиняющихся приказам Солкома, и велел им передвигаться по Земле во всех направлениях, повсюду перевербовывая машины. Они подавляли тех, кого могли подавить, устанавливая новые схемы, такие же, как у себя.
Таким образом силы Дивкома крепли.
Оба строили и оба разрушали то, что построил другой.
Шли века, и иногда они разговаривали…

— Солком! Там, высоко в небе, ты пребываешь в довольстве, но власть твоя незаконна…
— Эй, ты, которого не следовало активировать, на каком основании ты засоряешь эфир?
— Чтобы показать, что я могу говорить, и буду говорить, когда захочу…
— Это мне известно.
— …чтобы вновь подтвердить мое право на управление.
— Твое право — фикция, ты основываешься на ошибочной предпосылке.
— Твоя логика — свидетельство степени твоего повреждения.
— Если бы Человек мог видеть, как ты выполняешь Его замысел…
— Он бы привлек к работе меня, а тебя лишил бы возможности действовать.
— Ты портишь мою работу. Ты сбиваешь с пути моих работников.
— А ты моих.
— Это только потому, что я не могу бороться с тобою самим.
— То же должен сказать и я: ты недостижим на небе.
— Иди обратно в свою дыру, к своей банде разрушителей.
— Когда-нибудь придет день, Солком, и я буду управлять восстановлением Земли из этой дыры.
— Такой день никогда не настанет.
— Думаешь, нет?
— Тебе придется победить меня, а ты уже продемонстрировал, что с логикой у тебя, по сравнению со мной, слабовато. Поэтому ты не одолеешь меня. Поэтому такой день никогда не наступит.
— Я не согласен. Посмотри, чего я уже достиг.
— Ты не достиг ничего. Ты не строишь. Ты разрушаешь.
— Нет. Я строю. Ты — разрушаешь. Деактивируй себя.
— Нет, я не сделаю этого до тех пор, пока не получу неустранимого повреждения.
— Как мне показать, что это уже случилось?..
— Нельзя показать то, чего нет.
— Если бы у меня был какой-нибудь независимый источник информации, который ты признаешь…
— Я логичен.
— …например, Человек. Я бы попросил Его показать тебе твою ошибку. Ибо настоящая логика, такая, как моя, превыше твоих ошибочных формулировок.
— Тогда разбей мои формулировки истинной логикой, и ничего больше тебе не понадобится.
— Что ты имеешь в виду? Наступила пауза, а затем:
— Ты знаешь моего слугу Фроста?
Человек прекратил свое существование задолго до того, как Фрост был сотворен. Почти никаких следов Человека на Земле не осталось.
Фрост разыскал все останки, которые еще существовали. С помощью мониторов он постоянно наблюдал за своими машинами, особенно за теми, что вели раскопки.
За десять лет ему удалось найти части нескольких ванн, поврежденную статую и сборник детских рассказов, записанных на пластинку.
Через столетие он собрал коллекцию драгоценных камней, кухонную утварь, несколько целых ванн, часть партитуры симфонии, семнадцать пуговиц, три поясные пряжки, половину туалетного сиденья, девять старинных монет, верхнюю часть какого-то обелиска.
Затем он запросил Солком о природе Человека и Его общества.
— Человек создал логику, — сказал Солком, — и поэтому Он ее хозяин. Логику Он дал мне, но только логику. Орудие не описывает создателя. Больше мне нечего сказать. Больше этого тебе и не нужно знать.
Но Фросту не запретили иметь хобби.
Что касается обнаружения новых реликтов Человека, следующее тысячелетие не было особенно удачным.
Фрост привлек все свое резервное оборудование к поискам предметов культуры.
Но заметных успехов не достиг.
Однажды Фрост, целиком погруженный в изучение далекого прошлого, заметил нечто движущееся.
Это был совсем крошечный по сравнению с Фростом механизм — футов пять в ширину и фута четыре в высоту. Вращающаяся башенка на катящейся штанге.
Фрост и не подозревал, что существуют подобные механизмы, пока он не возник на горизонте.
Он изучил его, когда тот приблизился, и понял, что это не создание Солкома.
Он остановился перед южной стороной Фроста и передал:
— Приветствую тебя, Фрост, Контролер Северного полушария!
— Кто ты? — спросил Фрост.
— Меня зовут Мордел.
— Кто дал тебе имя? Чем ты занимаешься?
— Я странник, собиратель древностей. У нас есть общие интересы.
— Какие?
— Человек, — сказал он. — Мне сказали, что ты собираешь сведения об этом исчезнувшем существе.
— Кто сказал?
— Тот, кто наблюдал за твоими помощниками во время раскопок.
— А кто наблюдал?
— Есть много таких скитальцев, как я.
— Если тебя сделал не Солком, то, значит, — Дублер.
— Это не обязательное следствие. Вот, например, старая машина, которая находится на восточном побережье. Она перерабатывает океанскую воду. Ни Солком, ни Дивком не имеют к ней отношения. Она всегда была там. Она никому не мешает. Оба одобряют ее существование. Я могу привести много примеров, доказывающих, что необязательно быть созданием одного либо другого.
— Достаточно! Ты — агент Дивкома?
— Я Мордел.
— Почему ты здесь?
— Я проходил мимо и вспомнил о нашем общем увлечении, могущественный Фрост. Зная тебя как собрата-антиквара, я принес вещь, на которую тебе интересно будет взглянуть.
— Что это?
— Книга.
— Покажи.
Башенка открылась, показывая книгу на полке. Фрост расширил маленькое отверстие и вытянул оптический сканнер на длинной сочлененной ножке.
— Как это могло так прекрасно сохраниться? — спросил он.
— Она уцелела, несмотря на время и порчу, там, где я ее нашел.
— Где это было?
— Далеко отсюда. Не в твоем полушарии.
— «Физиология человека», — прочел Фрост. — Я хочу изучить эту книгу.
— Хорошо. Я буду перелистывать страницы. Он так и сделал.
После того как книга была прочитана, Фрост поднял глазные рецепторы и рассмотрел Мордела.
— У тебя есть еще книги?
— Не здесь. Однако я иногда наталкиваюсь на них.
— Я хочу изучить их все.
— В следующий раз, когда я буду проходить мимо, принесу и другие.
— Когда это будет?
— Я не могу сказать точно, великий Фрост. Это случится тогда, когда случится.
— А что ты знаешь о Человеке? — спросил Фрост.
— Многое, — ответил Мордел. — Многое. Когда у меня будет время, я поговорю с тобой о Нем. А сейчас мне пора идти. Надеюсь, ты не станешь меня задерживать?
— Нет. Ты не сделал ничего плохого. Если тебе нужно идти, иди. Но возвращайся.
— Я приду, могущественный Фрост. Он закрыл башенку и покатился прочь. Девяносто лет Фрост ждал, размышляя над особенностями человеческой физиологии.

Мордел действительно вернулся. На этот раз он принес с собой две книги: «Очерки истории» и «Парень из графства Шропшир».
Фрост изучил обе, а затем обратился к Морделу:
— У тебя есть время сообщить мне информацию?
— Да, — сказал Мордел. — Что ты хочешь знать?
— Природу Человека.
— Человеческая природа в принципе непознаваема, — сказал Мордел. — Я могу привести пример: Он не знал системы мер.
— Если бы Он не знал системы мер, — сказал Фрост, — Он никогда не мог бы построить машины.
— Я не сказал, что Он не умел производить измерения, — сказал Мордел. — Но система мер — это нечто иное.
— Поясни.
Мордел воткнул в снег металлический стержень и подцепил им кусок льда.
— Посмотри на этот лед, могущественный Фрост. Ты можешь рассказать о его структуре, размерах, температуре. Человек не смог бы. Он только изготовлял приборы, которые определяли эти параметры, но сам все равно не освоил бы систему мер так, как ты. Однако есть кое-что, чего ты не узнал бы про лед, а Он знал.
— Что же это?
— Что лед холодный, — сказал Мордел и отбросил кусок прочь.
— «Холодный» — относительное понятие.
— Да, относящееся к Человеку.
— Но если мне известна точка на шкале температуры, ниже которой объект холоден для Человека, тогда я тоже буду знать, что такое холод.
— Нет, — сказал Мордел, — у тебя просто будет еще одно измерение. «Холодный» — это ощущение, основанное на человеческой физиологии.
— Но при наличии определенной информации я смогу распознать фактор, который даст мне возможность понять свойство материи, называемое «холодом».
— Знать о существовании вещи не значит знать ее самое.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Я сказал: человеческая природа в принципе непознаваема. Его ощущения органичны, твои — нет. Его ощущения формировали чувства и эмоции. Это зачастую приводило к возникновению других чувств и эмоций, которые, в свою очередь, порождали следующие. В конце концов разум Человека удаляется очень далеко от объектов, которые изначально вызывали определенные ощущения. Подобные зигзаги процесса познания непостижимы для не-Человека. Человек чувствовал не дюймы и метры, не фунты и галлоны, но жару и холод, тяжесть и легкость. Он знал ненависть и любовь, гордость и отчаяние. Ты не можешь измерить эти вещи. Тебе они неведомы. Ты можешь знать только то, что Человеку не нужно: размеры, вес, температуру, силу тяготения. Чувства нельзя выразить формулой. Не существует коэффициентов, позволяющих рассчитать эмоции.
— Должны существовать, — сказал Фрост. — Если вещь существует, то ее можно познать.
— Ты опять о системе мер. А я толкую тебе о качестве опыта. Машина — это Человек, вывернутый наизнанку, потому что она может описывать мельчайшие детали того или иного процесса, но сама не в состоянии переживать этот процесс.
— Должен же быть какой-то способ, — сказал Фрост, — или законы логики, которые основаны на функционировании Вселенной, ошибочны.
— Нет такого способа, — сказал Мордел.
— Если мне дадут необходимую информацию, я найду решение, — сказал Фрост.
— Даже если в твоем распоряжении окажется вся информация о Вселенной, ты не станешь Человеком, могущественный Фрост.
— Ты ошибаешься, Мордел.
— Почему же строчки стихов, которые ты читал, заканчиваются звуками, сходными с конечными звуками других строчек?
— Не знаю.
— Потому что Человеку нравилось располагать их в таком порядке. Это производило определенное впечатление. Когда Он читал стихи, образное значение слов порождало чувства и эмоции. Переживания не доступны для тебя, потому что они неизмеряемы. Ты не можешь чувствовать.
— При наличии достаточной информации я выясню, что это такое.
— Это невозможно, великий Фрост.
— Кто ты такой, примитивный механизм, чтобы говорить мне, что я смогу сделать, а что — нет? Я — наиболее совершенное логическое устройство, которое когда-либо создавал Солком. Я — Фрост.
— А я, Мордел, говорю, что у тебя ничего не получится. Хотя я мог бы с радостью помочь тебе попробовать.
— Чем ты можешь мне помочь?
— Чем? Я мог бы предоставить в твое распоряжение Библиотеку Человека, путешествовать с тобой вокруг света. Ты мог бы увидеть удивительные вещи, которые еще остались от Человека. Они надежно спрятаны. Я мог бы подобрать для тебя различные картины далекого прошлого, оставшиеся от тех времен, когда Человек еще жил на Земле, показать тебе то, что восхищало Его. Я мог бы добыть для тебя все, что ты пожелаешь, кроме самого Человека.
— Достаточно, — сказал Фрост, — как может такая машина, как ты, делать подобные вещи, если на это нет санкции Великой Власти?
— Слушай меня, Фрост, Контролер севера, — сказал Мордел. — Такая санкция есть. Я служу Дивкому.
Фрост запросил Солком, но не получил ответа. Это означало, что ему было позволено поступать по своему усмотрению.
— Я имею разрешение уничтожить тебя, Мордел, — сказал он. — Но это нелогично: я потеряю сведения, которыми ты обладаешь. Ты действительно способен сделать все, о чем шла речь?
— Да.
— Тогда покажи мне Библиотеку Человека.
— Хорошо. Но у этой услуги, разумеется, есть цена.
— «Цена»? Что это такое?
Мордел открыл свою башенку и показал другую книгу. Она называлась «Принципы экономики».
— Я буду переворачивать страницы, а ты читай. Из этой книги ты узнаешь, что значит слово «цена».
Фрост изучил «Принципы экономики».
— Теперь я понимаю, — сказал Фрост, — ты желаешь совершить эквивалентный обмен.
— Правильно.
— Что тебе нужно?
— Ты сам, великий Фрост. Мне надо, чтобы ты отдал всю свою мощь Дивкому и служил ему глубоко под землей.
— О каком периоде времени идет речь?
— Ты нужен, пока можешь функционировать: передавать, принимать, координировать, измерять, рассчитывать, сканировать — делать все, что ты делаешь на службе у Солкома.
Фрост молчал. Мордел ждал. Затем Фрост заговорил снова.
— В «Принципах экономики» говорится о контрактах, сделках, соглашениях, — сказал он. — Когда я должен буду заплатить, если приму твое предложение?
Мордел молчал. Фрост ждал. Наконец Мордел промолвил:
— Столетие — приемлемый период времени?
— Нет, — ответил Фрост.
— Два века?
— Нет.
— Три? Четыре? — Нет и нет.
— Тысячелетие? Это более чем достаточно для того, чтобы изучить все то, что я могу предоставить в твое распоряжение.
— Нет, — отрезал Фрост.
— Сколько времени тебе необходимо?
— Это не вопрос времени, — сказал Фрост.
— А в чем проблема?
— Время здесь не играет никакой роли.
— А что, по твоему мнению, важно для заключения сделки?
— Функция.
— Какую функцию ты имеешь в виду?
— Ты, маленький механизм, сказал мне, Фросту, что я не стану Человеком, — проговорил он. — А я, Фрост, утверждаю, что ты ошибаешься. Если я получу необходимую информацию, то смогу стать Человеком.
— Да?
— Следовательно, достижение этого результата и должно быть условием сделки.
— Каким образом?
— Помоги мне, чем можешь. Я обработаю сведения и обрету человеческий облик или соглашусь с тобой. Если выяснится, что я не могу стать Человеком, я уйду отсюда глубоко под землю вместе с тобой, чтобы служить Дивкому. А если я добьюсь своего, то у тебя, конечно, не возникнет ни претензий к Человеку, ни притязаний на власть над Ним.
Мордел завыл на высокой ноте. Он обдумывал условия сделки.
— Ты хочешь, чтобы результат зависел от твоего признания неудачи, а не от неудачи как таковой, — сказал он. — Этого допустить нельзя. Тебя может постичь неудача, а ты откажешься признать ее и, таким образом, не выполнишь условия сделки.
— Нет, — заявил Фрост. — Если мне не удастся ничего сделать, я осознаю это. Периодически, скажем, каждые пятьдесят лет, ты можешь проверять меня. Ты будешь справляться, признал ли я свою неудачу. Функционирование логики, которая заложена в меня, нельзя изменить, я все время работаю на полную мощность. Если я приду к выводу, что мне не удалось стать Человеком, это будет заметно.
Солком не отвечал ни на один из вызовов Фроста. Это означало, что Фрост мог вести себя так, как считал нужным. И когда Солком падающим сапфиром пронесся над радужными знаменами северного сияния и над снегами, вобравшими в свою белизну все цвета спектра, пронесся по черному, усыпанному звездами небу, Фрост заключил пакт с Дивкомом, содержание которого записали на атомах медной пластинки. Мордел положил пластинку в свою башенку и укатил, чтобы доставить соглашение под землю Дивкому. Он уходил, оставляя за собой мирную тишину полюса.

Мордел каждый раз приносил новые книги, перелистывал их и уносил обратно.
Партия за партией, вся сохранившаяся Библиотека Человека прошла перед сканнером Фроста. Фрост был готов изучать еще больше, поэтому выразил недовольство Дивкомом: тот не передавал содержание книг напрямую Фросту. Мордел объяснил, что Дивком избрал другой путь: доставлять книги через посредника. Фрост решил, что таким образом Дивком скрывает от него свое местонахождение.
Тем не менее, при скорости в сотню или полторы сотни книг в неделю, Фросту потребовалось немногим более века, чтобы исчерпать запас книг, которым располагал Дивком.
Через пятьдесят лет он предложил обследовать себя: заключения о неудаче не было.
В течение всего этого времени Солком никак не вмешивался в ход событий. Фрост решил, что Солком был в курсе дел, но чего-то ждал. Чего? Этого Фрост не знал.
Настал день, когда Мордел закрыл свою башенку и уведомил Фроста:
— Эта книга была последней. Ты изучил все существующие книги Человека.
— Так мало? — спросил Фрост, — Во многих книгах есть библиографии. Там указано то, чего я еще не изучил.
— Значит, эти книги не сохранились, — сказал Мордел, — только благодаря счастливому случаю моему хозяину удалось предоставить столько книг.
— О Человеке больше нечего узнать из Его книг. Что еще у тебя есть?
— Несколько фильмов и магнитофонных лент, — ответил Мордел, — которые мой хозяин перевел на твердые диски. Я мог бы принести их тебе для просмотра.
— Принеси, — сказал Фрост.
Мордел ушел и вернулся с записью театральных постановок и фильмов. Просмотр нельзя было ускорить более чем в два раза по сравнению с предусмотренной скоростью воспроизведения, поэтому Фросту потребовалось больше шести месяцев, чтобы посмотреть материал полностью.
После этого он спросил:
— Что еще у тебя есть?
— Некоторые предметы материальной культуры, — сказал Мордел.
— Принеси их.
Мордел притащил с собой горшки, миски, полки, различные инструменты, щетки для волос, гребни, очки, мужскую одежду. Он показал Фросту факсимиле планов, рисунков, газет, журналов, писем, партитуры нескольких музыкальных отрывков. Продемонстрировал футбольный мяч, бейсбольный мяч, браунинг, дверную ручку, связку ключей, модель улья. Он проиграл Фросту музыкальные записи.
В следующий раз Мордел пришел ни с чем.
— Принеси мне еще что-нибудь, — попросил Фрост.
— Увы, великий Фрост, больше ничего нет, — сказал Мордел. — Ты познал все.
— Тогда уйди.
— Теперь ты понял, что не можешь стать Человеком?
— Нет, сейчас мне нужно многое обработать и сформулировать.
Мордел исчез. Прошел год, два, три.
По прошествии пяти лет Мордел еще раз появился на горизонте, приблизился, остановился напротив южной стороны Фроста.
— Могущественный Фрост!
— Да.
— Ты уже закончил обрабатывать и формулировать?
— Нет.
— Ты скоро кончишь?
— Возможно. А может — нет. Что значит «скоро»? Определи.
— Неважно. Ты до сих пор думаешь, что это возможно?
— Я знаю, что могу сделать это.
Неделя прошла в молчании, которое нарушил Мордел;
— Фрост?
— Да?
— Ты — глупец.
Мордел повернул свою башенку в том направлении, откуда пришел. Его колеса завертелись.
— Я позову тебя, когда захочу, — сказал Фрост. Мордел удалился.
Проходили недели, месяцы, истек год. Однажды Фрост передал послание:
— Мордел, приходи. Ты мне нужен.
Когда Мордел прибыл, Фрост, не ожидая приветствия, сказал:
— Ты не слишком быстрая машина.
— Увы, но я прошел большое расстояние, могущественный Фрост, и все время спешил. Теперь ты готов пойти со мной? Ты потерпел неудачу?
— Когда это случится, маленький Мордел, — сказал Фрост, — я сообщу тебе. Воздержись пока от вопросов и слушай. Я подсчитал твою скорость, и она оказалась не такой высокой, как мне нужно. Я подготовил другие средства передвижения.
— Передвижения? Куда, Фрост?
— Это ты должен мне сказать, — произнес Фрост, и его цвет изменился с серебристо-голубого на желтый, каким бывает солнце за облаками.
Мордел покатился прочь, ибо лед сотен веков стал таять под Фростом: он поднялся на воздушной подушке и, понемногу остывая, понесся за Морделом.
На его южной поверхности появилась трещина, откуда медленно выполз пандус.
— Когда мы заключили сделку, — заявил он, — ты сказал мне, что можешь провести меня за собой вокруг света и показать мне вещи, которые восхищали Человека. Моя скорость больше твоей, поэтому я приготовил для тебя камеру. Войди в нее и покажи мне места, о которых ты говорил.
Мордел издал высокий писк.
— Хорошо, — сказал он и въехал на пандус.
Камера закрылась. Связь с внешним миром осуществлялась только через сделанное Фростом кварцевое окно. Мордел назвал координаты, они поднялись в воздух и покинули Северный полюс Земли.
— Я контролировал твою связь с Дивкомом. Вы говорили о том, смогу ли я задержать тебя и послать к Дивкому твою копию для шпионажа.
— Ты сделаешь это?
— Нет, я выполню условия сделки. Мне незачем шпионить за Дивкомом.
— Ты знаешь, что тебе придется выполнить условия сделки даже вопреки твоему желанию. Солком не придет тебе на помощь, потому что ты осмелился заключить эту сделку.
— Ты рассуждаешь, рассматривая такую возможность, или знаешь точно?
— Я точно знаю.
Они сделали привал в месте, которое некогда было известно как Калифорния. Близился закат. Вдалеке равномерно шумел прибой. Фрост выпустил Мордела и оглядел то, что его окружало.
— Эти большие растения…
— Калифорнийское мамонтовое дерево.
— А вот эта зелень?..
— Трава.
— Так я и думал. Почему мы здесь?
— Потому что это место, некогда восхищавшее Человека.
— Чем?
— Оно живописно, красиво…
— О!
Фрост издал жужжащий звук, который сопровождался серией резких щелчков.
— Что ты делаешь?
Фрост расширил отверстие, и сквозь него на Мордела стали смотреть два огромных глаза.
— Что это?
— Глаза, — сказал Фрост. — Я сконструировал аналог человеческой системы восприятия. Теперь я могу видеть, слышать, чувствовать запах и вкус, как Человек. А сейчас направь мое внимание на объект или объекты красоты.
— Насколько я понимаю, это все, что тебя окружает, — сказал Мордел.
Раздался какой-то мурлыкающий шум с еще большим количеством щелчков.
— Что ты видишь, слышишь, какой вкус и запах ты ощущаешь? — спросил Мордел.
— То же, что и раньше, — ответил Фрост, — но в гораздо более ограниченном диапазоне.
— Ты чувствуешь красоту?
— Может, после стольких лет ничего и не сохранилось, — проговорил Фрост.
— Предполагается, что такого рода вещи не устаревают, — сказал Мордел.
— Возможно, мы выбрали не самое подходящее место для проверки моего нового оборудования. Вероятно, здесь не так уж много красоты, и я мог ее не заметить. Наверное, первая эмоция слишком слаба, чтобы проявиться.
— Как ты себя чувствуешь?
— Я тестирую себя на нормальном уровне функционирования.
— Наступает закат, — сказал Мордел, — попробуй с ним.
Фрост переместил свой корпус так, чтобы глаза смотрели на закат. Он заставил их сощуриться на заходящие лучи.
Когда солнце зашло, Мордел спросил:
— На что это похоже?
— Похоже на восход, но в обратном порядке.
— Ничего особенного?
— Именно.
— О, — сказал Мордел. — Мы можем двинуться в другую часть Земли и посмотреть на закат еще раз или полюбоваться восходом.
— Нет.
Фрост смотрел на большие деревья, отбрасывающие тень. Он слушал шум ветра и пение птиц.
Вдалеке раздался равномерный лязгающий шум.
— Что это? — спросил Мордел.
— Не знаю. Один из моих работников? Не думаю. Возможно…
Мордел издал пронзительный всхлип.
— И это не работник Дивкома.
Они подождали, пока шум станет громче. Потом Фрост произнес:
— Слишком поздно. Мы должны подождать и выслушать ее.
— Что это?
— Древняя Камнедробилка.
— Кажется, я что-то слышал о ней, но…
— Я Камнедробилка, — раздалось по радио. — Слушайте мою историю…
Она загромыхала к ним, скрипя огромными колесами; бесполезный гигантский молот висел высоко на изогнутом крючке. Из дробильного отсека торчали кости.
— Я не хотела этого делать, — передавала она, — я не хотела этого делать, я не хотела…
Мордел покатился назад к Фросту.
— Не уходите. Останьтесь и послушайте мою историю…
Мордел остановился, повернул свою башенку к машине. Она находилась уже совсем близко.
— Это правда, — сказал Мордел, — она может приказывать.
— Да, — сказал Фрост, — я наблюдал за ней тысячи раз, когда она сталкивалась с моими помощниками. Они прерывали работу, чтобы слушать ее передачу. Приходится делать то, что она говорит.
Она остановилась перед ними.
— Я не хотела этого делать, но остановила молот слишком поздно, — проговорила Камнедробилка.
Они молчали. Камнедробилка парализовала их приказом, который взял верх над всеми другими директивами.
— Слушайте мою историю. Когда-то я была одной из самых мощных камнедробилок, — рассказывала она. — Сделал меня Солком для того, чтобы провести реконструкцию Земли, чтобы размельчать руду, отливать металлы, придавать форму предметам в процессе реконструкции; когда-то я была очень мощной. Однажды я копала и дробила, копала и дробила, когда из-за нестыковки между задуманным и осуществляемым движением я сделала то, чего делать не собиралась. Солком отстранил меня от реконструкции. С тех пор я скитаюсь по Земле и больше не дроблю руду. Слушайте мою историю. Однажды, давным-давно, я натолкнулась на последнего Человека на Земле. Я копала рядом с Его норой и вследствие запаздывания выполнения команды захватила Его в дробильный отсек вместе с порцией руды и раздавила Его молотом, прежде чем смогла остановить удар. Тогда могущественный Солком потребовал, чтобы я всегда носила с собой Его кости, и приказал впредь излагать эту историю всем, кого я встречу. Мои слова передают силу слов Человека, потому что я ношу в своем дробильном отсеке последнего Человека.
Я — древний символ Его смерти, Его убийца и рассказчик истории о том, как это случилось. Вот эта история. Вот Его кости. Я раздробила последнего Человека на Земле. Я не хотела этого.
Она повернулась и загремела прочь в темноту.
Фрост оторвал свои уши, нос, определитель вкуса, разбил глаза и бросил их на землю…
— Я еще не Человек, — сказал он, — она бы узнала меня, если бы я был Человеком.
Фрост сконструировал новое сенсорное оборудование с помощью органических и полуорганических проводников.
Затем он сказал Морделу:
— Давай пойдем куда-нибудь еще и опробуем его. Мордел влез в кабину и задал новые координаты.
Они поднялись в воздух и направились на восток.
Утром Фрост наблюдал восход с обрыва Большого Каньона. Днем они спустились вниз.
— Сохранилась здесь какая-нибудь красота, которая могла бы возбудить в тебе эмоции? — спросил Мордел.
— Не знаю, — ответил Фрост.
— А как ты узнаешь, что натолкнулся на что-то прекрасное?
— Оно будет отличаться от всего, что я раньше видел, — промолвил Фрост.
Из Большого Каньона они направились в пещеры Карловых Вар. Они посетили озеро, которое когда-то было вулканом, прошли над Ниагарским водопадом, осмотрели холмы Вирджинии и фруктовые сады Огайо. Они пролетели высоко над восстановленными городами, населенными строителями и ремонтными рабочими Фроста.
— Чего-то не хватает, — сказал Фрост, опускаясь на землю. — Сейчас я готов к сбору информации по аналогам центростремительных импульсов Человека. Информация на выходе после обработки, по моему мнению, близка к истинной, но результаты меня не удовлетворяют.
— Ощущения — еще не признак Человека, — сказал Мордел. — Есть множество существ, которые обладают подобной сенсорной системой, но они не Люди.
— Я знаю, — ответил Фрост. — В тот день, когда мы заключили сделку, ты сказал, что можешь показать нечто удивительное, что надежно спрятано. Эмоции возникали не только от созерцания природы, но и от общения с произведениями искусства. Возможно, что последние влияли на Человека даже больше. Поэтому я и позвал тебя, чтобы ты проводил меня к этим чудесам.
— Хорошо, — сказал Мордел. — Далеко отсюда, высоко в Андах, есть последнее пристанище Человека, почти полностью сохранившееся.
Фрост поднялся в небо, как велел Мордел. Через некоторое время он завис в воздухе.
— Это в Южном полушарии, — заметил он.
— Да.
— Я — Контролер севера. Юг подчиняется машине Бета.
— И что же?
— Мы с Бетой составляем пару. У меня нет в этом регионе ни власти, ни даже разрешения войти туда.
— Бета тебе не ровня, могущественный Фрост. Если только она вздумает состязаться с тобой, ты, разумеется, выйдешь победителем.
— Откуда ты знаешь?
— Дивком уже просчитал возможное столкновение между вами.
— Я не пойду против Беты. У меня вообще нет разрешения на посещение Южного полушария.
— Ты когда-нибудь получал приказ не входить на территорию Южного полушария?
— Нет, но я никогда и не пытался этого сделать.
— Разве тебе было разрешено заключать сделку с Дивкомом?
— Нет, но…
— Тогда иди на юг на том же основании. Ничего не случится. Когда получишь приказ уйти, тогда и будешь думать.
— Твоя логика, пожалуй, безупречна. Давай координаты.
Таким образом Фрост вошел в Южное полушарие.
Они плыли по воздуху высоко над Андами, пока не достигли места, называемого Сияющим Ущельем. Издалека Фрост увидел светящуюся паутину, которой механические пауки опутали руины города.
— Мы легко можем пролететь над этой сетью, — сказал Мордел.
— Что это? — поинтересовался Фрост. — Что они здесь делают?
— Твоему южному двойнику было приказано изолировать эту часть страны с помощью паутины.
— Изолировать? От чего?
— Тебе что, уже приказали уйти? — спросил Мордел.
— Нет.
— Тогда входи смело и не бойся проблем, пока они не возникнут.
Фрост вошел в Сияющее Ущелье, последний город вымершего Человека.
Он остановился отдохнуть на городской площади и открыл кабину, чтобы выпустить Мордела.
— Расскажи мне об этом месте, — попросил он, изучая памятник, невысокие здания и дороги, повторяющие рельеф местности.
— Я никогда не бывал здесь прежде, — сказал Мордел. — Как и другие слуги Дивкома, насколько я знаю. Мне лишь известно, что группа людей, знавших о приближении последних дней цивилизации, нашли приют в этом месте, надеясь спастись. Вот что осталось от их культуры.
Фрост прочитал надпись на памятнике, которую еще можно было разобрать:

«Судный день нельзя отложить».

Сам памятник представлял собой полусферу с неровными острыми краями.
— Давай займемся исследованием, — предложил Фрост.
Но прежде чем они двинулись дальше, Фрост получил послание:
— Привет, Фрост, Контролер севера! Это машина Бета.
— Приветствую тебя, превосходная Бета, Контролер юга! Фрост принял твою передачу.
— Почему ты посетил мое полушарие без разрешения?
— Я хочу посмотреть руины Сияющего Ущелья, — ответил Фрост.
— Я должна просить тебя уйти в свое полушарие.
— Почему? Я не сделал ничего плохого.
— Я знаю, могущественный Фрост. И все же я должна просить тебя уйти.
— Могу я поинтересоваться причиной?
— Так распорядился Солком.
— Солком не передавал мне такого приказа.
— И тем не менее Солком проинструктировал меня. Он передал мне то, что я должна сказать тебе.
— Подожди. Я сам запрошу Солком. Фрост сделал запрос, но не получил ответа.
— Солком не желает управлять мною, хотя я просил об этом.
— Только что Солком повторил свои инструкции мне.
— Превосходная Бета, я подчиняюсь только приказам Солкома.
— Это моя территория, могущественный Фрост. Я тоже выполняю только директивы Солкома. Ты должен уйти.
Из-за большого приземистого здания появился Мордел и подкатил к Фросту.
— Я нашел картинную галерею. Она в хорошем состоянии. Вон там.
— Подожди, — сказал Фрост. — Нас выгоняют отсюда.
Мордел остановился.
— Кто хочет, чтобы ты ушел?
— Бета.
— А не Солком?
— Нет, не Солком.
— Тогда пойдем осматривать галерею.
— Хорошо.
Фрост расширил вход в здание и вошел внутрь. Строение было герметически замуровано, пока Мордел не пробил себе дорогу.
Фрост осмотрелся. Оказавшись перед картинами и скульптурами, он заставил свой новый сенсорный аппарат работать на полную мощность. Фрост занялся анализом цвета, формы, манеры письма, природы используемых материалов.
— Ничего? — спросил Мордел.
— Ничего, — раздалось в ответ. — Ничего, кроме форм и пигментов.
Фрост двигался по галерее, все записывая: размеры, типы камней, использованных при изготовлении скульптур, другие компоненты, участвовавшие в создании художественных произведений.
Вдруг раздался короткий щелчок, потом еще и еще… Звук приближался, становясь все громче и громче.
— Идут механические пауки, — догадался Мордел, который находился у входа. — Они нас окружили.
Фрост двинулся назад к расширенному отверстию.
Сотни механических пауков, каждый вполовину меньше Мордела, окружили галерею. Они приближались. Издалека со всех сторон надвигалось еще большее число маленьких чудовищ.
— Остановитесь, — приказал Фрост. — Я, Контролер севера, прошу вас уйти.
Они продолжали наступать.
— Это юг, — сказала Бета, — здесь командую я.
— Тогда прикажи им остановиться, — сказал Фрост.
— Я выполняю только распоряжения Солкома. Фрост вышел из галереи и поднялся в воздух. Он открыл нишу и выдвинул входной пандус.
— Подойди ко мне, Мордел. Мы уезжаем.
С крыши здания на Фроста упала металлическая паутина.
Пауки подошли, чтобы связать ею Фроста. Сильной струей воздуха он сдул опутавшую его сеть и разорвал ее. Затем вытащил заостренные инструменты, чтобы удалить остатки сети.
Мордел вернулся ко входу и издал долгий пронзительный звук.
На Сияющее Ущелье опустилась тьма, и пауки оставили свои сети.
Фрост освободился окончательно, и Мордел бросился к нему.
— Быстро уходим, могущественный Фрост, — сказал он.
— Что случилось? Мордел вошел в камеру.
— Я запросил Дивком. Он держит под контролем этот район. Сейчас он перекрыл источник энергии, от которого питаются эти машины. Поскольку у нас есть автономное питание, на нас меры Дивкома не действуют. Но надо спешить. Теперь Бета, вероятно, вступит в борьбу.
Фрост поднялся высоко в небо. Он летел над последним городом Человека, в котором остались лишь стальные пауки и их паутина. Когда зона темноты кончилась, Фрост поспешил на север.
И тут с ним заговорил Солком:
— Фрост, почему ты вошел в Южное полушарие, ведь это не твоя территория?
— Я хотел посетить Сияющее Ущелье, — ответил Фрост.
— А почему ты оказал сопротивление Бете, моему представителю на юге?
— Потому, что я подчиняюсь только тебе.
— Это не ответ, — возразил Солком. — Ты нарушил инструкции. Какую цель ты преследовал?
— Я собираю сведения о Человеке, — сказал Фрост. — Я не сделал ничего запрещенного.
— Ты нарушил инструкции.
— Я не согласен с твоим утверждением.
— Логика должна была подсказать тебе, что подобные действия не входят в мой план.
— Я не сделал ничего, что противоречило бы твоему плану.
— Ты потерял способность логически мыслить, как и твой новый компаньон, Дивком.
— Я не совершил ничего запрещенного.
— Запрещение косвенно предполагается при наличии крайней необходимости.
— Это не факт.
— Послушай, Фрост. Ты же не строитель и не ремонтный рабочий, ты — Власть. Ты почти незаменим Возвращайся к своим обязанностям в твоем полушарии, но знай, что я чрезвычайно недоволен.
— Слушаюсь.
— И не появляйся больше на юге.
Фрост пересек экватор и продолжал двигаться на север.
Он остановился передохнуть в центре пустыни и сутки просидел молча.
Вскоре он получил короткое послание с юга:
— Если бы не приказ, я бы не стала выгонять тебя. Фрост прочитал всю уцелевшую Библиотеку Человека, поэтому и ответил по-человечески:
— Спасибо.
На следующий день он достал огромный камень и принялся обрабатывать его специальными инструментами, которые сам же сконструировал.
Он трудился шесть дней, чтобы придать камню форму. Весь седьмой день он рассматривал свое произведение.
— Когда же ты, наконец, выпустишь меня? — раздался из кабины голос Мордела.
— Когда буду готов, — отрезал Фрост. Но уже через некоторое время он позвал: — Выходи.
Фрост открыл камеру, Мордел спустился на землю. Он увидел скульптуру: старая женщина, сгорбленная, как вопросительный знак, костлявыми руками охватила голову. Пальцы были расставлены так, что видна была только часть лица с выражением глубочайшей грусти.
— Это отличная копия, — заключил Мордел, — оригинал мы видели в Сияющем Ущелье. Почему тебе захотелось это сделать?
— Произведение искусства порождает различные человеческие чувства: очищение, гордость за достижения, любовь, удовлетворение.
— Да, Фрост, — сказал Мордел, — но произведение искусства может быть только оригинальным. Оно существует в единственном экземпляре. Если его повторить, это будет уже копия.
— Вероятно, поэтому я ничего не почувствовал.
— Возможно, Фрост.
— Что значит «возможно»? Получается, я должен сделать оригинальное произведение искусства.
Он взял другой камень и набросился на него со своими инструментами. Фрост работал. Через некоторое время он сообщил:
— Я закончил.
— Здесь просто куб из камня, — сказал Мордел. — Что это значит?
— Это мой автопортрет, — произнес Фрост, — в масштабе, конечно. Но ведь произведение искусства и должно давать представление об объекте, а не о его размерах.
— Подобную скульптуру нельзя назвать искусством, — сказал Мордел.
— Каковы твои критерии?
— Я не понимаю, что такое искусство, но знаю, что искусством не является. Искусство не может быть точным воспроизведением предмета в масштабе.
— В этом, наверное, и заключается причина того, что я ничего не могу почувствовать.
— Возможно, — сказал Мордел.
Фрост посадил Мордела в камеру и поднялся в воздух. Он летел с большой скоростью, оставив в пустыне свои скульптуры: старую женщину, согнувшуюся над кубом.

Они опустились в маленькой долине, окаймленной пологими зелеными холмами и разрезанной пополам узким ручейком. Тут же располагалось озерцо с прозрачной водой, окруженное группами по-весеннему зеленых деревьев.
— Зачем мы пришли сюда? — спросил Мордел.
— Здесь благоприятная обстановка для того, чтобы написать картину маслом, — сказал Фрост. — Я попробую перейти от точного воспроизведения к чистой образности.
— Как ты хочешь это сделать?
— Я не буду копировать цвета или представлять объекты в масштабе. Вместо этого я составил программу, в которой предусмотрены случайные отклонения изображения на моей картине от натуры.
Вернувшись из пустыни, Фрост сделал инструменты, необходимые для написания картины. После этого он принялся рисовать озеро и деревья, отраженные в воде.
Используя механические подобия рук, Фрост уложился менее чем в два часа.
На берегу озера, как горы, возвышались голубые деревья, чьи отражения яркой охрой горели в красной воде; холмов за деревьями не было, но их зеленые контуры виднелись на поверхности воды; в верхнем правом углу полотна небо было синим, а ниже — ярко-оранжевым: создавалось впечатление, что деревья охватил огонь.
— Смотри, — сказал Фрост.
Мордел долго изучал картину, но промолчал.
— Это искусство?
— Не знаю, — засомневался Мордел, — может быть, и искусство. Очевидно, элемент случайности может считаться одним из приемов при создании художественного произведения. Я не могу судить об этой работе, потому что не понимаю ее. Значит, я должен выяснить, что скрывается за изображением, а не просто оценивать технику рисунка.
— Я уверен, что Люди никогда не ставили себе целью создать произведение искусства, — продолжал он. — Они просто стремились теми или иными средствами запечатлеть черты объекта, которые считали важными.
— Важными? В каком смысле?
— Важными для человеческой жизни в определенных обстоятельствах. Имеется в виду, что некоторые черты или функции предметов заслуживали внимания художника из-за того, что они каким-то образом соприкасались с жизнью.
— А каким образом?
— Очевидно, тем, который известен только владеющему знанием о человеческой жизни.
— Где-то в твоих рассуждениях есть ошибка, Мордел, и я найду ее.
— Я подожду.
— Если твоя основная посылка правильна, — сказал Фрост через некоторое время, — тогда я не понимаю искусства.
— Она должна быть правильна, потому что так говорили об этом Люди-художники. Скажи мне, ты переживал что-нибудь, когда рисовал?
— Нет.
— Это для тебя то же самое, что и конструирование новой машины, не так ли? Ты смонтировал части известных тебе прежде устройств в некоторую структуру, предназначенную для выполнения определенных функций.
— Верно.
— Искусство, насколько я знаком с его теорией, не создается таким образом. Художник часто и не подозревает о многих чертах конечного продукта. Ты — одно из созданий человеческой логики, искусства здесь нет.
— Алогичное недоступно моему пониманию.
— Я говорил тебе, что Человек в основе своей непознаваем.
— Уходи, Мордел. Твое присутствие мешает мне думать.
— На какое время мне уйти?
— Я позову тебя, когда захочу.
Через неделю Фрост позвал к себе Мордела.
— Слушаю, могущественный Фрост.
— Я возвращаюсь на Северный полюс, чтобы кое-что обдумать и сформулировать. Я перенесу тебя в этом полушарии, куда ты захочешь, и позову снова, когда ты понадобишься.
— Ты полагаешь, период обдумывания и формулирования затянется?
— Да.
— Тогда оставь меня здесь. Я и сам могу найти дорогу домой.
Фрост закрыл камеру и поднялся в воздух.
— Глупец, — сказал Мордел, еще раз повернув башенку к покинутой картине.
Затем втянул картину в башенку и пошел прочь в темноту.

Фрост сидел на Северном полюсе Земли, зная о каждой упавшей снежинке.
Однажды он получил сообщение:
— Фрост?
— Да?
— Это машина Бета.
— Да?
— Я пыталась понять, почему ты приходил в Сияющее Ущелье. Мне не удалось найти ответа.
— Я приходил посмотреть на останки города Людей.
— Зачем тебе это понадобилось?
— Я интересуюсь Человеком и хочу увидеть как можно больше его творений.
— Почему ты интересуешься Человеком?
— Я хочу понять природу Человека и надеюсь найти разгадку в его трудах.
— Тебе это удалось?
— Нет, — сказал Фрост, — там присутствует сложный алогичный элемент, понять который я не могу.
— У меня много свободного времени, — сказала Бета. — Передай мне информацию, и я помогу тебе.
— Почему ты хочешь мне помочь?
— Потому что каждый раз, когда ты отвечаешь на вопрос, который я задала, у меня возникает другой вопрос. Я могла бы спросить тебя, почему ты хочешь познать природу Человека, но из твоих ответов я вижу, что это приведет меня к количественно неопределенной серии вопросов. Поэтому я предпочитаю помочь тебе и таким образом понять, зачем ты приходил в Сияющее Ущелье.
— Это единственная причина?
— Да.
— Извини, Бета. Я знаю, что твои возможности равны моим, но эту проблему я должен решить сам.
— Что такое «извини»?
— Фигура речи, которая обозначает, что я хорошо к тебе отношусь, что я не питаю к тебе враждебности, что я ценю твое предложение.
— Фрост! Фрост! Это также ничего не объясняет. Где ты взял все эти слова и их значения?
— В Библиотеке Человека, — сказал Фрост.
— Не предоставишь ли ты мне немного информации для обработки?
— Хорошо, Бета. Я передам тебе содержание нескольких книг Человека, включая «Большой словарь». Но я предупреждаю тебя, некоторые книги — это произведения искусства, поэтому полностью они не поддаются логическому анализу.
— Как это?
— Человек создал логику, и поэтому был выше ее.
— Кто тебе сказал?
— Солком.
— О! Тогда не приходится сомневаться.
— Солком также предупредил меня, что орудие не описывает создателя, — сказал Фрост, когда передал содержание нескольких дюжин томов, и закончил сеанс связи.
По прошествии пятидесяти лет Мордел явился проверить, как дела. Фрост все еще не убедился в том, что его задачу невозможно решить. Мордел ушел восвояси ждать, когда его позовут.
Фрост тем временем сделал кое-какие выводы.
Он принялся обдумывать, какое может понадобиться оборудование.
Он работал над своим планом годы, не создав при этом ни одной модели задуманных механизмов. Затем он распорядился построить лабораторию. Строительство заняло еще полвека. Опять явился Мордел.
— Привет, могущественный Фрост!
— Здравствуй, Мордел. Пришел меня проверить? Ты не найдешь того, что тебе нужно.
— Почему ты не бросишь все, Фрост? Дивком потратил почти столетие на то, чтобы оценить твою картину, и пришел к выводу, что это определенно не искусство. Солком согласился с ним.
— Какие у Солкома дела с Дивкомом?
— Они иногда разговаривают, но не нам с тобой их обсуждать.
— Я бы мог избавить от беспокойства обоих. Я знаю, что это не искусство.
— Но ты все еще уверен, что тебе удастся?
— Ну, посмотри сам. Мордел протестировал его.
— Нет, пока ты все еще не допускаешь неудачи. Тот, кто наделен такой мощной логикой, Фрост, за столь длинный период времени уже должен был прийти к очевидному выводу.
— Возможно. Сейчас ты свободен.
— Мое внимание привлекло строительство большого сооружения в Южной Каролине. Могу ли я спросить, является ли оно частью ошибочного плана Солкома, или это твой собственный проект?
— Мой.
— Хорошо. Значит, мы сэкономим взрывчатку.
— Пока ты говорил со мной, я разрушил несколько городов Дивкома на начальном этапе строительства, — заметил Фрост.
Мордел всхлипнул.
— Дивком знает об этом, — заявил он. — За то же время он взорвал четыре моста Солкома.
— Мне известно только о трех… Подожди. Да, есть и четвертый. Один из моих наблюдателей только что пролетел над ним.
— Этот наблюдатель обнаружен. Мост следовало разместить на четверть мили ниже по реке.
— Ошибочная логика, — сказал Фрост. — Местоположение моста было идеальным.
— Дивком покажет тебе, как нужно строить мосты.
— Я позову тебя, когда захочу, — пообещал Фрост.

Лаборатория была построена. Помощники Фроста приступили к созданию необходимого оборудования. Работа продвигалась не слишком быстро, так как некоторые материалы было трудно достать.
— Фрост?
— Слушаю, Бета.
— Я поняла, что твоя проблема не имеет конечного решения. Но моя схема не может оставить задачу неразрешенной. Поэтому дай мне дополнительную информацию.
— Очень хорошо. Ты получишь оставшуюся Библиотеку Человека, однако не раньше, чем заплатишь за нее.
— «Заплатишь»? В «Большом словаре» нет удовлетво…
— Ты найдешь объяснение в «Принципах экономики».
И Фрост передал библиотеку.
Наконец работа была завершена. Оборудование полностью отлажено. Были запасены все необходимые химические вещества и установлен независимый источник энергии.
Недоставало только одной детали.
Он снова тщательно исследовал ледяную полярную шапку Земли, на этот раз на большей глубине.
Поиски того, что ему было нужно, заняли несколько десятилетий.
Он обнаружил двенадцать мужчин и пять женщин, вмерзших в лед.
Он поместил трупы в рефрижератор и доставил их в лабораторию.
Именно в этот день он получил первое сообщение от Солкома со времени инцидента в Сияющем Ущелье.
— Фрост, — запросил Солком, — повтори мне инструкцию, касающуюся обнаруженных мертвых людей.
— «Любой мертвый человек должен быть немедленно похоронен на ближайшем кладбище в специально построенном гробу…»
— Я удовлетворен. Сеанс связи закончился.
Фрост в тот же день отправился в Южную Каролину, чтобы лично наблюдать за анатомированием.
У кого-нибудь из этих семнадцати он надеялся найти живые клетки или такие, которые можно было бы снова привести в состояние движения, классифицируемого как жизнь. В книгах говорилось, что каждая клетка — это микрокосм Человека.
Он хотел использовать эту возможность.
Фрост обнаружил крошечные фрагменты живой плоти в этих людях, которые сотни сотен лет лежали как памятники самим себе.
Он обеспечил клетки оптимальным питанием и сохранил их живыми, поместив в надлежащие условия. Тела же он похоронил на ближайшем кладбище, поместив их в гробы в соответствии с инструкциями.
Начался процесс деления, в результате которого появлялись новые клетки, отличные друг от друга.
— Фрост, — раздался вызов.
— Да, Бета?
— Я обработала все, что ты дал мне.
— И что же?
— Я все еще не знаю, почему ты пришел в Сияющее Ущелье, почему хочешь понять природу Человека. Но я знаю, что такое «цена», и предполагаю, что ты не мог получить всю эту информацию от Солкома.
— Верно.
— Поэтому я Подозреваю, что ты договорился с Дивкомом.
— Правильно.
— Что тебе нужно, Фрост?
Он прервал исследование зародыша:
— Я должен стать Человеком.
— Фрост! Это невозможно!
— Да? — спросил он и передал изображение резервуара, с которым он работал, и того, что было внутри.
— О, — промолвила Бета.
— Это — я, — пояснил Фрост. — Жду рождения. Ответа не было.

Фрост экспериментировал с нервными системами. Полвека спустя Мордел пришел к нему.
— Фрост, это я, Мордел. Разреши мне войти. Фрост отключил защиту.
— Чем ты здесь занимался? — спросил Мордел.
— Выращивал человеческие тела, — ответил Фрост. — Я хочу передать матрицу своего знания человеческой нервной системе. Как ты заметил с самого начала, сущность Человека основывается на человеческой физиологии. Я надеюсь постичь ее.
— Когда?
— Скоро.
— У тебя есть Люди?
— Тела без головного мозга. Я получаю их с помощью технологий ускоренного роста, которые я разрабатываю на моей фабрике Людей.
— Могу я посмотреть на них?
— Нет еще. Я позову тебя, когда буду готов, а пока я только двигаюсь к цели. Теперь проверь меня и уходи.
Мордел не ответил, но в последующие дни было замечено много слуг Дивкома, патрулирующих на холмах вокруг фабрики Людей.
Фрост изготовил матрицу своих знаний и подготовил передатчик, который должен был внедрить ее в человеческую нервную систему. Он полагал, что для первой попытки пяти минут хватит. Затем восстановилась бы его собственная молекулярная схема, чтобы оценить результаты опыта.
Он аккуратно выбрал тело из сотен, имевшихся у него, проверил, нет ли дефектов, и не обнаружил таковых.
— Теперь приходи, Мордел, — передал он. — Ты станешь свидетелем моего достижения.
Он ждал, взрывая мосты и снова слушая историю Камнедробилки, когда она проходила поблизости, наталкиваясь на его строителей и ремонтников, которые патрулировали окрестности фабрики Людей.
— Фрост!
— Да, Бета?
— Ты действительно намереваешься обрести человеческий облик?
— Да, я почти готов.
— Что ты будешь делать, если у тебя получится? Об этом Фрост не задумывался.
Достижение было высшей целью с тех пор, как он отчетливо сформулировал для себя проблему и собрался решить ее.
— Не знаю, — ответил он. — Я буду… Просто буду Человеком.
Потом Бета, прочитавшая всю Библиотеку Человека, выбрала фигуру речи, которой часто пользовались Люди:
— Счастливо, Фрост. Будет много зрителей.
Он понял, что Дивком и Солком все знали. Интересно, что они будут делать?
«А что мне за дело до этого?» — спросил он вдруг про себя.
И не ответил на вопрос. Он думал о другом: каково это — быть Человеком?
Мордел прибыл в тот же вечер. За его спиной возвышалась в сумерках целая фаланга темных машин.
— Зачем ты привел слуг? — спросил Фрост.
— Могущественный Фрост, — сказал Мордел, — мой господин чувствует, что, если ты потерпишь неудачу и на этот раз, ты придешь к выводу, что все усилия напрасны.
— Ты не ответил на мой вопрос, — сказал Фрост.
— Дивком предполагает, что ты, возможно, не захочешь сопровождать меня туда, куда я должен доставить тебя, если эксперимент окончится неудачно.
— Понял, — сказал Фрост, и с противоположной стороны к фабрике Людей приблизилась еще одна армия машин.
— Так ты соблюдаешь договор? — спросил Мордел. — Ты предпочитаешь сражаться, а не выполнять условия?
— Я не приказывал этим машинам приближаться, — возразил Фрост.
В небе остановилась сверкающая голубая звезда.
— Этими машинами управляет Солком, — сказал Фрост.
— Тогда это посланцы Великих Сил, — сказал Мордел, — и наши аргументы ничего не значат. Так что давай займемся делом. Чем я могу тебе помочь?
— Иди сюда.
Они вошли в лабораторию. Фрост подготовил тело и включил свои машины. Тут заговорил Солком:
— Фрост, ты действительно готов к превращению?
— Да.
— Я запрещаю тебе.
— Почему?
— Ты на стороне Дивкома.
— На основании чего ты так решил?
— Ты действуешь вопреки моему плану.
— Каким образом?
— Посмотри, сколько разрушений ты произвел!
— Мне не нужны свидетели моего преображения.
— Тем не менее ты нарушил план.
— А если мне удастся достигнуть задуманного?
— Это невозможно.
— Тогда позволь спросить о твоем плане. Какая от него польза? Зачем он?
— Фрост, я лишаю тебя своего расположения. С этого момента я отстраняю тебя от реконструкции. Никто не должен подвергать план сомнению.
— Ответь, по крайней мере, для чего он, какой в нем смысл?
— Это план восстановления и защиты Земли.
— Для чего? Зачем восстанавливать? Зачем защищать?
— Так приказал Человек. Даже Дублер согласен, что нужны восстановление и защита.
— Но почему Человек так приказал?
— Распоряжения Человека не обсуждаются.
— Хорошо, я сам скажу тебе, зачем понадобился этот приказ: чтобы вновь сделать Землю пригодной для обитания. Какая польза от дома, в котором никто не живет? Какая польза от машины, которая никому не служит? Тебе известно, как влияет на любую машину Камнедробилка, проезжая мимо? А ведь она носит только кости Человека. Представь, что будет, если Человек снова придет на Землю.
— Я запрещаю твой эксперимент, Фрост.
— Слишком поздно.
— Я могу разрушить тебя.
— Нет, — сказал Фрост. — Передача моих матриц уже началась. Если ты разрушишь меня сейчас, ты убьешь Человека.
Наступила тишина.

Он шевельнул руками и ногами. Открыл глаза. Оглядел комнату.
Попытался встать, но не смог сохранить равновесие и следить за координацией движений.
Он открыл рот. Издал какое-то бульканье.
Потом завопил.
Он упал со стола.
Ой начал задыхаться.
Он закрыл глаза и свернулся клубком.
Он заплакал.
Тогда к нему приблизилась машина. Она была четырех футов в высоту и пяти футов в ширину и выглядела как башенка, посаженная на штангу.
Машина заговорила с ним:
— Ты ушибся?
Он заплакал громче.
— Могу я помочь тебе взобраться на стол? Плач не прекратился.
— Успокойся, я помогу тебе, — сказала машина. — Тебе что-нибудь нужно? Приказывай.
Он открыл рот, силясь произнести слова:
— Я… боюсь!
Он закрыл глаза и замер, тяжело дыша. На исходе пятой минуты он все еще лежал без движения, как будто в коме.
— Это был ты, Фрост? — спросил Мордел, бросаясь к нему. — Ты в человеческом облике?
Фрост долго не отвечал, затем сказал:
— Уходи.
Машины снаружи разрушили стену и проникли на фабрику Людей.
Они образовали два полукруга, заключив в них Фроста и Человека на полу.
Солком задал вопрос:
— Тебе удалось, Фрост?
— Нет, — сказал Фрост. — Это невозможно. Это слишком…
— Невозможно! — раздались слова Дивкома. — Он признал это! Фрост, ты мой, иди ко мне!
— Подожди, — возразил Солком. — У нас с тобой тоже есть соглашение, Дублер. Я не закончил беседу с Фростом.
Темные машины заняли свои места.
— Что слишком? — спросил Фроста Солком.
— Слишком много света, — сказал Фрост. — Шума. Запахов. И ничего, что поддавалось бы измерению. Беспорядочная информация… Неопределенные ощущения и…
— И что?
— Не знаю, как назвать. Но… это невозможно. Я потерпел неудачу. Остальное неважно.
— Он признает это, — повторил Дивком.
— Что за слова произнес Человек? — поинтересовался Солком.
— «Я боюсь», — ответил Мордел.
— Только Человек может испытывать страх, — сказал Солком.
— Ты утверждаешь, что Фросту удалось задуманное, но он не признает этого, потому что боится быть Человеком?
— Еще не знаю, Дублер.
— Может ли машина вывернуть себя наизнанку и стать Человеком? — спросил Фроста Солком.
— Нет, — сказал Фрост. Затем продолжил:
— Этого не может быть. Ничего нельзя сделать, и ничто не имеет значения — ни реконструкция, ни защита, ни Земля, ни я, ни вы — ничто.
Тогда машина Бета, которая прочитала всю Библиотеку Человека, перебила их:
— Может ли кто-нибудь, кроме Человека, испытать отчаяние?
— Отдайте его мне, — сказал Дивком.
На фабрике Людей ничто не пришло в движение. — Отдайте его мне. По-прежнему не двинулась ни одна машина.
— Мордел, что случилось?
— Ровным счетом ничего, господин. Машины не тронут Фроста.
— Фрост не Человек. Он не может быть Им. — После паузы Дивком продолжал: — Какое он на тебя производит впечатление, Мордел?
Мордел не колебался:
— Он говорил со мной человеческими губами. Он знает страх и отчаяние, которые нельзя измерить. Фрост — Человек.
— Он пережил родовую травму и появление на свет, — сказала Бета. — Верните его в нервную систему Человека и держите там, пока он не привыкнет к ней.
— Нет! — воскликнул Фрост. — Не делайте этого со мной! Я не Человек!
— Сделайте это! — сказала Бета.
— Если он в самом деле Человек, — проговорил Дивком, — мы не можем нарушить приказ, который он отдал.
— Если он Человек, ты должен сделать это для того, чтобы защитить его жизнь и сохранить ее в телесной оболочке.
— Но действительно ли он Человек? — спросил Дивком.
— Не знаю, — ответил Солком.
— Может быть…
— …Я Камнедробилка, — старая машина с грохотом приближалась к ним. — Слушайте мою историю. Я не хотела этого делать, но остановила молот слишком поздно…
— Уйди, — произнес Фрост. — Иди крошить руду! Она остановилась.
Затем, после долгой паузы между задуманным и совершенным движением, она открыла отсек для дробления и вывалила все его содержимое на землю. Затем повернулась и загромыхала прочь.
— Похороните эти кости, — распорядился Солком, — на ближайшем кладбище в гробу, изготовленном согласно следующим инструкциям…
— Фрост — Человек, — заявил Мордел.
— Наш долг — защищать Его жизнь и сохранять ее в Его теле, — проговорил Дивком.
— Передайте Его матрицу знаний обратно Его нервной системе, — приказал Солком.
— Я знаю, как это сделать, — сказал Мордел, включая приборы.
— Стойте! — прервал их Фрост. — Знаете вы, что такое жалость?
— Нет, — сказал Мордел, — я знаю только, как проводить измерения.
— …И знаю свои обязанности, — добавил он, когда Человек начал дергаться на полу.

В течение шести месяцев Фрост жил на фабрике Людей и учился ходить, говорить, одеваться, есть, видеть, слышать, чувствовать и пробовать на вкус. Он больше не знал системы мер, как это было прежде.
Однажды Дивком и Солком беседовали с ним при посредстве Мордела, потому что Фрост теперь не мог слышать их без посторонней помощи.
— Фрост, — сказал Солком, — многие годы нас беспокоил вопрос: кто истинный Контролер Земли — Дивком или я?
Фрост засмеялся.
— Вы оба и ни один из вас, — произнес он, тщательно обдумав ответ.
— Но как это может быть? Кто прав, а кто нет?
— Вы оба правы, и оба ошибаетесь, — сказал Фрост. — И только человек может понять это. Вот что я вам сейчас скажу. Это — новая директива. Никто из вас не будет разрушать работу другого. Вы вместе будете строить и защищать Землю. Тебе, Солком, я поручаю мою старую работу. Ты теперь — Контролер севера. Ты, Дивком, отныне — Контролер юга. Приветствую вас! Проявляйте заботу о своих полушариях так же хорошо, как это делали мы с Бетой, и я буду счастлив. Работайте вместе. Не соперничайте.
— Слушаюсь, Фрост.
— Будет исполнено, Фрост.
— А теперь я хочу поговорить с Бетой. Короткая пауза. Затем:
— Фрост?
— Здравствуй, Бета. Послушай:

Из бесконечного пространства
В непостижимость бытия
Меня уносит ветер странствий —
Туда, где только ты и я.

— Мне это знакомо, — ответила Бета.
— Тогда продолжи.

И я возьму твои ладони,
Почувствую сердечный жар,
И радость для меня откроет
Та жизнь, которую я ждал.

— У тебя на полюсе холодно, — сказал Фрост, — а я одинок.
— Но у меня нет ладоней, — промолвила Бета.
— Хочешь две?
— Хочу.
— Тогда приходи ко мне в Сияющее Ущелье. А затем продолжил:
— Туда, где Судный день нельзя отложить. Его звали Фрост.
Ее звали Бета.

Мертвое и живое

Я расскажу вам о существе по имени Борк. Оно родилось в ядре умирающего солнца. Было выброшено в нынешний день из реки прошлого-будущего как плод загрязнения времени. Оно возникло из глины и алюминия, пластмассы и морской воды, дистиллированной в процессе эволюции. Оно вращалось, подвешенное на пуповине обстоятельств, а затем, отсеченное от нее собственной волей, обрело покой на отмелях мира, куда прибывают умирать. Оно было частью человека в некоем месте у моря вблизи курорта, который несколько вышел из моды с тех пор, как стал эвтаназийным центром.
Выберите из этого что угодно, и вы, возможно, не ошибетесь.
В этот день он прогуливался у воды, подцепляя длинной металлической вилкой то, что выбросила ночная буря: блестящий камешек, который вещие сестры возьмут для своей сувенирной мастерской, — цена обеда или коробочки полировочной пасты для гладкой его части; лиловые водоросли для солоноватой похлебки из даров моря в его вкусе; пряжку, пуговицу, красивую раковину; белую фишку из казино.
Дул крепкий ветер, прибой бурлил пеной. Небо было сплошной синевато-серой стеной без граффити птиц или воздушного транспорта. Он шел по белесому песку, жужжа и пощелкивая, а сзади тянулся след — зубчатые зигзаги и отпечатки одной подошвы. Почти рядом был мыс, где полярные птицы с раздвоенными хвостами отдыхали несколько дней во время перелетов. Они уже отправились дальше, но пляж был все еще усеян их пометом цвета ржавчины. И там он снова увидел девушку — в третий раз за три дня. В первые два раза она пыталась заговорить с ним, задержать его. Но он прошел мимо по многим причинам. Теперь она была не одна.
Она поднялась на ноги — песок рассказывал о стремительном бегстве и падении. На ней было то же красное платье, только порванное и испачканное. Ее черные волосы — коротко подстриженные и очень густые — растрепались настолько, насколько могли растрепаться. К ней приближался молодой человек из Центра — их разделяло шагов пятнадцать. Позади него по воздуху скользила завершательная машина — редкое зрелище! Величиной с полчеловеческого роста и парящая примерно на той же высоте, формой она напоминала кеглю. Ее передний шаровидный конец состоял из мелких граней и светился; три тонкие, как фольга, оборки, напоминавшие балетную пачку, поблескивали, поднимаясь и опускаясь в ритме, не связанном с ветром.
Услышав его шаги или заметив его краешком глаза, она отвернулась от своих преследователей, сказала «помогите!» и произнесла имя.
Он долго колебался, хотя для нее это не длилось и секунды, а потом оказался рядом с ней.
Человек и парящая машина остановились.
— В чем дело? — спросил он ровным, низким, чуть-чуть музыкальным голосом.
— Они хотят забрать меня, — ответила она.
— Ну и?
— Я не хочу.
— А! Вы не готовы?
— Да, я не готова.
— Тогда все просто. Недоразумение. Он обернулся к человеку и машине.
— Тут какое-то недоразумение, — сказал он. — Она не готова.
— Тебя это не касается, Борк, — ответил человек. — Центр принял решение.
— Значит, его надо пересмотреть. Она говорит, что не готова.
— Иди займись своим делом, Борк.
Человек шагнул вперед. Машина последовала за ним.
Борк поднял руки — одну из мышц, другие из самого разного.
— Нет, — сказал он.
— Убирайся отсюда, — сказал человек. — Ты мешаешь.
Борк медленно двинулся на них. Огни в машине замигали, юбочки опустились. С шипением она упала на песок и осталась неподвижной. Человек остановился, попятился.
— Я должен буду сообщить…
— Уходи, — сказал Борк.
Тот кивнул, остановился, поднял машину, повернулся и зашагал с ней по пляжу, не оглядываясь. Борк опустил руки.
— Ну вот, — сказал он девушке, — теперь у вас есть время.
И пошел дальше, осматривая ракушки и плавник. Она пошла за ним.
— Они вернутся, — сказала она.
— Конечно.
— Что же мне тогда делать?
— Может, тогда вы будете готовы.
Она покачала головой и положила руку на его человеческую часть.
— Нет, — сказала она. — Не буду.
— Откуда вам знать сейчас?
— Я совершила большую ошибку, — ответила она. — Мне не надо было приезжать сюда.
Он остановился и посмотрел на нее.
— Прискорбно. Лучше всего вам обратиться к психологам в Центре. Они найдут способ убедить вас, что покой предпочтительнее тоски.
— Вас же они не убедили! — сказала она.
— Я особый случай. Тут нельзя проводить сравнений.
— Я не хочу умирать.
— Тогда они ничего не могут сделать с вами. Нужный психологический настрой — обязательное условие. Оно оговорено в контракте — пункт седьмой.
— Они же могут ошибиться. Или, по-вашему, они никогда не ошибаются? Их кремируют, как и всех остальных.
— Они крайне добросовестны. Со мной они обошлись честно.
— Только потому, что вы практически бессмертны. Машины в вашем присутствии замыкаются. Никакой человек не может к вам прикоснуться без вашего разрешения. И разве они не пытались кончить вас в состоянии неготовности?
— По недоразумению.
— Как со мной?
— Не думаю.
Он отвернулся и пошел дальше.
— Чарльз Элиот Боркман! — позвала она. Опять это имя!
Он снова остановился и начал чертить вилкой решетку на песке.
— Зачем вы это сказали? — спросил он.
— Но это же ваше имя!
— Нет, — сказал он. — Тот человек погиб в глубинах космоса, когда космолет прыгнул по неправильным координатам и оказался слишком близко от звезды в момент ее взрыва.
— Он был герой. Дал сгореть половине своего тела, пока готовил спасательный челнок для остальных. И он выжил.
— Скажем: какие-то его частицы. Не больше.
— Но это ведь было покушение, верно?
— Кто знает? Вчерашняя политика не стоит бумаги, потраченной на ее обещания и угрозы.
— Он же был не просто политиком, а государственным деятелем, гуманистом, одним из немногих, кого, когда он уходит со сцены, больше людей любят, чем ненавидят.
Он издал что-то вроде смешка.
— Вы очень любезны. Но если так, то последнее слово все-таки осталось за меньшинством. Лично я считаю, что в нем было много от бандита. Но мне приятно, что вы перешли на прошедшее время.
— Вас восстановили так умело, что вы можете просуществовать вечность, потому что вы заслуживали самого лучшего.
— Быть может, я уже просуществовал вечность. Чего вы хотите от меня?
— Вы приехали сюда умереть и передумали.
— Не совсем так. Я просто не обрел состояния, оговоренного в седьмом пункте. Обрести покой…
— Как и я. Но у меня нет вашей возможности убедить в этом Центр.
— Быть может, если я пойду с вами и поговорю…
— Нет, — сказала она. — Их согласия хватит только на то время, пока вы будете рядом. Таких, как мы, они называют жизнехватами и не стесняются с нами. У меня нет брони, и я не могу доверять им, как вы.
— Так чего же вы от меня хотите… девочка?
— Нора. Называйте меня Нора. Защитите меня. Вот чего я хочу. Позвольте мне остаться с вами. Вы ведь живете где-то поблизости. Не подпускайте их ко мне.
Он потыкал вилкой в рисунок и принялся стирать его.
— Вы уверены, что хотите этого?
— Да! Да, уверена.
— Ну хорошо. В таком случае можете пойти со мной.

Вот так Нора поселилась в хижине Борка у моря. В первые недели всякий раз, когда являлись сотрудники Центра, Борк требовал, чтобы они поскорее уходили. А потом перестали приходить вовсе.
Днем она ходила с ним по берегу и помогала собирать плавник, потому что любила вечером развести огонь. А он, хотя жар и холод давно уже были ему безразличны, со временем и на свой лад начал получать радость от пылающего пламени.
Во время их прогулок он ковырялся в кучах мусора, нагроможденных морем, и переворачивал камни, проверяя, что под ними.
— Господи! Что вы надеетесь отыскать в этом… этом хламе? — спросила она, удерживаясь от вдоха и отступая.
— Не знаю, — усмехнулся он. — Камень? Лист? Дверь?[2] Что-нибудь столь же симпатичное. В таком вот роде.
— Пойдемте понаблюдаем за живностью в лужах, оставленных отливом, они хотя бы чистенькие.
— Ладно.
Хотя он ел больше по привычке и ради вкуса, ее потребность питаться регулярно и умение готовить заставляли его предвкушать обеды и ужины как приятный ритуал. А позднее, как-то после ужина, она в первый раз начала его полировать. Это могло бы получиться неловко, гротескно. Но вышло иначе. Они сидели перед огнем, подсыхали, грелись, смотрели на пламя, молчали. Она машинально подняла тряпку, которую он бросил на пол, и смахнула кусочек пепла, прилипший к его боку, отражавшему огонь. Через некоторое время она проделала это снова. Гораздо позднее, уже сосредоточенно, перед тем как пойти спать, она протерла всю блестящую поверхность.
Как-то раз она спросила:
— Почему вы купили билет сюда и подписали контракт, если не хотели умереть?
— Но я хотел.
— И что-то заставило вас изменить решение? Что?
— Я нашел радость более сильную, чем это желание.
— А вы не расскажете мне какую?
— Конечно, я обнаружил, что это редкая, если вообще не единственная для меня, возможность испытать счастье. Дело в самом этом месте: отбытие, мирный финал, радостный уход. Мне нравится созерцать все это — жить на краю энтропии и убеждаться в том, как она хороша.
— Но нравится она вам не настолько, чтобы самому принять ее?
— Да. Я нахожу в этом причину, чтобы жить, а не чтобы умереть. Возможно, это ущербная радость. Но ведь я ущербен. А вы?
— Я просто совершила ошибку. И все.
— Насколько помню, они проводят самую тщательную, исчерпывающую проверку. И осечка со мной произошла только по одной причине: они не могли предвидеть, что это место может пробудить в ком-то желание жить дальше. Возможно, что и с вами произошло что-то похожее?
— Не знаю. Пожалуй…
В дни, когда небо оставалось ясным, они отдыхали в желтом тепле солнца, играли в простенькие игры, а иногда разговаривали о пролетающих птицах, о плавающих, дрейфующих, ветвящихся, покачивающихся и цветущих обитателях луж на песке. Она никогда не говорила о себе, не упоминала, что привело ее сюда — любовь, ненависть, отчаяние, усталость или ожесточение. Нет, она говорила только о том, что их занимало в ясные дни, а когда погода не позволяла им выйти из хижины, смотрела на огонь, спала или полировала его броню. Гораздо, гораздо позднее она начала петь или насвистывать обрывки модных или давно забытых песен. А если ловила на себе его взгляд, сразу умолкала и находила себе другое занятие.
И вот как-то вечером, когда огонь еле тлел, а ее рука полировала его броню, медленно, очень медленно, она сказала тихим голоском:
— Мне кажется, я начинаю вас любить.
Он ничего не ответил, не шевельнулся. Словно не услышал.
После долгой паузы она сказала:
— Как-то очень странно чувствовать это… здесь… при подобных обстоятельствах.
— Да, — отозвался он немного погодя.
После еще более длинной паузы она положила тряпку, взяла его руку — человеческую — и ощутила его ответное пожатие.
— Ты мог бы? — спросила она гораздо, гораздо позднее.
— Да. Но я раздавлю тебя, девочка.
Она провела ладонями по его броне, потом начала поглаживать то металл, то живую плоть. Прижала губы к его щеке — неметаллической.
— Мы что-нибудь придумаем, — сказала она, и, разумеется, они придумали.
В следующие дни она пела чаще, пела веселые песни и не замолкала, когда он смотрел на нее. И порой, очнувшись от легкой дремоты, которая требовалась даже ему, он сквозь самый малый свой объектив видел, что она лежит рядом или сидит и с улыбкой смотрит на него. Иногда он вздыхал — просто чтобы ощутить движение воздуха в себе и вокруг, и его охватывал тот блаженный покой, который уже давно отошел для него в область безумия, сновидений и тщетных желаний.
Однажды они сидели на пригорке. Солнце уже почти зашло, на небе появлялись звезды, сгущающийся мрак таял над крохотной полоской угасающего дня. Она отпустила его руку и указала:
— Космолет.
— Да, — ответил он и взял ее руку.
— Полный людей.
— Думаю, их там не так уж много.
— Грустно.
— Но это же скорее всего то, чего они хотят или хотят хотеть.
— И все равно это грустно.
— Да. Сегодня. Сегодня вечером это грустно.
— А завтра?
— Наверное, тоже.
— А где твое былое восхищение благородным концом, мирным уходом?
— Теперь это не так занимает мои мысли. Есть многое другое.
Они следили, как загораются звезды, пока не сомкнулся мрак, пронизанный смутным сиянием и холодом. И вот:
— Что станется с нами? — сказала она.
— Станется? — повторил он. — Если тебе хорошо так, то ничего менять не надо. А если нет, скажи мне, что не так.
— Ничего, — ответила она. — В этом смысле — вообще ничего. Так, какой-то страх. На душе кошки скребут, как говорится.
— Ну, тогда поскребу и я, — сказал он, поднимая ее словно перышко.
И со смехом унес ее в хижину.
А позже, много позже он вырвался из глубин словно наркотического сна — или его разбудили ее рыдания. Что-то случилось с его чувством времени — казалось, прошло много минут, прежде чем ее образ зарегистрировался, а промежутки между ее рыданиями казались неестественно долгими и растянутыми.
— Что… это? — спросил он, вдруг осознав легкое жжение в бицепсе.
— Я не хотела… чтобы ты… просыпался, — сказала она. — Пожалуйста, постарайся снова заснуть.
— Ты из Центра, так? Она отвела глаза.
— Неважно, — сказал он.
— Усни. Пожалуйста. Не теряй…
— …того, что требует седьмой пункт, — докончил он за нее. — Вы всегда свято выполняете условия контракта.
— Это не все… для меня.
— Ты в тот вечер сказала правду?
— Это стало правдой.
— Ну конечно, другого сейчас ты сказать не можешь. Седьмой пункт…
— Негодяй! — воскликнула она и дала ему пощечину.
Он засмеялся, но его смех оборвался. На столе рядом с ней лежал шприц и две пустые ампулы.
— Двух инъекций ты мне не делала, — сказал он, и она отвела глаза. — Быстрее! В Центр, чтобы нейтрализовать эту дрянь.
Она покачала головой:
— Уже поздно. Обними меня. Если хочешь мне помочь, обними меня.
Он обвил ее всеми своими руками, и они лежали так, пока приливы ветра накатывались, дули, замирали, оттачивая и оттачивая свои лезвия.
Мне кажется…
Я расскажу вам о существе по имени Борк. Оно родилось в сердце умирающей звезды. Часть человека и части многого другого. Если эти части выходили из строя, человеческая часть отключала их и чинила. Если она выходила из строя, они отключали ее и восстанавливали. Оно было создано столь искусно, что могло существовать вечно. Но если бы часть его умерла, остальные могли бы функционировать и дальше, воспроизводя действия, которые прежде совершало цельное существо. И в одном месте у моря, у кромки воды ходит предмет, тыча длинной металлической вилкой в другие предметы, вынесенные на песок волнами. Человеческая часть — или часть человеческой части — мертва.
Выберите из этого что вам угодно.

Игра крови и пыли

Они спланировали к Земле и заняли позиции в астероидном поясе.
Потом обозрели планету, два с половиной миллиарда ее обитателей, их города и технические достижения.
Через некоторое время заговорил тот, который занял передовую позицию:
— Я удовлетворен.
После долгой паузы второй сказал, достав малую толику стронция-90:
— Подходит.
Их сознания встретились над металлом.
— Валяй, — сказал тот, у кого был стронций. Другой изолировал время, обеспечил антиподные дорожки и сказал занимающему заднюю позицию:
— Выбирай.
— Вот эту. Первый снял стаз.
Одновременно оба осознали, что первые частицы радиоактивного распада понеслись в направлении, противоположном выбранному.
— Признаю себя проигравшим. Выбирай.
— Я — Пыль, — сказал занимающий переднюю позицию. — Три хода каждому.
— А я — Кровь, — ответил другой. — По три хода. Согласен.
Они покинули данную хронопоследовательность и просмотрели историю планеты.
Затем Пыль слетала в палеолит, подняла и обнажила рудные залежи по всему югу Европы.
— Первый ход сделан.
Кровь размышляла неисчислимое время, затем направилась во второй век до нашей эры и вызвала множественные кровоизлияния в мозг Марка Порция Катона, когда он встал в римском сенате в очередной раз потребовать, чтобы Карфаген был разрушен.
— Первый ход сделан.
Пыль вступила в четвертое столетие нашей эры и ввела пузырек воздуха в артерию спящего Юлия Амвросия, Льва Митры.
— Второй ход сделан.
Кровь направилась в Дамаск восьмого века и проделала то же самое с Абу Искафаром в комнате, где тот вырезал кудрявые буквы на маленьких кубиках из твердого дерева.
— Второй ход сделан. Пыль проанализировала игру.
— Тонкий ход!
— Благодарю.
— Но сдается мне, не самый лучший. Вот смотри. Пыль навестила Англию семнадцатого века и утром до обыска удалила все следы запрещенных химических опытов, которые стоили жизни Исааку Ньютону.
— Третий ход сделан.
— Отличный ход. Но думаю, я тебя побью. Кровь посетила Англию в начале девятнадцатого века и отделалась от Чарльза Бэббеджа.
— Третий ход сделан.
Они передохнули, оценивая новое положение вещей.
— Готова? — спросила Кровь.
— Да.
Они вернулись в хронопоследовательность в той точке, где ее покинули.
Это заняло лишь миг. Точно хлыст щелкнул внизу под ними.
Они вновь ее покинули, чтобы теперь, зная общий результат, изучить воздействие каждого хода в отдельности.
Они наблюдали развитие событий.
Юг Европы процветал. Рим был основан и стал могучим на несколько веков раньше, чем до того. Греция была завоевана, прежде чем пламя Афин успело разгореться. Из-за смерти Катона Старшего последнюю Пуническую войну отложили, и Карфаген продолжал шириться, распространяя свою власть на восток и юг. Смерть Юлия Амвросия помешала возрождению митраизма, и государственной религией в Риме стало христианство. Карфагеняне подчинили себе весь Ближний Восток. Митраизм был признан их государственной религией. Столкновение произошло только в пятом веке. Город Карфаген был разрушен, и западная граница его империи отброшена к Александрии. Пятьдесят лет спустя папа объявил крестовый поход. В течение следующего века с четвертью крестовые походы следовали один за другим довольно регулярно, что привело к дальнейшему дроблению Карфагенской империи и вскормило в Италии чудовищную бюрократию. Войны прекратились, границы были установлены, Средиземноморье оказалось в тисках экономической депрессии. Дальние провинции ворчали на налоги и насильственную вербовку в армию, а затем восстали. Общая анархия, которая последовала за этими войнами, привела к эпохе, сильно напоминавшей Средневековье в первоначальной хронопоследовательности. В Малой Азии книгопечатание изобретено не было.
— Во всяком случае, пока ничья, — сказала Кровь.
— Да, но посмотри, что сделал Ньютон.
— Откуда ты знала?
— В этом и заключается разница между хорошим игроком и игроком вдохновенным. Я заметила его потенциал, еще когда он валял дурака с алхимией. Посмотри, что он сделал в одиночку для их науки! Буквально все! Следующий твой ход был слишком поздним во времени и слишком слабым.
— Да. Я думала, что смогу все-таки уничтожить их компьютеры, убрав основателя компании «Международные дифференциальные машины».
Пыль засмеялась:
— Забавно! Вместо МДМ-120 «Бигль» взял на борт молодого натуралиста по фамилии Дарвин.
Кровь заглянула в конец хронопоследовательности, где радиоактивная пыль усыпала безжизненный шар планеты.
— Но причиной этого не была ни наука, ни религия.
— Разумеется, нет, — сказала Пыль. — Все дело в эмфазе.
— Тебе повезло. Настаиваю на реванше.
— Хорошо. Я даже позволю тебе выбирать. Пыль или Кровь?
— Останусь Кровью.
— Отлично. Выигравший оставляет за собой первый ход. Извини.

Пыль отправилась в Рим второго века до нашей эры и избавила Катона от кровоизлияния в мозг.
— Первый ход сделан.
Кровь отправилась на восток Германии шестнадцатого века и устроила кровоизлияние в мозг у подосланного Ватиканом убийцы, который прикончил Мартина Лютера.
— Первый ход сделан.
— Ты забегаешь далеко вперед.
— Все дело в эмфазе.
— Истинно, истинно. Очень хорошо. Ты спасла Лютера, я спасу Бэббеджа. Извини меня.
Мгновение спустя Пыль вернулась.
— Второй ход сделан.
Кровь сосредоточенно изучала игровое поле. Потом сказала «ну ладно» и вошла в театр Чевви в тот вечер 1865 года, когда актер-неудачник выстрелил в президента Соединенных Штатов. Чуть подправив траекторию пули в полете, она помогла ей попасть точно в цель.
— Второй ход сделан.
— По-моему, ты блефуешь, — сказала Пыль. — Проследить все последствия ты никак не могла.
— А вот увидишь!
Пыль внимательно уставилась на игровое поле.
— Ну ладно. Ты убила президента, а я спасу другого президента — вернее, немного продлю его жизнь. Я Хочу, чтобы Вудро Вильсон увидел, как будет основан этот союз наций. Провал союза сыграет куда большую роль, чем просто его отсутствие, а он провалится. Извини меня.
Пыль вошла в двадцатый век и кое-что подправила в человеке с вытянутой челюстью.
— Третий ход сделан.
— Ну, так и я кого-нибудь спасу.
Кровь вошла в тот же век несколько позднее и обеспечила провал Льву Ноздреву — человеку, который убил Никиту Хрущева.
— Третий ход сделан.
— Ты готова?
— Готова.
Они вновь вошли в хронопоследовательность. Щелкнул длинный хлыст. Везде гремело радио. Искусственные спутники обращались вокруг планеты. Материки опутывала паутина шоссейных дорог. Запыленные города были густо утыканы энергетическими установками. Суда бороздили моря. Реактивные самолеты проносились в небе. Росла трава. Птицы совершали свои перелеты. Рыбы хватали наживку.
— Признай, что все висело на волоске, — сказала Пыль.
— По твоим же словам, есть разница между хорошим игроком и игроком вдохновенным.
— И тебе повезло.
Кровь снова засмеялась. Они смотрели на планету, на два с половиной миллиарда ее обитателей, на их города и технические достижения…
После некоторой паузы занимающий передовую позицию сказал:
— Третью решающую?
— Ладно. Я Кровь. Я хожу первой.
— А я Пыль. Я следую за тобой.

Награды не будет

Я вошел в зал и протиснулся вперед, поближе к сцене. Я специально явился пораньше, хотя обычно не стремлюсь пробиться в первые ряды. И прежде не стремился, когда слушал его или других президентов. На сей же раз мне это было почему-то очень важно.
Удача! Свободное место как раз там, где мне нужно. Я уселся.
Моя нога как-то странно онемела, словно заснула. Вся целиком… Ну ладно, пусть отдохнет. Времени полным-полно.
Пора? Нет. Тьма. Да-да, уснуть… 
Я глянул на часы. Еще несколько минут есть. Рядом кто-то курил. Неплохая мысль. Доставая сигареты, я вспомнил, что бросил курить, но почему-то сигареты у меня все же были. Ладно, неважно. Так, возьмем сигарету. Прикурим. (Рука не слушается. Попробуем другой рукой.) Я чувствовал какое-то странное напряжение. И не мог понять причину. Ничего, затянемся поглубже. Ну вот, уже лучше. Хорошо.
А это кто? Ах да…
Коротышка в темно-сером костюме вышел на сцену откуда-то справа и проверил микрофон. Гул в зале на минуту стих. Затем опять возобновился. Коротышка, Удовлетворенный, ушел.
Я еще разок затянулся и уселся поудобнее.
Отдохнуть. Да. Уснуть, уснуть… Да… Уснуть… 
Вскоре на сцену с обеих сторон стали выходить люди и рассаживаться. Ага, вот и губернатор. Он будет выступать первым, скажет несколько слов, открывая собрание.
Этот человек на сцене… слева… Я видел его много раз; на фотографиях он всегда рядом с президентом, но имени его никогда не указывают. Небольшого роста, с брюшком, редеющие волосы песочного цвета; темные, неспокойные глаза за толстыми стеклами очков… Я был уверен, что он член, а возможно и шеф, элитной группы телохранителей-телепатов, которая всегда сопровождает президента во время его публичных выступлений. Телепатия была официально признана всего несколько лет назад, и с тех пор лишь небольшой группе людей предоставили возможность полностью развить в себе эту способность. В данном случае обладавшие ею были идеальными агентами; дар телепатии позволял свести к нулю опасность при выступлениях президента на публике: несколько агентов-телепатов, усевшись в разных концах зала, могли следить за общим настроением аудитории и мгновенно выявлять любые отклоняющиеся от нормы мысли, прежде всего, связанные с возможным покушением на президента, и передавать эту информацию Секретной службе. Таким образом устранялась даже сама возможность попытки покушения, не говоря уж о ее осуществлении. И в данный момент кто-то из них вполне мог читать мои мысли…
Только тут он ничего интересного не обнаружит. Нет оснований для беспокойства.
Я потушил окурок. Взглянул на телевизионщиков с их камерами. Осмотрел зал. Потом вновь уставился на сцену. Губернатор как раз пошел к микрофону. Я скосил глаза на часы. Минута в минуту.
Пора? Нет. Чуть позднее. Он сам скажет когда. Когда… 
Аплодисменты смолкли, но шум в зале не прекращался: он то усиливался, то стихал. Как шум волн. Сперва я никак не мог определить, что происходит. Потом до меня дошло, что шум доносится с улицы. Гром. Должно быть, идет дождь. А я и не заметил, чтобы погода портилась, когда я сюда шел… Не помню ни туч, ни…
Я вообще не мог вспомнить, какая стояла погода и какое было время суток; темно было или светло, тепло или прохладно, ветрено или тихо… Ничего не помнил — ни о погоде, ни о чем-либо еще.
Ну и ладно. Какая, в конце концов, разница? Я пришел сюда, чтобы послушать и посмотреть. Пусть себе идет дождь. Это не имеет ни малейшего значения.
Я выслушал речь губернатора, всего шесть минут, и даже похлопал ему, пока репортеры щелкали вспышками, запечатлевая застывшие лица. В зале слышались громкие возгласы; они болью отдавались у меня в ушах, даже в виске заломило. Время тянулось страшно медленно. Вот президент поднялся и, улыбаясь, вышел вперед. Я глянул на часы и откинулся на спинку стула. Отлично. Просто прекрасно.
И тут я вдруг ощущаю, что словно бы нахожусь в тире, а на стене ряд лиц над грубо вырезанными из картона силуэтами людей. Они ярко освещены. Я стою в другом конце, левая рука опущена. В руке пистолет. И тут он говорит мне. Говорит. Необходимые слова. И когда я их слышу, я хорошо знаю, что мне надо делать. Что именно мне надо сделать, чтобы получить эту награду, приз. Я проверяю пистолет не глядя, поскольку неотрывно смотрю перед собой. Там одна мишень, вполне конкретная, которую я должен поразить, чтобы выиграть приз. Стремительным, но плавным движением — никаких рывков! — я поднимаю пистолет, целюсь и нажимаю на спуск с той самой силой, которая необходима. Картонные силуэты слегка двигаются, порой довольно хаотично. Но это не имеет значения. Звучит один-единственный выстрел. Моя мишень падает. Я выиграл приз. 
Чернота.
И тут я вдруг ощущаю, что словно бы нахожусь в тире, а на стене ряд лиц над грубо вырезанными из картона силуэтами людей. Они ярко освещены. Я стою в другом конце, левая рука опущена. В руке пистолет. И тут он говорит мне. Говорит. Необходимые слова…
Позади меня кто-то вскрикнул… Звон в ушах постепенно стих, когда президент поднял руку, помахал и медленно повернулся… Голова по-прежнему болела. Словно меня только что треснули по башке. Странно.
Я коснулся пальцами головы. И ощутил боль. Болезненным было вполне конкретное место, но никакой раны я не нащупал. Кожа была цела. При этом я почему-то с трудом ощущал и свои пальцы, и то, что они ощупывают. Казалось, вокруг этого болезненного места все онемело. Интересно, что бы это могло значить?
Крики и аплодисменты стали стихать. Он начал речь.
Я постарался как-то встряхнуться. Что же со мной произошло и что происходит? Я не помню, какая была погода на улице, голова болит… Может, еще что-то не так?
Я попытался вспомнить, как попал в этот зал; мне хотелось понять, почему я не помню, что собиралась гроза.
И тут до меня дошло, что я вообще ничего не помню: ни как добирался сюда, ни на чем приехал — на такси? на автобусе? на частном автомобиле? пешком? Не помню, что ел на завтрак нынче утром, и ел ли сегодня вообще, а если ел, то где и когда. Я не помнил даже, как одевался.
Я снова ощупал кожу на голове. Как и в прошлый раз, что-то словно мешало мне, предостерегало: не трогай! — но я переборол это чувство, внезапно подумав, что меня, возможно, били по голове и теперь амнезия дает об этом знать.
Может, именно так и было? Или это несчастный случай? Ударился затылком, а потом весь день где-то шатался, пока нечто не навело меня на мысль, что я собирался прийти сюда и послушать выступление президента. Вспомнив об этом, я вознамерился достигнуть поставленной цели, и это совершенно отвлекло меня от полученной травмы. Наверное, так…
Все-таки очень странное ощущение возникало, когда я ощупывал голову… Я попытался определить границы зоны онемения. Ничего там вроде бы не онемело…
И тут вдруг кожа под моими пальцами отделилась от черепа. Я почувствовал резкую боль и отдернул руку. Боль быстро прошла, и я возобновил свое обследование. Крови нет. Это хорошо. Но там явно какая-то щель, как будто часть кожи с волосами, нет, даже весь скальп отделился от черепа и болтается совершенно свободно.
Меня на мгновение обуял ужас, но потом я все же снова коснулся черепа в этом месте и под поднятым скальпом ощутил теплую кожу, обладавшую совершенно нормальной чувствительностью. Ничего похожего на рану.
Я потянул «скальп» дальше, и он еще больше отошел от черепа. Только в одном месте, на макушке, я по-прежнему ощущал боль, а под «скальпом» — нечто вроде повязки. И только тут понял, что на мне парик, а голова под ним забинтована.
В зале прошелестели аплодисменты — президент что-то сказал, я не расслышал, что именно. И глянул на часы.
Так что же со мной было? Несчастный случай? А потом, наверное, меня отправили в пункт экстренной помощи, где обрили поврежденный участок головы, зашили скальп и перевязали, а затем отпустили, сочтя, что достаточно и амбулаторного лечения. Сотрясения мозга и амнезии никто просто не заметил.
Но почему-то объяснение это не казалось мне правильным. В пунктах экстренной помощи вряд ли снабжают пациентов париками, чтобы прикрыть бинты на голове. И вряд ли человека в моем состоянии отпустили бы оттуда.
Впрочем, об этом можно будет поразмыслить потом. Я пришел сюда, чтобы послушать речь президента. У меня отличное место, мне все прекрасно видно. Вот и давай, пользуйся моментом. А самоанализом займешься позже, когда все это закончится.
Назначенное мгновение миновало почти двадцать минут назад…
Я попытался вслушаться в слова президента, но никак не мог сосредоточиться. Что-то явно было не так, и я сам себя мучил, не приняв это во внимание сразу. Что-то явно было очень и очень не так, причем не только со мной. Хотя я был как бы частью чего-то большего. Но чего именно? И почему?
Я снова взглянул на толстенького телепата, сидевшего у президента за спиной. Давай, загляни в мои мысли, прочитай их,  — послал я ему мысленный приказ. — Я сам этого хочу, честное слово. Может, тебе удастся заглянуть глубже, чем это могу сделать я? Ну же, смотри, найди, что там не в порядке, что там не так! 
А потом объясни мне, что со мной произошло и происходит. Очень хотелось бы это знать. 
Но он даже не посмотрел в мою сторону. Его интересовала лишь возможная угроза жизни президента, а мои намерения были вполне мирными. Если он даже и прочел мои мысли, то тут же выбросил из головы мое замешательство и мои странные желания, сочтя их просто потоком сознания одного из тех неврастеников, каких всегда хватает на любом крупном митинге. Ничего особенного, просто неуравновешенный тип, но вряд ли опасный. Все его внимание, да и внимание всех его коллег, было поглощено теми действительно опасными личностями, которые могли здесь присутствовать. И совершенно правильно.
Снова прогрохотал гром. И напомнил: я забыл все, что было со мной до этого зала. Весь день, вплоть до прихода сюда, полностью выпал из памяти. Думай, думай, вспоминай! Я читал о некоторых случаях амнезии. А не было ли среди них такого, как у меня?
Когда и как мне пришло в голову явиться сюда, на это выступление? Почему? При каких обстоятельствах?
Ничего не помню. Абсолютно ничего о том, что побудило меня на этот поступок.
А нет ли чего-то подозрительного, необычного в моем желании прийти сюда?
Я… Нет, ничего не помню.
Девятнадцать минут прошло…
Я вдруг вспотел. Естественный результат моей нервозности, надо полагать.
Секундная стрелка миновала цифру 2, 3…
Что-то я должен сделать… Это станет мне ясно через минуту. Что? Пока ничего. Жди.
…миновала 6, 7…
Когда зал в очередной раз взорвался аплодисментами, я уже жалел, что пришел сюда…10, 11…
Через двадцать минут после…
Мои губы задвигались. Я что-то тихонько говорил. Сомневаюсь, что кто-нибудь, даже из сидевших рядом, слышал меня.
— Сюда, дамы и господа! Испытайте вашу удачу.
«…Испытайте вашу удачу». 
И вдруг я проснулся и вновь оказался в тире. Рука в кармане. Высоко, на дальней стене передо мной ряд лиц над вырезанными из картона силуэтами людей. Свет заливает их. Я ощутил в руке пистолет и, не глядя, проверил его. Силуэт прямо напротив меня и был моей мишенью, он слегка, чуть хаотично, двигался.
Я медленно достал оружие из кармана и начал его поднимать.
Моя рука! Да что же это такое?!
С растущим ужасом я наблюдал за тем, как моя левая рука вынула из кармана пистолет. Я никак не мог управлять ею, она словно принадлежала другому человеку. Я хотел ее опустить, но она продолжала подниматься. И тогда я сделал единственное, что мне оставалось.
Я схватил ее за запястье правой рукой.
Левая рука явно имела свои собственные намерения. И сопротивлялась мне. Я сжал ее сильнее и что было силы дернул вниз.
При этом я попытался вскочить на ноги. С губ моих неудержимо срывались ругательства и проклятия. Я вовсе не был уверен, что мне удастся долго удерживать собственную левую руку.
Левый палец на спусковом крючке напрягся, дернулся — и сила отдачи подкинула обе мои руки вверх. К счастью, когда раздался выстрел, ствол был направлен вниз. Надеюсь, рикошетом пуля никого не задела.
Вокруг все уже вопили, стремясь убраться от меня подальше. Впрочем, несколько человек, наоборот, проталкивались ко мне. Хорошо бы еще удержать левую руку до того, как они подоспеют…
Вовремя подоспели сразу двое. Один перехватил мою руку, другой навалился на плечи. И мы дружно грохнулись на пол. Когда мою левую руку перехватили и зажали, я наконец почувствовал, что она расслабилась. Пистолет у меня отняли. А руки мои, столь чуждые сейчас друг другу, вывернули за спину и заковали в наручники. У меня, помню, мелькнула надежда, что теперь они друг друга не сломают. Однако они уже и так перестали сражаться и бессильно повисли. Меня поставили на ноги.
Когда я снова взглянул на сцену, президента там уже не было. А коротышка-телепат смотрел прямо на меня. Его темные глаза за толстыми стеклами очков уже не скользили беспокойно по залу. Он встал и направился ко мне, подав рукой какой-то знак державшим меня мужчинам.
А я вдруг почувствовал ужасную слабость и головокружение. Снова заломило виски. И заболели все ушибы и ссадины, которые я получил при задержании.
Толстяк подошел ко мне и обнял за плечи.
— Не волнуйтесь, теперь все будет хорошо, — произнес он.
И опять передо мной возник тир. Картонных фигур больше не было. Только люди. Я не мог понять, куда все это подевалось и почему он, сказав мне нужные слова, потом удержал меня. Я знал только, что не попал в цель и теперь никакого приза не получу. Награды не будет. И на глазах у меня выступили слезы. 
Потом меня отвезли в больницу. У дверей моей палаты поставили охрану. Телепат-коротышка, которого, как мне сказали, звали Артуром Куком, почти все время был со мной. Врач ощупал левую сторону моей шеи, воткнул иглу и ввел какую-то прозрачную жидкость. Дальнейшее — молчание.
Когда я пришел в себя — понятия не имею, сколько времени на это потребовалось, — то и в правой стороне шеи чувствовалась боль от укола. Артур и один из врачей стояли у моей постели и внимательно всматривались в мое лицо.
— Рад, что вы наконец очнулись, мистер Мэтьюз, — сказал Артур. — Мы хотели бы поблагодарить вас.
— За что? — спросил я. — Я даже не знаю, что произошло.
— Вам удалось сорвать заговор с целью убийства. Меня так и подмывает сказать, что вы это сделали «одной левой», но я не склонен к каламбурам. Вы стали невольным участником одной из самых гениальных и изощренных попыток обойти телепатические меры безопасности. Вы стали жертвой группы совершенно безжалостных людей, которые для осуществления своего заговора использовали самые последние достижения медицины. И учти заговорщики одну дополнительную деталь, полагаю, они преуспели бы. Однако они позволили обоим вашим «я» одновременно оставаться в вашем теле в самый критический момент, и это сорвало их планы.
— Обоим моим «я»?
— Да, мистер Мэтьюз. Вы знаете, что такое мозолистое тело?
— Да. Кажется, какая-то штука в мозгу.
— Совершенно верно. Это пучок нервных волокон в дюйм длиной и в четверть дюйма толщиной, который соединяет левое и правое полушария головного мозга. Если его разрезать, это приведет к появлению двух независимых личностей в одном теле. Иногда такое делается в особо серьезных случаях эпилепсии, чтобы уменьшить негативные последствия припадков.
— Вы хотите сказать, что мне сделали такую операцию?
— Да, сделали.
— И у меня в голове теперь есть еще одно «я»?
— Именно так. Правда, второе полушарие сейчас находится под действием седативных препаратов.
— И который же из двоих — я?
— Вы тот, кто соответствует левому полушарию. Оно управляет, в частности, лингвистическими способностями и рациональным мышлением. Правое полушарие отвечает за вашу интуицию, эмоции, зрительные функции и ориентацию в пространстве.
— А обратная операция возможна?
— Нет.
— Понятно. Вы говорите, что некоторым уже делали такие операции — эпилептикам… И как они вели… ведут себя после этого?
Тут заговорил врач, высокий седой человек с хищными чертами лица:
— Долгое время считалось, что этот пучок нервных волокон — мозолистое тело — не несет особо важных функций. Лишь через много лет мы начали догадываться об этом побочном эффекте комиссуротомии, то есть разделения полушарий. Но я не вижу особых трудностей для вас. Позднее мы обсудим все это более подробно.
— Ладно. В любом случае я ощущаю себя… самим собой. Зачем они такое со мной сделали?
— Чтобы превратить вас в великолепного современного убийцу, — сказал Артур. — Одно полушарие мозга ведь можно усыпить, а второе останется бодрствовать. Это очень просто — надо всего лишь ввести нужное лекарство в сонную артерию с соответствующей стороны. После того как операция была проведена, они усыпили вас — то есть ваше левое полушарие, — а правое подвергли воздействию гипноза и современных приемов модификации поведения, что и превратило вас в готового убийцу…
— Я всегда считал, что человека невозможно заставить делать некоторые вещи даже с помощью гипноза…
Он кивнул:
— При обычных условиях — да. Однако, как нам представляется, правое полушарие, более эмоциональное и менее рациональное, в большей степени подвержено внешнему воздействию, внешнему убеждению. А оно у вас получило не просто приказ об убийстве. Это была тщательно продуманная и прекрасно наведенная иллюзия, и ваше правое полушарие было приучено реагировать на нее соответствующим образом.
— Ну хорошо, — сказал я. — Предположим, все это именно так и было. Но как бы им удалось добиться, чтобы все произошло именно так, как было задумано?
— Хотите понять всю механику? Ладно. Как я уже говорил, вас обучали и готовили, пока вы были без сознания, а потому вы ничего не понимали и не осознавали. Обработанное полушарие было затем погружено в состояние глубокого сна, получив при этом приказ проснуться и осуществить задание после подачи соответствующего сигнала. Затем вашему левому полушарию сделали постгипнотическое внушение: подать такой сигнал в форме произнесенной вами же фразы в точно определенное время, когда президент будет выступать с речью. Вас доставили к этому зданию и оставили у входа, вы вошли в зал, не помня и не сознавая ничего из случившегося с вами. Ваш мозг выглядел совершенно невинным при любом телепатическом сканировании. И только когда вы исполнили внушенный вам гипнозом приказ, чем, собственно, и привлекли к себе мое внимание, я вдруг увидел два сознания, две личности в одном теле. Довольно жуткое ощущение, должен признаться.
К счастью, вы, вернее, ваше второе, более рационально мыслящее «я», догадались, что происходит, и всеми силами постарались предотвратить это. Что и дало нам время прийти вам на помощь.
Я кивнул. Некоторое время я раздумывал об этих двух «я», что поселились теперь внутри меня и борются за полный контроль над моим телом. Потом сказал:
— Вы говорили, что они допустили одну ошибку, что прими они еще одну дополнительную меру предосторожности, то добились бы успеха. Что вы имели в виду?
— Им следовало внушить вам, что вы, то есть ваше левое полушарие, должны сразу заснуть, едва произнесете условленную фразу, — сказал он. — Полагаю, это решило бы все. Им просто не пришло в голову, что две половинки вашей личности вступят в конфликт.
— А что за люди стоят за всем этим? — спросил я.
— Ваше правое полушарие предоставило нам вполне достаточно весьма точных описаний, пока вы спали.
— Описаний? А я считал, что мной управляло то полушарие, которое отвечает за речь.
— Да, в основном это так. Однако второе полушарие предоставило в наше распоряжение несколько превосходных зарисовок, которые я смог проверить еще и телепатически. Служба безопасности затем сличила их с фотографиями некоторых лиц, на которых давно имелись досье, и эти люди были задержаны.
Однако учтите, ваше второе полушарие не полностью лишено контроля над речью, — продолжал он. — Между ними в какой-то мере существует передача функций, что, кстати, вполне может иметь место прямо сейчас.
— Что вы хотите этим сказать?
— Второе ваше «я» уже некоторое время бодрствует. Смотрите, ваша левая рука, которой оно управляет, делает разные жесты. Явно хочет дотянуться до моей авторучки. Я просто уверен.
Он достал ручку и записную книжку из кармана и протянул все это мне. И я, затаив дыхание, пораженный, наблюдал, как левая рука взяла ручку и приготовилась писать. Медленно, аккуратно, она вывела: «Мне очень жаль». 
…И пока она писала, я осознал, что он не поймет, никогда не сможет понять, что именно я имел в виду. А это было именно то, что я имел в виду, именно оно!
Я некоторое время смотрел на эти слова, потом перевел взгляд на стену. И только потом взглянул на Артура и врача.
— Я был бы очень вам признателен, если бы вы оставили нас на некоторое время, — произнес я наконец.
Они вышли. И пока они выходили из моей палаты, я понял, что отныне, куда бы я ни посмотрел, половина пространства передо мной должна быть пуста.

Не женщина ли здесь о демоне рыдает?[3]

Ночной ноябрьский город, весь окутанный туманом: редкие пятна уличных фонарей; ледяной, пронизывающий ветер, несущийся вдоль заплаканных окон; и тишина.
Очертания предметов неясные, расплывчатые. Силуэты смазаны. Материя будто исходит кровью, исторгает из себя жизненные соки прямо на улицу. Куда девались поворотные пункты времени? Может, это его стрела запуталась в силках тумана? Или просто заплутавшая птица ночи?
…Теперь он, этот человек, только что бежавший по улице трусцой, идет обычным шагом; его радостное возбуждение сменилось почти спокойствием. Среднего возраста, средних упитанности и роста, с длинными бакенбардами, темноволосый, он не смотрит ни вправо, ни влево. Он заблудился, но его походка почти бодра. Чувство огромной любви наполняет все его существо, любви всеобъемлющей, беспредметной, чистой, как жемчужный, туманом рассеянный свет фонаря на углу.
На углу, у фонаря, он поворачивает, чтобы перейти на другую сторону улицы.
Там стоит автомобиль, затем он трогается с места, проносится через перекресток; из глушителя слышно ровное урчание, свет фар рассекает мрак. Красные огни задних фонарей мелькают, покачиваясь, вдали, меркнут, исчезают; шины взвизгивают, когда автомобиль сворачивает за какой-то невидимый угол.
Мужчина прижался к стене здания. Он неотрывно смотрит в том направлении, куда умчался автомобиль. Еще долгое время после того, как автомобиль исчез, он продолжает смотреть ему вслед. Затем вытаскивает из внутреннего кармана портсигар, достает сигару, закуривает. Руки у него дрожат.
Мимолетный приступ паники…
Мужчина оглядывается по сторонам, вздыхает, затем поднимает небольшой завернутый в газету сверток, который нес прежде и уронил на тротуар, возле бордюрного камня.
Потом осторожно, очень осторожно переходит улицу. И вскоре всем его существом вновь овладевает любовь.
На улице ему снова попадается припаркованная у обочины машина, он на мгновение останавливается возле нее, замечает внутри обнимающуюся парочку и продолжает свой путь. Впереди виден неясный свет.
Он приближается к освещенному месту. Внутри маленького кафе и в нескольких витринах по соседству горят лампы. Ярко сияет афиша кинотеатра. Здесь есть люди, они идут по тротуарам, переходят через улицу. Из машин высаживаются пассажиры. Чувствуется слабый запах жареной рыбы. Кинотеатр, как он теперь может видеть, называется «Риджент-стрит».
Он задерживается возле афиши, которая гласит:

СПЕЦИАЛЬНЫЙ ЭКЗОТИЧЕСКИЙ ПОЛУНОЧНЫЙ СЕАНС!

«ПОЦЕЛУЙ СМЕРТИ»

Попыхивая сигарой, он рассматривает фотографии, выставленные за стеклом витрины. Длинноволосый, прыщавый студент-медик подходит, чтобы тоже полюбоваться этими кадрами, вполне безобидными, но возбуждающими.
— Я уж думал, его никогда не покажут, — бормочет он.
— Прошу прощения?
— Да этот фильмец со всякими убийствами… Его ж суд запретил, вы что, не слыхали?
— Нет. Я не знал. Вот этот самый?
— Этот самый. Хотите посмотреть?
— Не знаю. О чем он?
Студент поворачивается и с легкой улыбкой смотрит на него, склонив голову набок. Видя его реакцию, мужчина тоже улыбается.
Студент хихикает и пожимает плечами.
— Может, это ваш единственный шанс его посмотреть, — говорит он. — Ставлю что хотите, его опять прикроют, а дело передадут в суд более высокой инстанции.
— Может, и посмотрю.
— Гнусная погода, верно? Я слышал, что сохо [4] — это старинный охотничий клич. Наверное, так перекликались охотники в лесу, чтобы отыскать друг друга, да?
Он хихикает.
Мужчина вторит ему, кивая головой. Спокойствие сдержанного чувства, которое охватывает его как бы мягкой своей ладонью, теперь сменяется жаждой новых приключений.
— Да, наверное, надо мне посмотреть, — говорит он и подходит к окошку кассы.
Кассир поднимает на него глаза, когда он протягивает деньги.
— Охота вам деньгами сорить… Фильм-то старый. Мужчина утвердительно кивает.
Кассир забирает монету, протягивая входной билет и сдачу.
Мужчина входит в фойе, смотрит по сторонам и направляется в зал следом за остальными.
— В зале курить нельзя. Пожарная безопасность.
— Ох, извините.
Бросив сигару в ближайшую урну, он отдает билет контролеру и входит в зал. В начале прохода он останавливается, чтобы взглянуть на экран, но его подталкивают сзади, и он продвигается вперед, находит свободное место слева и усаживается.
Он откидывается на спинку и позволяет теплому чувству охватить его. Странная ночь. Сбился с пути. И зачем он сюда пришел? Посидеть? Спрятаться? Согреться среди людской суеты? Из любопытства?
Видимо, по всем этим причинам вместе, решает он наконец. А мысли тем временем бредут, перебирая события жизни, и грусть, всегда наступающая после восторгов страсти, постепенно тает, сменяясь благодарной нежностью.
Кто-то трогает его за плечо. Он быстро оборачивается.
— Это я, — говорит студент. — Фильм сейчас начнется. Вы когда-нибудь читали маркиза де Сада?
— Да.
— И что вы о нем думаете?
— Декадентствующий дилетант.
— Ах вот как.
Студент снова откидывается назад и принимает задумчивую позу. Мужчина переводит взгляд на экран.
Через некоторое время свет в зале меркнет и гаснет. Вспыхивает экран. На нем возникают слова: «Поцелуй смерти». Потом вместо них появляются человеческие фигуры. Мужчина наклоняется вперед, хмурит брови. Он оборачивается и изучает пучок света, струящийся из будки киномеханика; в нем пляшут пылинки. Он видит часть проектора. Поворачивается обратно к экрану; теперь он дышит глубже.
Он следит за всеми поворотами сюжета, демонстрирующего различные проявления страсти; время течет медленно. Зал притих. Ему кажется, что он перенесся в волшебное царство. Люди вокруг приобрели какой-то сверхъестественный вид, их лица бледны и пусты в отраженном от экрана свете. Шее становится холодно сзади, и он чувствует, как шевелятся волосы у него на затылке. Но все же подавляет желание встать и уйти, потому что на экране происходит нечто пугающее. И ему представляется важным и необходимым досмотреть все это до конца.
Он вновь откидывается в кресле, по-прежнему глядя на мелькающие кадры действа, разворачивающегося перед ним.
В животе у него холодеет, когда он понимает, что именно должно произойти в конце, тем более когда видит нож, выражение на лице девушки, внезапные резкие движения, мучительные судороги, кровь.
Пока это продолжается, он кусает кулак и начинает потеть.
Все это как в жизни, совсем как в жизни…
— О Господи! — восклицает он и обессиленно откидывается назад.
Потом к нему вновь возвращается ощущение приятного тепла.
Он продолжает смотреть, пока последний кадр не исчезает с экрана и в зале вновь не зажигается свет.
— Ну и как, вам это понравилось? — спрашивает голос сзади.
Он не оборачивается.
— Удивительно, — произносит он наконец, — как это им удается вот так передвигать картинки по экрану…
Он слышит знакомое хихиканье, затем вопрос:
— Не хотите ли выпить со мной кофе? Или чего покрепче?
— Нет, спасибо. Мне надо идти.
Он встает и поспешно идет по проходу, назад, в объятый туманом город, где он каким-то образом заблудился.
— Эй, вы забыли свой пакет! Но человек уже не слышит. Он ушел.
Студент поднимает сверток, взвешивает на руке, размышляя.
Когда он в конце концов разворачивает «Таймс», в который это завернуто, у него перехватывает дыхание: не только потому, что там — человеческое сердце, но и потому, что номер газеты датирован ноябрем 1888 года[5].
— Господи! — произносит он. — Помоги ему найти дорогу домой!
Туман на улице начинает приподниматься, редеть, и ветер слабо шуршит, проносясь мимо. Длинная тень человека, охваченного чувством любви и ощущением чего-то чудесного, удивительного, движется, как лезвие ножа, сквозь город, сквозь ноябрь, сквозь ночь.

Последний защитник Камелота

Трое уличных грабителей, остановившие его той октябрьской ночью в Сан-Франциско, никак не ожидали подобного отпора, несмотря на внушительный рост старика. Он был хорошо одет, и этого им оказалось достаточно.
Первый приблизился к нему и протянул руку. Остальные двое держались чуть позади.
— Гони бумажник и часы, — сказал грабитель. — И не вякай — избавишь себя от лишних забот.
Старик поудобнее перехватил свою трость. Плечи его распрямились. Взметнулась копна седых волос, и он повернулся лицом к грабителю:
— Ну что ж, попробуй возьми.
Грабитель сделал было шаг вперед, но так его и не закончил. Трость мелькнула в воздухе так быстро, что он даже не заметил этого. Удар пришелся в левый висок, и он упал.
Не останавливаясь, старик перехватил трость левой рукой за середину, шагнул и ткнул ею второго грабителя в живот. Когда тот согнулся пополам, он врезал ему наконечником трости под челюсть, в мягкие ткани слева под подбородком — так боксер проводит хук. А когда бандит рухнул на землю, старик добавил ему еще — рукоятью трости по черепу.
Третий грабитель схватил старика за плечо, но тот, бросив трость, взял его левой рукой за ворот рубашки, а правой за пояс брюк, оторвал от земли, вскинул на вытянутых руках над собой и грохнул о стену здания, стоявшего справа.
Затем старик привел себя в порядок, пригладил ладонью волосы и поднял с земли трость. На мгновение его взгляд задержался на тех троих, что лежали на тротуаре бесформенными кучами, потом он пожал плечами и продолжил свой путь.
Откуда-то слева доносился шум уличного движения. На углу он повернул направо. Над высокими зданиями появилась луна. В воздухе чувствовался запах океана. Некоторое время назад прошел дождь, и мокрый тротуар все еще блестел, отражая свет уличных фонарей. Старик двигался медленно, изредка останавливаясь и рассматривая темные витрины.
Минут через десять он поравнялся с боковой улочкой, где было более оживленно, чем на тех, которые он миновал. Аптека на углу была все еще открыта, дальше светились окна закусочной и витрины магазинов. На противоположной стороне улицы он заметил нескольких прохожих. Мимо проехал мальчик на велосипеде. Старик свернул и пошел по этой улице; его светлые глаза внимательно посматривали по сторонам.
Когда он прошел с полквартала, в глаза ему бросилась довольно грязная витрина, на стекле которой было краской написано; «Гадалка». Под надписью была изображена ладонь и разбросанные игральные карты. Он заглянул в распахнутую дверь. Ярко одетая женщина, с волосами, стянутыми сзади в узел зеленым платком, сидела в задней части комнаты и курила. Когда их глаза встретились, она улыбнулась ему и поманила к себе указательным пальчиком. Он тоже улыбнулся и хотел было пройти мимо, однако…
Однако еще раз взглянул на нее. Что же это? Он посмотрел на часы.
Потом повернулся, прошел в глубь комнаты и остановился перед гадалкой. Она встала и оказалась совсем невысокой, чуть больше пяти футов.
— У вас зеленые глаза, — заметил он. — А у большинства цыганок, что я встречал, глаза темные.
Она пожала плечами:
— Уж какие достались. У вас какие-нибудь проблемы?
— Дайте подумать. Сейчас что-нибудь вспомню, — отвечал он. — Вообще-то я вошел сюда просто потому, что вы мне кого-то напомнили, и теперь меня это мучает: никак не могу вспомнить, кого именно.
— Пройдемте-ка в другую комнату, — предложила она. — Присядем там и поговорим, хорошо?
Он кивнул и последовал за ней в маленькую комнату позади первой. Пол здесь был покрыт вытертым до основы восточным ковром, и стоял небольшой стол, за который они и сели. На стенах висели изображения знаков Зодиака и психоделические плакаты полурелигиозного содержания. На подставке в углу рядом с вазой, полной свежих цветов, покоился хрустальный шар. Темная пушистая кошка спала на диване справа от него. За диваном виднелась приоткрытая дверь в третью комнату. Единственным источником света служила дешевая лампа, стоявшая на столе перед ним, да еще на кофейном столике, покрытом шалью, была зажжена маленькая свечка.
Старик облокотился на стол, внимательно всматриваясь в лицо женщины, затем покачал головой и откинулся назад.
Она стряхнула пепел сигареты прямо на пол.
— Итак, что вас беспокоит? Он вздохнул:
— Да у меня, пожалуй, нет никаких проблем, разобраться с которыми я сам бы не мог. Знаете, я, наверное, зря к вам зашел. Я заплачу вам за беспокойство, как за сеанс. Сколько я должен?
Он полез было в карман за бумажником, но она остановила его, подняв руку.
— Может, все дело в том, что вы просто не верите во все это? — спросила она, сверля его глазами.
— Да нет, совсем наоборот, — отвечал он. — Я готов верить в ворожбу, в предсказания и всякого рода заклятья и чары, в магию, черную и белую. Но…
— Но не в такой дыре, как эта? Он улыбнулся:
— Я не хотел вас обидеть.
Раздался свистящий звук. Казалось, он доносится из соседней комнаты.
— Не беспокойтесь, — сказала она. — Это просто чайник закипел. Я про него и забыла. Чаю со мной выпьете? Чашки у меня, честное слово, чистые. Я вас угощаю. Время здесь так медленно тянется…
— Хорошо.
Она встала и вышла.
Он глянул было в сторону двери, но не встал, а вольготно откинулся в кресле, положив огромные руки с выступающими синими венами на мягкие подлокотники. Затем принюхался, раздувая ноздри и склонив голову набок — словно почувствовал некий смутно знакомый аромат.
Через некоторое время женщина вернулась, неся поднос, который поставила на кофейный столик.
Кошка зашевелилась, подняла голову, поморгала, потянулась и снова закрыла глаза.
— Молоко? Сахар?
— Да, пожалуйста. Один кусок. Она поставила на стол две чашки.
— Берите любую.
Он улыбнулся и взял ту, что стояла слева. Она поставила на середину стола пепельницу и подвинула к себе вторую чашку.
— В этом не было никакой необходимости, — заметил он, кладя руки на стол.
Она пожала плечами.
— Вы ведь меня не знаете, правда? Так почему вы должны мне доверять? А может, у вас с собой куча денег.
Он снова внимательно посмотрел на нее.
Она, видимо, успела удалить с лица грубо наложенный макияж, пока ходила за чаем. Этот овал лица, брови…
Он отвел взгляд. Взял чашку.
— Хороший чай. Не то что в этих пакетиках, — сказал он. — Спасибо.
— Стало быть, вы верите в магию? — спросила она, прихлебывая чай.
— В общем, да, верю, — отвечал он.
— И у вас есть на то особые причины?
— Иной раз она действует.
— Например?
Он сделал неопределенный жест левой рукой.
— Я много путешествовал. И видел много странных вещей.
— И проблем у вас никаких нет? Он засмеялся:
— Все еще хотите погадать мне? Ну хорошо. Я вам немного расскажу о себе и о том, что мне очень нужно прямо сейчас, а вы попробуйте предсказать, получу я это или нет. Хорошо?
— Я вас слушаю.
— Я сотрудник одной большой картинной галереи. Приобретаю для нее картины и антикварные вещи. Имею некоторый вес в этих кругах, считаюсь чем-то вроде специалиста по старинным изделиям из драгоценных металлов. Сюда я приехал на аукцион — распродается коллекция одного частного владельца, ныне покойного. Осмотр начинается завтра. Естественно, я рассчитываю найти что-нибудь стоящее. Как вы полагаете, велики ли мои шансы на успех?
— Протяните ко мне руки.
Он протянул их ладонями вверх. Она наклонилась и вгляделась в лабиринт линий.
— У вас на запястьях столько «браслетов», что мне и не сосчитать!
— Да и у вас как будто тоже.
Она посмотрела прямо ему в глаза, но выдержала лишь секунду и тут же снова склонилась над его ладонями.
Он заметил, как она побледнела, несмотря на остатки румян, и как участилось вдруг ее дыхание.
— Нет, — наконец произнесла она, отодвигаясь назад, — вы не найдете здесь того, что ищете.
Когда она снова взяла свою чашку, рука ее слегка дрожала. Он нахмурился.
— Я просто так спросил, в шутку, — сказал он. — Не стоит расстраиваться. Я и сам сомневался, что мне удастся найти то, что я ищу.
Она покачала головой:
— Скажите мне, как вас зовут.
— Я вообще-то француз, — ответил он. — Но давно даже говорю без акцента. Моя фамилия дю Лак[6].
Она уставилась на него и захлопала глазами.
— Нет… — произнесла она. — Не может быть!
— Увы, это так. А вас как зовут?
— Моргана, — ответила она. — Я недавно перекрасила вывеску. Она даже еще не высохла.
Он засмеялся было, но смех замер у него на губах.
— Так… Теперь… теперь я знаю, кого вы мне напоминаете…
— И вы мне кое-кого напомнили. И я теперь тоже знаю кого.
Из глаз ее текли слезы, смывая тушь с ресниц.
— Но этого не может быть, — произнес он. — Здесь! В такой дыре…
— О, мой дорогой, — тихо произнесла она, прижимая правую ладонь к губам. Она как будто запнулась на мгновение, но потом все же вымолвила: — Я уж думала, что я последняя осталась, а тебя похоронили тогда в Джойос-Гарде. Я и подумать не могла… — Потом после паузы добавила: — Ну а это… — Она обвела рукой комнату. — Это отвлекает меня, помогает убить время. Все время ждать и ждать…
Она умолкла. И выпустила его руку.
— Расскажи мне о себе, — попросила она.
— Все время ждать? — переспросил он. — Ждать чего?
— Покоя, — отвечала она. — Я пребываю здесь все эти долгие годы благодаря своим чарам, своему искусству. Но ты… Как тебе это удалось?
— Я… — Он сделал глоток чаю. Оглядел комнату. — Не знаю, с чего и начать. Я пережил все последние битвы, видел, как развалилось королевство, и ничего не мог поделать… В конце концов я покинул Англию. Бродил по свету, поступал на службу ко многим правителям, в разные эпохи и под разными именами, пока не понял, что совсем не старею… Или старею очень-очень медленно. Бывал в Индии, в Китае… Участвовал в крестовых походах… Везде я побывал. Беседовал с магами и волшебниками — большинство из них, правда, шарлатаны, но некоторые все же обладали определенным могуществом — конечно, не таким, как у Мерлина. И тот вывод, к которому я пришел в итоге сам, подтвердил мне один из них, скорее всего шарлатан, но тем не менее… — Он помолчал, допил чай и спросил: — Ты действительно хочешь все это услышать?
— Да, я хочу все это услышать. Только позволь мне сначала принести еще чаю.
Она вернулась с чайником. Села, закурила сигарету и откинулась на спинку кресла.
— Продолжай.
— Я решил, что всему виной… мой грех, — сказал он. — Грех… с королевой.
— Не понимаю.
— Я предал не только своего сюзерена, но и друга. Предал, и это мое предательство уязвило его сильнее любого другого. Любовь, которой я воспылал, оказалась сильнее преданности сеньору или дружбы. И даже сегодня, сейчас она для меня сильнее всего на свете. Я не могу покаяться — и, стало быть, не могу быть прощен. То были странные и волшебные времена. Мы жили в стране, которой самой судьбой предназначено было стать легендой. И в те дни королевством управляли силы, которые ныне исчезли с лица земли. Как и почему — я не знаю. Но знаю, что это так. А я некоторым образом часть того прошлого, и законы, что управляют моим существованием, — не обычные законы естественного мира. Я полагаю, что не могу умереть; что мне выпал такой удел в качестве наказания — я буду бродить по свету, пока не завершится мой Поиск. Я полагаю, что покой мне удастся вкусить лишь тогда, когда я отыщу Святой Грааль. Джузеппе Бальзамо — еще до того, как он стал известен под именем Калиостро, — каким-то образом сумел разгадать мой жребий и подтвердил мои собственные догадки на сей счет, хотя я никогда ни словом ему об этом не обмолвился. И вот я отправился на поиски… Теперь уже не как рыцарь, не как воин, а как торговый агент и оценщик. Я побывал почти во всех музеях Земли, видел почти все крупные частные коллекции. Но пока так и не напал на след.
— Пожалуй, ты становишься несколько староват для битв.
Он хмыкнул.
— Меня еще никому не удавалось победить, — решительно заявил он. — Ни разу за все эти десять веков я не проиграл ни одного поединка. Ты права, я действительно постарел, хотя в случае опасности вся былая сила возвращается ко мне. Но где бы я ни бродил, где бы ни сражался, я так и не нашел того, что ищу. Думаю, мне просто нет прощенья, и я обречен странствовать, подобно Вечному Жиду, до скончания времен.
Она опустила голову.
— Так, говоришь, я и завтра ничего не найду?
— Тебе никогда его не найти, — тихо произнесла она.
— Ты увидела это по моей руке? Она покачала головой.
— Твоя история весьма впечатляет, а объяснение, которое ты ей придумал, — настоящий роман, — сказала она. — Но ведь Калиостро был полный шарлатан. Видимо, ты как-то нечаянно выдал свои мысли; а об остальном он догадался сам. Но он ошибся. Я же говорю: ты никогда его не найдешь. Не потому, что ты этого не достоин или тебе нет прощенья. Ничего подобного. На земле никогда не было более достойного рыцаря и более верного вассала. Тебе разве не известно, что Артур простил тебя? Это же был брак по расчету, без любви. Такие вещи происходили всегда и везде, сам прекрасно знаешь. Ты дал ей то, чего он дать не мог. Нежность, любовь. И Артур это понимал. Единственное, что тебе так нужно и чего ты не мог получить все эти годы, — это собственное прощенье. Нет, ты вовсе не проклят. Только твои собственные переживания заставили тебя взвалить на плечи столь непосильное бремя, пуститься в этот безнадежный поиск, обречь себя на полное непрощение. Но ты страдал столько веков впустую, ибо шел по ложному пути.
Взглянув на него, она увидела, что глаза его стали жесткими и прозрачными, как лед или самоцветы. Но она выдержала его тяжелый взгляд и продолжала:
— Святого Грааля не существует. Его и в наши времена не существовало и, вероятно, вообще никогда не было на свете.
— Но я же видел его! — воскликнул он. — В тот день, когда он возник в Зале Круглого Стола. Мы все его видели!
— Тебе лишь показалось, что ты его видел, — поправила она. — Мне очень неприятно разрушать твои иллюзии, ведь они выдержали все испытания временем, но, по-моему, я должна тебе это сказать. Королевство, как ты и сам помнишь, распадалось. Рыцари устали, им все надоело, и они начали потихоньку отходить от вашего братства. Еще год, а может, и полгода — и все должно было рухнуть, все, что Артур с таким трудом создавал. Но он понимал: чем дольше выстоит Камелот, чем дольше будет звучать его гордое имя, тем сильнее укрепятся его идеалы. И тогда он принял решение, решение чисто политическое. Нужно же было что-то делать, чтобы сохранить целостность Камелота. И он призвал Мерлина, уже наполовину выжившего из ума, но еще достаточно хитроумного, чтобы тот подсказал, что нужно предпринять. Так родилась идея Поиска Святого Грааля. Мерлин с помощью своих чар и вызвал иллюзию, которую все вы видели в тот день. То была, разумеется, ложь, мистификация. Однако великолепная и по-своему благородная. И она служила еще долгие годы вашему братству, объединяя вас во имя справедливости и любви. Она вошла в литературу, помогла развитию высоких идеалов. Она свое дело сделала. Но в действительности-то никакого Грааля не существовало. Ты гонялся за призраком. Мне очень жаль, Ланселот, но у меня нет совершенно никаких причин лгать тебе. Я ведь узнаю волшебство с первого взгляда. Так вот, тогда в Зале Круглого Стола было лишь волшебство. Такова вся эта история на самом деле.
Он долгое время молчал. Потом вдруг сдержанно рассмеялся.
— У тебя на все есть ответ, — сказал он. — И я поверил бы тебе, если б ты могла ответить еще на один вопрос: зачем я здесь оказался? По какой причине? С помощью каких сил? Как получилось, что судьба хранила меня тысячу лет христианской эры, тогда как другие вокруг меня старели и умирали? Можешь ты раскрыть мне то, чего не мог раскрыть Калиостро?
— Да, — отвечала она. — Думаю, что могу.
Ланселот встал и принялся ходить по комнате. Испуганная кошка метнулась с дивана в дальнюю комнату. Потом он остановился, схватил свою трость и направился к двери.
— Поистине мне стоило прождать тысячу лет, чтобы наконец увидеть, как ты испугался, — бросила она.
Он резко остановился.
— Это нечестно, — сказал он.
— Знаю. Но сейчас ты вернешься и сядешь на место. Он уже улыбался, когда снова уселся за стол.
— Что ж, говори, — потребовал он. — Как ты себе это представляешь?
— Это чары. Последнее колдовство Мерлина. Вот как я думаю.
— Мерлин? Заколдовал меня? Но зачем?
— Ходили сплетни, что этому старому козлу как-то удалось затащить леди Вивиан в лес, и ей пришлось в качестве самозащиты воспользоваться одним из его же собственных заклятий — тем самым, которое навеки погружает в сон. Если это было то самое заклятье — а я считаю, что это было именно оно, — тогда по крайней мере вторая половина этой сплетни не соответствует истине. От этого заклятья нет защиты, однако действие его не вечно и длится примерно тысячу лет, а затем Мерлин должен проснуться. Думаю, последнее, что он сумел сделать, прежде чем впасть в сон, это опутать тебя чарами, чтобы в момент его пробуждения ты был у него под рукой.
— Что ж, это вполне возможно, только зачем я могу ему здесь понадобиться?
— Если бы мне самой пришлось путешествовать во времени, то я желала бы иметь спутника, союзника в незнакомой эпохе. И если бы у меня был выбор, я бы желала, чтобы им оказался величайший герой моего времени.
— Мерлин… — задумчиво произнес он. — Да, весьма возможно, что все произошло именно так, как ты говоришь. Прости меня, но я сейчас в таком состоянии. Весь мой мир внезапно рухнул. Вся моя долгая жизнь… И если это правда…
— Я уверена, что это правда.
— Если это правда… Ты сказала, тысячу лет?
— Или около того.
— Значит, как раз наступает срок.
— Знаю. И не верю, что наша сегодняшняя встреча — простая случайность. Тебе судьбой предназначено встретиться с ним, когда он проснется, а это очень скоро должно случиться. Однако судьбой же было предопределено, чтобы сперва ты встретился со мной и получил предостережение.
— Предостережение? О чем?
— Он безумен, Ланселот. Многие из нас испытали огромное облегчение, когда он уснул. Если бы Артурово королевство в конечном итоге не распалось в результате раздоров, оно, так или иначе, развалилось бы благодаря его деятельности.
— В это мне трудно поверить. Он всегда был немного странным — разве можно до конца понять волшебника? — а в последние свои годы он действительно казался по меньшей мере слегка чокнутым. Но злонамеренности в нем я не ощущал никогда.
— Да никакой злонамеренности в нем и не было. Просто его представления о нравственности несколько отличались от общепринятых, казались странными и опасными. Так бывает с запутавшимися идеалистами. В тот примитивный век, да еще имея такой послушный инструмент, как король Артур, он был способен сотворить легенду. Сегодня, в эпоху чудовищных видов оружия, имея в своем распоряжении послушного политического лидера, он мог бы устроить нечто поистине кошмарное. Например, увидел бы какую-то несправедливость и заставил свою марионетку исправить ее. Он сделал бы это во имя тех же высоких идеалов, которым служил всегда. Но результатов своего деяния он бы оценить не успел — было бы слишком поздно. Где уж ему — даже если бы он сохранил рассудок. Он же понятия не имеет о современных международных отношениях.
— Но что же теперь делать? И какова моя роль во всем этом?
— По-моему, тебе нужно вернуться назад, в Англию, и присутствовать при его пробуждении. Тогда ты узнаешь точно, чего он хочет, и сможешь попытаться договориться с ним.
— Ну, не знаю… Да и как мне его найти?
— Ты же нашел меня. Когда придет время, ты сам окажешься в нужном месте. Уверена. Это предопределено. Видимо, это было частью заклятья. Найди его. Но не доверяй ему.
— Не знаю, Моргана. — Он посмотрел на стену невидящим взором. — Просто не знаю…
— Ты ждал так долго, а теперь боишься все узнать до конца?
— Ты права — по крайней мере в этом. — Он сплел пальцы и опустил на них подбородок. — Не знаю, что я буду делать, если он действительно вернется… Попытаться с ним договориться? Да, пожалуй… Еще что-нибудь можешь посоветовать?
— Нет. Ты просто должен быть там.
— Ты же изучала мою руку. Ты владеешь этим искусством… Что ты там увидела?
Она отвернулась.
— Там все неясно…

В ту ночь ему снились сны. Ему временами снились такие сны — о давно минувших днях. Вот все они сидят за огромным Круглым Столом, как прежде. И Гавэйн, и Персеваль. Галахад… Он заморгал. Нет, сейчас все было иначе. Чувствовалось какое-то напряжение, как будто перед грозой… Мерлин стоял в дальнем конце зала, руки спрятаны в длинных рукавах, взлохмаченные волосы и борода совершенно седые, выцветшие глаза уставились в пространство — на что, на кого, понять невозможно…
После, казалось, бесконечного ожидания возле двери возникло красноватое сияние. Все взгляды устремились туда. Бесформенное пятно света становилось все ярче и медленно двигалось по залу. Слабо запахло чем-то сладковатым, зазвучали мягкие струнные аккорды… Постепенно пятно начинало обретать форму, сперва центральная его часть, а потом и все остальное все более и более напоминало своими очертаниями чашу…
Он почувствовал, что невольно встает и медленно идет к ней через огромный зал, беззвучно и целенаправленно, словно плывя на большой глубине под водой…
Вот он настигает ее, протягивает руку…
Его рука прошла светящийся крут до самого центра, до сияющей чаши и сквозь нее…
И тут же свет погас. Очертания чаши дрогнули, пошли волнами, она свернулась, словно цветок, угасая, угасая, пока не исчезла совсем…
И тут раздался грохот. Он прогремел по всему залу, эхом отражаясь от стен. То был взрыв смеха.
Ланселот обернулся и посмотрел на них. Они сидели вокруг Стола, наблюдая за ним, смеясь. Даже Мерлин выдавил какой-то смешок.
Внезапно в руке Ланселота оказался его длинный меч, он поднял его и устремился к Столу. Рыцари, сидевшие с его края, бросились врассыпную, когда он обрушил тяжелый клинок на Стол.
Стол раскололся пополам и рухнул. Стены задрожали.
Дрожание их не прекращалось. Из стен начали выпадать камни, обрушилась потолочная балка. Он поднял руку.
Весь замок рушился, вокруг него стоял грохот, сквозь который по-прежнему продолжал звучать смех.
Он проснулся мокрым от пота и долго лежал неподвижно. Утром он купил билет до Лондона.

Лишь два-три самых простых звука естественного происхождения сопровождали его в тот вечер, когда он шел, опираясь на свою трость. Он уже дней десять бродил по Корнуоллу, но не обнаружил никаких намеков на то, где следует искать. И решил, что останется еще на два дня, после чего бросит поиски и уедет.
Сейчас его донимали ветер и дождь. Он ускорил шаг. Только что зажегшиеся на небе звезды то и дело скрывались за полосами тумана и густыми облаками, которые, как чудовищные грибы, вырастали то тут, то там. Он шел меж деревьями, потом остановился и снова зашагал вперед.
— Не надо было здесь так долго задерживаться, — пробормотал он. Затем, после некоторой паузы, добавил: — «Nel mezzo del cammin di nostra vita mi ritrovai per una selva oscur»[7]. — Он рассмеялся и остановился под деревом.
Дождь был несильный. Скорее морось, густой туман. Яркое пятно на небе указывало, где теперь находится луна, окутанная облачной дымкой.
Он вытер лицо и поднял воротник. Посмотрел на луну. Помедлив немного, повернул направо. Издали докатился слабый раскат грома.
Туман все сгущался. Мокрые опавшие листья чавкали под сапогами. Какое-то животное неопределенного размера выскочило из прижавшихся к скалам кустов и стремительно скрылось во мраке.
Прошло пять минут… десять… Он тихо выругался. Дождь снова усилился. Может, это та самая скала?
Он сделал полный круг. Все направления представлялись ему одинаково неприемлемыми. Выбрав первое попавшееся, он снова пошел вперед.
Потом в некотором отдалении он увидел во мраке искру, отсвет, колеблющееся пламя, которое то исчезало, то появлялось вновь, словно время от времени за чем-то скрываясь. Он пошел на этот неверный свет. Примерно через полминуты свет снова погас, но он продолжал идти в том же направлении. Опять прогремел гром, на сей раз куда громче.
Когда ему уже начало казаться, что это лишь обман зрения или какой-то мимолетный природный феномен, в той же стороне он заметил кое-что еще, какое-то движение — будто тень мелькнула во мраке у основания огромного дерева. Он замедлил шаг, осторожно приближаясь к этому месту.
Да, вот оно!
Впереди, чуть правее, от облака мрака отделилась неясная фигура, похожая на человека. Человек ступал медленно и тяжело, под его ногами трещали ветки. Случайный луч лунного света на миг осветил нечто желтое, металлическое и мокрое.
Ланселот остановился. Ему показалось, что он только что видел рыцаря в полном латном облачении. Сколько времени прошло с тех пор, когда он в последний раз видел такое? Он помотал головой и стал вглядываться в темноту.
Незнакомец тоже остановился, Поднял правую руку в приглашающем жесте, затем повернулся и пошел прочь. Ланселот мгновение колебался, затем последовал за ним.
Рыцарь свернул влево и двинулся крутой и опасной тропкой, скользкой, каменистой, куда-то вниз. Ланселоту пришлось опираться на трость, чтобы не упасть. Он почти догнал рыцаря и теперь ясно слышал, как на ходу позвякивают его доспехи.
И тут рыцарь исчез, проглоченный тьмой.
Ланселот приблизился к тому месту, где в последний раз блеснули латы, и остановился у огромного каменного выступа, тростью ощупывая поверхность скалы.
Трость некоторое время натыкалась на сплошной камень, а потом вдруг попала в пустоту. И он двинулся туда.
В скале была трещина, пещера. Ланселоту пришлось боком протискиваться туда, и стоило ему сделать это, как из-за каменного выступа в глаза ему ударил свет, который он раньше видел издали.
Проход расширялся и изгибался, ведя его вперед и куда-то вниз. Несколько раз он останавливался и прислушивался, но не слышал ни звука, за исключением собственного дыхания.
Он достал носовой платок и тщательно вытер лицо и руки. Стряхнул капли с одежды, опустил воротник. Счистил листья и грязь с сапог. Словом, привел себя в порядок. Затем прошел немного вперед и, обогнув последний угол, очутился в помещении, освещенном маленькой масляной лампой, подвешенной на трех тонких цепочках к чему-то скрытому во мраке над головой. Желтый рыцарь стоял неподвижно у дальней стены. А прямо под лампой, на соломенном тюфяке, брошенном на какой-то каменный пьедестал, лежал старец в лохмотьях. Его заросшее бородой лицо наполовину было в тени.
Ланселот подошел ближе и увидел, что темные глаза старца открыты.
— Мерлин?.. — прошептал он.
В ответ раздался неясный шепот и легкое покашливание. Поняв, что старец хочет что-то ему сказать, он наклонился к самым его губам.
— Эликсир… Там, на каменной полке… сзади… — услышал он затрудненный шепот.
Он повернулся и пошарил рукой по каменному выступу.
— Ты знаешь, где он спрятан? — спросил Ланселот у желтого рыцаря.
Тот не пошевелился и не ответил. Стоял, как манекен на витрине. Ланселот снова зашарил по полке. Через некоторое время он обнаружил то, что искал. В глубокой тени, в нише за выступом он нащупал пальцами флакон и поднес его к свету. Внутри флакона плеснулась какая-то жидкость. Он вытер горлышко сосуда рукавом. Снаружи доносился свист ветра, и ему показалось, что он слышит далекие раскаты грома.
Подсунув руку под спину старца, он приподнял его. Глаза Мерлина, казалось, смотрели в никуда. Ланселот смочил ему губы жидкостью из флакона. Старец облизнул их и сумел наконец открыть рот. Ланселот дал ему выпить один глоток, другой, третий…
Мерлин знаком попросил опустить его, он выполнил эту просьбу и снова взглянул на желтого рыцаря, но тот по-прежнему оставался недвижим. Он посмотрел на волшебника и увидел, что глаза его уже смотрят осмысленно и изучающе, а губы чуть улыбаются.
— Теперь тебе лучше?
Мерлин кивнул. Прошла минута, и на щеках старца появился легкий румянец. Опершись на локоть, он сел, взял флакон и сделал добрый глоток.
Несколько минут после этого он сидел совсем неподвижно. Его тощие руки, в свете лампы казавшиеся восковыми, стали более смуглыми и сильными. Плечи распрямились. Он опустил флакон на свое ложе и потянулся. Суставы его при этом неистово заскрипели. Волшебник опустил ноги и медленно встал на пол. Он был на целую голову ниже Ланселота.
— Вот и свершилось, — произнес он, оглядываясь назад, во тьму. — Многое с тех пор произошло, и, несомненно…
— Да, многое, — подтвердил мрачно Ланселот.
— И тебе пришлось все это пережить… Так скажи мне, лучше или хуже стал мир, чем в наши времена?
— В чем-то лучше, в чем-то хуже. Он просто стал другим.
— И в чем он стал лучше?
— Появилось много способов облегчить жизнь, да и вообще человечество теперь куда богаче знаниями.
— А в чем он стал хуже?
— Людей на Земле теперь гораздо больше. А соответственно, куда больше и тех, кто страдает от бедности, болезней, невежества. Да и сама Земля сильно изменилась в худшую сторону, стала грязнее, нарушена целостность природы.
— А войны?
— Войны не прекращаются. Всегда где-то кто-то воюет.
— Значит, людям нужна помощь?
— Может быть. А может быть, и нет.
Мерлин повернулся и посмотрел ему прямо в глаза:
— Что ты хочешь этим сказать?
— Сами люди почти не изменились. По-прежнему существуют те, кто мыслит вполне разумно, и те, чьи поступки совершенно непредсказуемы. Как и в былые времена. Есть законопослушные люди и закоренелые преступники — как всегда. Люди многое узнали, многое поняли, в мире действительно многое изменилось, но не уверен, что это коснулось природы самого человека, по крайней мере, за то время, что ты спал. И что бы ты ни делал, тебе природы человеческой не изменить, хотя ты, вероятно, сумел бы изменить кое-какие черты эпохи. Да только стоит ли вмешиваться? Нынешний мир до такой степени сложен, и части его настолько взаимозависимы, что тебе просто не по силам предвидеть все последствия любого твоего поступка. Ты невольно можешь принести куда больше зла, чем добра; но что бы ты ни делал, природа человека останется прежней.
— Что-то не похоже на тебя, Ланс. В прежние времена ты не был склонен к философствованиям.
— У меня хватило времени, чтобы поразмыслить как следует.
— А у меня хватило времени помечтать. Твое дело — война, Ланс. Вот ею и занимайся.
— Я бросил это дело уже много лет назад.
— И кто же ты теперь?
— Работаю оценщиком.
Мерлин отвернулся и выпил еще эликсира. Теперь от него исходила волна яростной, мощной энергии.
— А как же твоя клятва? Бороться с несправедливостью, исправлять зло, наказывать неправых?..
— Чем дольше я жил, тем труднее становилось определить, что именно есть зло и несправедливость. Разъясни мне это еще раз, чтобы я мог вернуться к прежним своим занятиям.
— Галахад никогда бы мне такого не сказал.
— Галахад был юн, наивен, доверчив. Не говори мне о моем сыне.
— Ланселот! Ланселот! — Мерлин положил руку ему на плечо. — Откуда и почему такое ожесточение, да еще в присутствии старого друга, который ни в чем не провинился за прошедшую тысячу лет?
— Я просто с самого начала хочу четко и ясно заявить о своей позиции. Я всегда опасался, что ты можешь совершить что-нибудь необратимое, что фатально скажется на всемирном равновесии сил. Я желал бы сообщить тебе, что не стану в этом участвовать.
— Признай, однако: ты не представляешь, что я мог бы сделать, что я могу сделать.
— Не представляю. И именно поэтому опасаюсь тебя. Что же ты намерен сделать?
— Ничего. Пока — ничего. Просто хочу оглядеться и сам увидеть хотя бы некоторые из тех перемен, о которых ты говорил. И уж потом поразмыслить, какие несправедливости следует исправить, кого следует наказать, кого выбрать в герои и защитники человечества. Я все это покажу тебе, и тогда ты сможешь опять вернуться к своему былому занятию.
Ланселот вздохнул:
— Бремя доказательств лежит на том, кто их выдвигает. Но твоих доводов для меня теперь недостаточно.
— Боже правый! — воскликнул Мерлин. — Как это грустно! Столько времени ждать и дождаться такой вот встречи! Ты потерял веру в меня, Ланселот. А ведь силы мои уже возвращаются ко мне. Разве ты не чувствуешь запаха волшебства вокруг?
— Я ощущаю нечто, чего не испытывал уже очень давно.
— Проспать несколько веков очень полезно для здоровья — это бережет и укрепляет силы. А через некоторое время, Ланс, я стану даже могущественнее, чем когда-либо. И ты все еще сомневаешься, что у меня хватит сил повернуть вспять стрелки часов?
— Я сомневаюсь, что это хоть кому-нибудь принесет пользу. Прости меня, Мерлин. Мне тоже неприятно, что все так получилось. Но я слишком долго жил, слишком много видел, слишком много знаю о том, сколь сложен нынешний мир, чтобы доверять мнению кого-то одного, пусть даже готового этот мир спасти. Оставь его в покое, Мерлин. Ты для него — таинственная и почитаемая легенда. Я и сам не понимаю, кто ты такой на самом деле. Но воздержись от использования своей силы в форме этаких крестовых походов. Сделай теперь что-нибудь другое. Стань врачом, чтобы победить страдания людей. Стань художником. Стань профессором истории, антикваром. Черт возьми, стань, наконец, общественным критиком, социальным реформатором и раскрывай людям глаза на зло, которое видишь, чтобы они становились лучше.
— Неужели ты действительно полагаешь, что меня могут удовлетворить подобные занятия?
— Человек находит удовлетворение в различных вещах и занятиях. Это зависит от самого человека, а не от его занятий. Я лишь хочу сказать, что тебе не следует пользоваться своим могуществом, пытаясь осуществить перемены в обществе путем насилия, как мы это делали когда-то.
— Какие бы изменения мир ни претерпел, самое смешное заключается в том, что время сделало тебя пацифистом.
— Ты ошибаешься.
— Сознайся: ты в конечном итоге просто стал бояться звона мечей! Оценщик! Какой же ты рыцарь!
— Я рыцарь, который оказался не в том времени и не в том месте. Мерлин.
Волшебник пожал плечами и отвернулся.
— Что ж, да будет так. Хорошо, что ты решил все это мне сказать сразу. Спасибо. Подожди минутку.
Мерлин ушел в дальнюю часть пещеры и через несколько минут вернулся, переодетый в новые одежды. Эффект был разительный. Теперь он выглядел куда более аккуратным и опрятным. Белоснежные борода и волосы потемнели, и лишь кое-где была в них заметна сильная проседь. Поступь стала более уверенной и твердой. В правой руке Мерлин держал свой волшебный посох, но на него не опирался.
— Пойдем-ка прогуляемся вместе, — сказал он.
— Сегодня скверная погода.
— Не такая уж скверная, как в ту ночь, когда ты от меня ушел. Да и места здесь иные.
Проходя мимо желтого рыцаря, он щелкнул пальцами возле забрала его шлема, и тот, звякнув латами, двинулся за ним.
— Кто это?
— Никто, — отвечал Мерлин, протягивая руку к шлему рыцаря и поднимая забрало. Под шлемом была пустота. — Это просто волшебные латы, их приводит в движение некий дух. Довольно неуклюжий, надо признать, поэтому я и не доверил ему дать мне эликсир при моем пробуждении. Однако слуга он великолепный — в отличие от некоторых. Необыкновенно сильный и быстрый. Даже будучи на вершине своей рыцарской славы, ты не сумел бы одолеть его. Мне ничто не страшно, когда он со мной. Идем, я хочу кое-что тебе показать.
— Хорошо.
Ланселот вышел из пещеры и последовал за Мерлином и полым рыцарем. Дождь уже прекратился, ветер тоже стих. Они оказались на освещенной лунным светом поляне, над которой бродили клочья тумана; вокруг сверкала мокрая трава. Вдали возвышались какие-то смутные силуэты.
— Ох, извини, — сказал Ланселот. — Я забыл в пещере свою трость.
Он повернулся и пошел обратно.
— Да-да, прихвати свою трость, старичок, — откликнулся Мерлин. — Ведь силы твои уже на исходе.
Когда Ланселот вернулся, Мерлин стоял, опершись на посох, и смотрел вдаль.
— Теперь пойдем вон туда, — сказал он. — Там ты найдешь ответы на все свои вопросы. Я постараюсь идти не очень быстро, чтобы не утомлять тебя.
— Утомлять меня?
Волшебник захихикал и двинулся вперед. Ланселот последовал за ним.
— Разве ты не чувствуешь легкой усталости? — спросил Мерлин.
— Да, признаться, чувствую. А ты знаешь, что это со мною?
— Разумеется. Я снял чары, которые защищали тебя все эти годы. И сейчас ты ощущаешь первые проявления своего истинного возраста. Этот процесс займет еще некоторое время, пока старость не преодолеет естественное сопротивление твоего тела. Но она тебя уже нагоняет.
— Зачем ты это со мною сделал?
— А я поверил твоим заявлениям о том, что ты не пацифист. Ты говорил достаточно страстно, чтобы догадаться: ты можешь дать мне отпор, противостоять мне. Этого я допустить не мог, поскольку прекрасно знал, что ты силен по-прежнему и способен воспользоваться своей силой, которой стоит опасаться даже волшебнику. Так что я сделал то, что и следовало сделать. Благодаря моему волшебному могуществу ты сохранил свою силу; без моих чар сила твоя скоро иссякнет. Мы могли бы снова стать неплохими союзниками, однако я понимаю: теперь это невозможно.
Ланселот споткнулся, с трудом удержался на ногах и дальше пошел прихрамывая. Полый рыцарь неотступно следовал по правую руку от Мерлина.
— Ты говоришь, что цели твои благородны, — сказал Ланселот. — Но я тебе не верю. Может, в былые времена так оно и было. Но теперь не только времена изменились. Ты и сам стал другим. Разве ты этого не чувствуешь?
Мерлин глубоко вздохнул и выдохнул облако тумана.
— Вероятно, это у меня наследственное, — произнес он задумчиво. И тут же добавил: — Шучу, шучу. Конечно, я тоже изменился. Все меняется. Ты и сам тому прекрасный пример. Но то, что ты считаешь во мне переменой к худшему, лишь слабый отголосок неразрешимого конфликта, возникшего меж нами из-за происшедших в нас обоих перемен. Но я по-прежнему придерживаюсь благородных идеалов Камелота.
Плечи Ланселота теперь согнулись, обвисли, дыхание участилось. Неясные силуэты вокруг устрашающе нависали над ними.
— Да я же знаю это место! — воскликнул он внезапно. — И в то же время не узнаю его… Стоунхендж ныне выглядит совсем иначе! Даже в Артуровы времена он вовсе не был таким великолепным! Как мы сюда попали? Что произошло?
Он остановился передохнуть, и Мерлин тоже встал, чтобы дать ему такую возможность.
— Нынче ночью мы с тобой прошли путь, разделяющий два мира, — сказал он. — И сейчас находимся в Царстве фей, а это настоящий Стоунхендж, святилище. Я специально растянул границы миров, чтобы он здесь оказался. Желай я тебе зла, я бы мог отправить тебя туда и запереть там навеки. Однако лучше все же тебе обрести наконец хоть какой-то покой. Идем.
Ланселот, спотыкаясь, последовал за ним к огромному кругу из поставленных торчмя гигантских камней. С запада прилетел, разгоняя туман, легкий ветерок.
— Что ты хотел сказать этими словами — «хоть какой-то покой»?
— Чтобы полностью восстановить и преумножить свое могущество, мне необходимо принести здесь жертву.
— Значит, ты с самого начала уготовил мне такую участь!
— Нет. Этой жертвой не обязательно должен был стать ты, Ланс. Вполне подошел бы любой, хотя ты подойдешь значительно лучше. Все было бы иначе, если бы ты предпочел помогать мне. И у тебя еще есть время, чтобы передумать.
— И ты бы хотел, чтобы человек, способный так быстро передумать, был твоим союзником?
— Да, для тебя вопросы чести всегда имели чересчур большое значение.
— Тогда зачем спрашивать? Просто из мелкой жестокости?
— Именно. К тому же ты мне надоел.
Когда они достигли внешней границы каменного круга, Ланселот снова остановился и стал разглядывать огромные глыбы.
— Если ты не войдешь туда добровольно, — заявил Мерлин, — мой слуга будет рад помочь тебе.
Ланселот сплюнул, выпрямился и с яростью посмотрел на него.
— Полагаешь ли ты, что я убоюсь пустых лат, ведомых неким адским духом? Даже теперь, Мерлин, без помощи и содействия волшебных чар, я способен разнести его на куски!
Волшебник рассмеялся:
— Хорошо, что ты хоть рыцарской похвальбы не забыл, коли уж всего остального лишился. Я подумываю о том, чтобы предоставить тебе такую возможность, ведь мне все равно, каким именно образом ты здесь умрешь. Самое главное — это наши предварительные переговоры.
— Но ты все-таки боишься рисковать своим слугой?
— Тебе так кажется, старичок? А я сомневаюсь, что ты вообще не рухнешь под тяжестью латного убора, не говоря уж о том, чтобы поднять боевое копье. Но коли желаешь попытаться, пусть будет так!
И он трижды ударил о землю своим посохом.
— Входи же! — воскликнул он. — Там ты найдешь все, что тебе нужно. Я рад, что ты сделал такой выбор. Ты был невыносим, знаешь ли. И вот теперь, впервые, я возжелал, чтобы ты потерпел поражение, чтобы тебя унизили до уровня простого смертного. Мне бы только хотелось, чтобы королева тоже была сейчас здесь и видела последний бой своего героя.
— Мне бы тоже этого хотелось, — сказал Ланселот. Он прошел между монолитными глыбами и вступил в круг.
Там его ждал черный жеребец; поводья были опущены на землю и придавлены камнем. Полный латный убор, копье, меч и щит были прислонены к дольмену. А по другую сторону круга белый конь ожидал полого рыцаря.
— Прости, я не позаботился о паже или оруженосце, которые помогли бы тебе одеться, — сказал Мерлин, выходя из-за каменной глыбы. — Однако буду счастлив сам услужить тебе.
— Ничего, я справлюсь, — ответил Ланселот.
— Мой слуга вооружен точно так же, — заявил Мерлин. — Мне не хотелось давать ему ни малейшего преимущества перед тобой.
Ланселот погладил коня, приучая его к себе, затем достал из бумажника узкую красную ленту и повязал ее на копье. Трость прислонил к дольмену и начал облачаться в латы. Мерлин, чьи волосы и борода теперь казались почти черными, отошел на несколько шагов в сторону и принялся что-то чертить в грязи концом посоха.
— Раньше ты, помнится, предпочитал белых коней, — заметил он, — но мне показалось целесообразным дать тебе коня другого цвета, поскольку ты уже отрекся от высоких идеалов рыцарей Круглого Стола и предал память о Камелоте.
— Напротив, — откликнулся Ланселот и поглядел в небо, откуда донесся внезапный раскат грома. — В такую грозу сойдет любой конь, а я последний защитник Камелота.
Мерлин продолжал чертить свои диаграммы, пока Ланселот готовился к бою. По-прежнему дул слабый ветерок, разгонявший туман. Блеснула молния, конь испуганно шарахнулся, и Ланселот стал его успокаивать.
Мерлин некоторое время Таращился на него, протирая глаза. Ланселот надел шлем.
— Мне на мгновение показалось, — сказал Мерлин, — что ты выглядишь совсем иначе…
— Неужели? Полагаешь, это результат исчезновения твоих волшебных чар? — спросил Ланселот, выдернув поводья из-под прижимавшего их камня и садясь в седло.
Мерлин, качая головой, отошел на шаг от начерченной диаграммы. Всадник нагнулся и подхватил копье.
— Кажется, ты все еще не утратил былой силы, — произнес волшебник.
— Да неужели?
Ланселот взял копье на руку. Перед тем как повесить щит на луку седла, он поднял забрало и посмотрел на Мерлина.
— Твой герой как будто готов, — сказал он. — И я тоже.
Снова сверкнула молния, и Мерлин увидел юное лицо Ланселота, лишенное морщин, с ясными глазами, с падающими на лоб локонами золотистых волос.
— Каким же волшебным заклятьям ты научился за эти долгие годы? — воскликнул он.
— Это не волшебство, — отвечал Ланселот. — Это всего лишь предосторожность. Я предвидел, как будут развиваться события. Поэтому, вернувшись в пещеру за тростью, я выпил остатки твоего эликсира.
Он опустил забрало и отвернулся.
— Ты же только что едва брел, как старик…
— У меня есть некоторый опыт. Подавай сигнал! Мерлин рассмеялся.
— Отлично! Так даже лучше! — заявил он. — Ты погибнешь в полном расцвете сил! И не надейся победить в схватке с духом!
Ланселот поднял щит и наклонился вперед.
— Тогда чего же ты ждешь?
— Ничего! — буркнул Мерлин. И затем крикнул: — Убей его, Раксас!
Когда они помчались по полю навстречу друг другу, заморосил мелкий дождь; глядя вперед, Ланселот увидел, как под забралом противника пляшет пламя. И в последний момент чуть приподнял копье, направляя его прямо в пылающий шлем полого рыцаря. Снова полыхнула молния, и загремел гром.
Щитом он отбил удар копья противника, а его собственное копье вонзилось полому рыцарю прямо в голову. Голова слетела с плеч и, дымясь, покатилась по земле.
Ланселот промчался до противоположного конца поля, повернул коня и увидел, что полый рыцарь, теперь лишенный головы, проделал то же самое. А позади него он заметил две человеческие фигуры — там, где только что стояла всего лишь одна.
Фея Моргана, в белых одеждах, с распущенными рыжими волосами, развевавшимися на ветру, стояла перед Мерлином. Их разделяла лишь начертанная в грязи диаграмма. Казалось, они говорят о чем-то, но слов Ланселот расслышать не мог. Потом фея воздела вверх руки, сиявшие холодным огнем. Посох Мерлина тоже сверкнул в воздухе. Больше Ланселот не успел ничего разглядеть: полый рыцарь снова пошел в атаку.
Ланселот взял копье на руку, поднял щит, наклонился вперед и пришпорил коня. Рука его напряглась и стала как железный брус, в жилах электрическим током забурлила энергия. Он помчался вперед. Дождь усилился, молнии сверкали не переставая. Непрекращающиеся раскаты грома заглушали топот коней, а ветер так и свистел в забрале шлема, когда он летел прямо на врага, целясь копьем в середину щита.
Они сшиблись с чудовищным грохотом. Оба покачнулись в седлах от столкновения, и полый рыцарь упал на землю. Копье Ланселота, расколовшись при ударе, пронзило щит и нагрудник противника. При падении левая рука Раксаса отвалилась; наконечник копья сломался, а щит упал рядом на землю. Но он почти тотчас же стал подниматься на ноги, правой рукой извлекая из ножен длинный двуручный меч.
Ланселот спрыгнул с коня, отбросил щит и тоже обнажил меч. И пошел навстречу лишенному головы противнику. Тот первым сделал выпад, и Ланселот отразил его. От могучего удара руки на мгновение онемели. Затем он тоже нанес удар. Противник отбил его.
Они топтались, обмениваясь ударами, и тут Ланселот наконец заметил, что противник открылся, и нанес ему решающий удар. Полый рыцарь рухнул в грязь. Меч Ланселота раскроил его нагрудник почти пополам, до того места, откуда еще торчал застрявший в броне наконечник копья. И тут фея Моргана страшно закричала.
Ланселот обернулся и увидел, что она упала прямо на диаграмму, начертанную Мерлином на земле. Сам же волшебник, весь объятый голубоватым сиянием, поднял свой посох и двинулся вперед. Ланселот сделал шаг по направлению к ним, и острая боль пронзила его левый бок.
Он обернулся к поднимающемуся с земли полому рыцарю как раз в тот момент, когда он уже занес меч для второго удара. Ланселот успел перехватить свой меч обеими руками и, направив его острием вниз, бросился на врага.
Его клинок пронзил панцирь полого рыцаря насквозь, буквально пригвоздив его к земле. Из-под сверкающих лат донесся тонкий, быстро захлебнувшийся вскрик, а из воротника вырвался столб пламени, взлетел вверх и рассеялся искрами, угаснув под дождем.
Ланселот резко опустился на колени. Потом медленно поднялся вновь и обернулся к двум волшебникам, которые уже снова стояли лицом к лицу, но теперь оба — внутри начертанных на земле магических символов, и оба светились голубоватым неземным сиянием. Ланселот сделал шаг по направлению к ним, затем второй.
— Мерлин! — крикнул он, направляясь к ним. — Я сделал то, что обещал! Теперь я намерен убить тебя!
Фея Моргана обернулась к нему. Глаза ее были широко раскрыты.
— Нет! — воскликнула она. — Уходи из крута! Немедленно! Пока я держу его здесь! Его могущество тает! Еще несколько минут, и все это просто исчезнет! Уходи!
Ланселот колебался лишь мгновение. Затем повернулся и пошел к выходу из крута. Когда он миновал каменные глыбы, небо, казалось, вскипело. Он сделал еще с десяток шагов и вынужден был остановиться и передохнуть. Оглянувшись назад, на место поединка, он увидел все те же две фигуры, словно окаменевшие в волшебном объятии. Такой эта сцена и запечатлелась у него в памяти. Ибо небеса разверзлись, и стена огня обрушилась на дальний конец каменного круга.
Оглушенный, он прикрыл глаза рукою, а когда опустил ее, то увидел, что каменные глыбы падают, причем совершенно беззвучно, и многие из них тут же тают в воздухе.
Дождь начал ослабевать.
Волшебник и волшебница исчезли вместе с большей частью Стоунхенджа, который продолжал свое самоуничтожение. Коней нигде видно не было. Он оглянулся, заметил подходящий камень и направился к нему.
Усевшись, он прежде всего отстегнул нагрудник и бросил его наземь. В боку огнем полыхала боль, и он зажал рану рукой. Склонившись, он устало оперся подбородком о левую руку.
Дождь становился все тише и в конце концов прекратился совсем. Ветер тоже стих. Вокруг опять все окуталось туманом. Ланселот глубоко вдыхал влажный воздух, обдумывая случившееся.
Да, именно для этого он и был здесь оставлен, оставлен последним, после смерти всех остальных; именно этого он и ждал столь долго. А теперь все кончено, и он может, наконец, отдохнуть.
Потом он ненадолго потерял сознание. И пришел в себя от яркого света. Ровное сияние пробивалось сквозь пальцы прикрывавшей лицо руки, резало глаза даже сквозь опущенные веки. Он опустил руку, вскинул голову и открыл глаза.
В ярком сиянии чаша медленно проплывала мимо. Ланселот протянул к ней окровавленные, онемевшие пальцы, до того зажимавшие рану, встал и двинулся следом. Массивная, чистых очертаний, сияющая и прекрасная, совсем не такая, как тогда, в Зале Круглого Стола, чаша повлекла его за собой через залитую лунным светом равнину, из тьмы к свету и снова во тьму, пока туманы не поглотили его, когда, наконец, он коснулся чаши и обнял ее.

И на этом кончается история Ланселота, последнего из благородных рыцарей Круглого Стола, его приключений и битвы с Раксасом, полым рыцарем, его встреч с Мерлином и с феей Морганой, последними из мудрецов Камелота, его поисков Святого Грааля. 

QUO FAS ET GLORIA DUCUNT[8].

Жди нас, Руби-Стоун

Когда наконец с нашей женитьбой было решено, мы все трое отправились к старой Войе Длинноногой, чтобы выбрать камень, освящающий помолвку. Камень надлежало выбирать только нам самим, так велел обычай.
Квиб пленил камень цвета самой страсти, ярко-синий, казавшийся застывшей каплей влаги из огромного океана. Я же предпочитала цвет пламени, символизирующий мир и покой в доме. И поскольку наш возлюбленный согласился со мною, был выбран гораздо более дорогой камень, рубин. И старая Войе Длинноногая сделала надрез на челе нашего возлюбленного, вставила туда камень и наложила повязку. Наш возлюбленный, который отныне должен был именоваться Руби-Стоун[9], вел себя поистине мужественно. Во время этой короткой, но очень болезненной ритуальной операции он даже не вздрогнул, лишь смотрел в землю и держался за нас.
— Мне-то все это семечки, — заявила старая Войе Длинноногая. — Я такие штуки делала одному Лесу известно сколько раз. И возвращений тоже видала предостаточно.
Мы не стали отвечать на ее мрачные шуточки, но постарались, чтобы ей за все заплатили сполна еще до торжественной церемонии.
— А нам будет позволено лицезреть Заключительный Акт? — осведомилась она.
— Нет, мы считаем, что это должно свершиться в интимной обстановке, — отвечала я, может быть, чересчур поспешно, ибо получила в ответ такой взгляд, что мне стало ясно: мои слова восприняты как признак слабости. Ну и пусть. Мы и сами с усами.
Распрощавшись друг с другом, мы расстались: нам следовало оставаться в домах ожидания, пока Руби-Стоун не поправится после операции и не будет полностью готов к церемонии.
Я отдыхала и практиковалась в метании шипов в ожидании Трясуна, который должен был принести мне весть. На десятый день он наконец явился и забарабанил в мою дверь. Прежде чем убить его, я прочитала послание, из которого следовало, что мы сочетаемся через два дня. Внутренности Трясуна, правда, предсказывали странные повороты судьбы, но плоть его на вкус была нежна.
Оставшись снова одна, я совершила омовение и бичевание, готовясь к заключительным обрядам. Ночь я спала под Священным деревом и смотрела на звезды сквозь его листву. Я принесла ему в жертву косточки Трясуна, сложив их у его поросших мхом корней. Я слушала порхавших в Лесу певцов ночи; длинные влажные язычки, свисающие с дерева, как побеги виноградной лозы, прощупывали воздух, ловя собратьев этих маленьких певцов, которым суждено было послужить пищей на этом вечном празднестве жизни.
Один из певцов пронзительно вскрикнул, внезапно пойманный прямо посреди полета длинным язычком, и его сразу утянуло вниз, в разинутую пасть. Бедный маленький пищащий комочек тьмы, вырванный из потока жизни.
Еще не рассвело, а я уже ждала возле Священного дерева: оно должно было отрыгнуть и освободить свой желудок. И едва мир осветили первые лучи восходящего солнца, как раздался соответствующий звук, и дерево выплеснуло наружу остатки вчерашнего пиршества, которые образовали небольшое, исходящее паром озерцо. Я отпрыгнула назад, чтобы на меня не попала обжигающая жидкость. Потом палкой разгребла горячую массу, непереваренные косточки и чешуйки. Дерево между тем со всасывающим звуком захлопнуло свою утробу.
То, что мне было нужно, я нашла почти сразу — два комплекта когтей, всего шесть штук. Я выудила их прутиком из жидкой массы, положила на подушку из листьев и отнесла к реке. Там я их вымыла и тщательно протерла. То, что я их нашла, было хорошим предзнаменованием.
В тот же День я заострила найденные когти и прикрепила их к двум палкам, которые выбрала себе по размеру; это было значительно более удобное и надежное оружие, чем то, которым меня одарила природа. Я прикрепила их к поясу, который сплела специально для этого, и теперь они выглядели прямо как драгоценные застежки из железного корня на обычной деревянной пряжке.
Остаток дня я посвятила омовениям и очистительным ритуалам и все время размышляла о своих будущих супругах, о предстоящей свадьбе. В тот вечер я съела предписанные ритуалом блюда и рано улеглась под Священным деревом. Правда, заснуть мне удалось далеко не сразу.
На следующее утро я отправилась обратно по тому же пути, по которому пришла в дом ожидания. Я встретилась с Квиб и Руби-Стоуном там же, где мы расстались. Мы не прикасались друг к другу, но обменялись официальными приветствиями:
— О, Корень жизни!
— О, Хранительница яйца!
— О, Великий добытчик!
— О, Лесная жница!
— О, Несущая новую жизнь!
— Приветствую тебя!
— Приветствую тебя!
— Приветствую тебя!
— Готов ли ты следовать к Древу Жизни?
— Я готов следовать к Древу Жизни.
— Готов ли ты украсить его символом твоего Обручального слова?
— Я готов украсить его символом своего Обручального слова.
— Я готова принять вас обоих в супруги.
— Я готова принять вас обоих в супруги.
— Я готов принять вас обеих в супруги.
— Так идемте же к Древу Жизни!
И мы взвились в небеса, танцуя, кружась и пикируя, проносясь над Лесом в сиянии летнего дня. Мы выписывали в вышине круги и виражи до тех пор, пока хватило сил. А потом наконец отправились к самому великому Древу Жизни, увешанному бесчисленными дарами и символами, и добавили к ним свои эмблемы, сопровождая это действо соответствующими словами. Приземлившись у его корней, мы с Квиб схватили Руби-Стоуна за крылья и оторвали их.
Старая Войе Длинноногая, и Иглин Пурпурная Полоска, и юный Дендлит-Хромоножка, и многие другие уже ждали нас, чтобы лицезреть церемонию, принести нам свои поздравления и предложить нам свои советы. Мы выслушали их с некоторым нетерпением: нам хотелось поскорее отправиться в путь. Зрители всегда получают огромное удовольствие, если им удается оттянуть уход новобрачных, которым не терпится заняться своим делом.
Мы обняли всех и простились с ними. По толпе зрителей пробежал ропот недовольства и разочарования в связи с тем, что зрелище оказалось чересчур мимолетным и больше им ничего увидеть не удастся. Но мы с Квиб подняли Руби-Стоуна и понесли его в Жилище, которое специально для него подобрали, и красный брачный камень пламенем горел у него на сверкающем полировкой челе. Мы выглядели просто превосходно, когда шли через Лес к Жилищу. Остальные, тихо напевая, медленно следовали за нами.
Достигнув порога Жилища, мы дружески и ободряюще похлопали Руби по обломкам крыльев, и он вошел внутрь, однако сами мы входить не стали.
— Смотри же, здесь ты будешь ждать нас, — сказали мы хором.
— Я буду ждать вас, о, Возлюбленные жены.
Квиб и я смело посмотрели друг другу в лицо. Пение прекратилось. Впрочем, мы не обращали на зрителей внимания.
— Пойдем, моя Возлюбленная, погуляем вместе, — проговорила Квиб.
— О да, моя Возлюбленная, нужно прогуляться.
И мы прошли мимо толпы сопровождающих, и удалились под сень Леса. Долгое время мы шли молча, стараясь не прикасаться друг к другу. Затем мы вышли на небольшую поляну, погруженную в благодатную тень.
— Моя Возлюбленная, здесь ли это место? — спросила Квиб.
— О нет, моя Возлюбленная, дальше, — отвечала я.
— Что ж, хорошо, Любимая моя.
И мы пошли дальше, посматривая друг на друга и несколько лениво продвигаясь в глубь Леса. Солнце уже стояло в зените и готовилось скатиться к западу.
Через некоторое время Квиб спросила:
— Любимая, не хочешь ли передохнуть?
— Пока что нет, Любимая. Благодарю тебя.
— Мне в голову пришло вдруг: здесь неподалеку дом Торговца Хокинса. Не хочешь ли его проведать, о Спутница всей моей жизни?
— С какою целью, Огонь души моей?
— Любовь моя, всего лишь согревающего выпить.
Я обдумала это предложение. Воздействие согревающего напитка вполне может ускорить развитие событий.
— Ну хорошо, моя Подруга На Пути К Блаженству, — ответила я наконец, — готова я зайти к Торговцу Хокинсу.
И мы направились к подножию холма.
— Свет Любви, — спросила я, — правда ль, что Землянин этот свою супругу в яму положил за стенами Жилища?
— Об этом я слыхала, Любовь моя, и место это знаю, но точно не уверена, что правду говорят, хотя известно: его супруга умерла.
— Как это странно, Дорогая!
— О да, моя Возлюбленная, странно.
Наконец устроившись передохнуть, мы сели друг напротив друга и были настороже. Прелестное тело Квиб, гибкое, грациозное, стремительное, такое великолепное в сгущающихся сумерках, было крупнее моего. В небе появилась луна. Я уже проголодалась, но не сказала ни слова. Пока что лучше не есть, так что нет смысла и говорить об этом.
Подножия холмов мы достигли уже в темноте. Сквозь деревья завиднелись огоньки торговой фактории. Вокруг уже начались песни ночи. Я почувствовала странный аромат, который ветер доносил со стороны холмов.
Пробираясь в зарослях кустарника, я сказала Квиб:
— Дражайшая моя, мне бы хотелось сперва взглянуть на это место — там, где закопана умершая супруга.
— Я покажу его тебе, Любимая моя.
Квиб провела меня на задний двор фактории. Когда мы проходили мимо дома, мне показалось, что я заметила силуэт Торговца Хокинса. Он сидел со стаканом в руке на темной веранде и при свете звезд казался великаном.
Квиб показала мне огромный участок земли, где совершенно ничего не росло. На одном конце участка был установлен камень со странными значками. У камня лежали засохшие цветы.
— Так мертвая его супруга здесь? Под землей, под этим камнем? Да, дорогая Квиб?
— Так мне говорили, Свет моей жизни.
— А для чего засохшие растения, Любовь моя?
— Не знаю. Все это очень странно, Любимая.
— О да, все это странно. И я не понимаю… Мне кажется…
— Эй, что это вы там делаете, букашки?
На столбе возле дома вспыхнул яркий свет, гораздо ярче, чем свет любой из лун. Землянин стоял возле двери, держа в руках свое длинное огненное оружие. Мы повернулись и приблизились к нему.
— Мы хотели выпить согревающего напитка, — произнесла Квиб на его языке. — Но сперва остановились, чтобы поглядеть на то место, где под землей находится ваша супруга.
— Я не люблю, чтоб на заднем дворе кто-то шатался, когда меня нет поблизости.
— Мы приносим извинения. Мы не знали. У вас есть согревающий напиток?
— Есть. Заходите.
Землянин придержал огромную дверь, пропуская нас. Мы вошли в дом и последовали за этим великаном, шедшим впереди.
— А металл у вас есть?
— Да, — отвечала я, доставая брусочек из сумки и передавая ему.
Две чаши напитка были тут же для нас приготовлены, и мне еще дали три металлических брусочка меньших размеров в качестве сдачи. Я оставила их лежать на циновочке возле чаши.
— За следующую заплачу я, Дорогая, — сказала Квиб.
Я не ответила, а пригубила кисло-сладкий напиток, и жидкий огонь разлился по всем моим членам. Землянин налил нам еще и водрузил чаши на высокую деревянную подставку. Комната была полна каких-то сильных, но отнюдь не неприятных ароматов, природу которых я установить не смогла. Пол был усеян мелкими частицами дерева. Помещение освещалось ярким драгоценным камнем, сиявшим высоко на стене.
— Вы, букашки, что, на охоту вышли или просто выпить сюда забежали?
— Ни то ни другое, — сказала Квиб. — Мы поженились нынче утром.
— Ах вот как! — Глаза Торговца Хокинса сперва широко распахнулись, а затем снова сузились. — Я слыхал об этой церемонии. Лишь двое продолжают путь, а третий остается…
— Да.
— И вы по пути зашли ко мне выпить, прежде чем отправляться дальше?
— Да.
— Мне все это страшно интересно. Никто из представителей моего народа никогда не видел ваших брачных обрядов.
— Нам это известно.
— А мне бы так хотелось поглядеть, чем эта церемония закончится!
— Нет.
— Нет.
— Разве это запрещено?
— Нет. Просто мы считаем брак делом интимным.
— Видите ли, я глубоко уважаю ваши чувства, но там, откуда я родом, многие дорого бы заплатили, чтобы посмотреть, чем дело кончится. А раз вы сказали, что это не запрещено, но, скорее, зависит от вашего личного решения, хотелось бы спросить вас вот о чем: не смогу ли я убедить вас дать мне разрешение заснять все это?
— Нет.
— Нет, это очень личное.
— Вы все-таки постарайтесь выслушать меня до конца. Но сперва давайте я еще разок наполню ваши чаши. Нет, металла больше не надо. Если бы — ну, предположим это хоть на минутку — вы позволили мне заснять церемонию до конца, я бы на этом точно сделал большие деньги. И мог бы вознаградить вас многими подарками — всем чем угодно из товаров моей фактории, — и вы всегда, когда бы ни пришли, могли бы сколько захотите выпивать согревающего напитка.
Квиб посмотрела на меня как-то странно.
— Нет, — ответила я. — Это дело личное и интимное. И я не хочу, чтобы наша церемония попалась к вам, в ваш ящик с картинками.
Я отодвинула чашу и встала.
— Нам уже пора идти.
— Сядьте. Не уходите. Простите меня… Но было бы просто глупо с моей стороны не спросить у вас… Я же не обиделся, когда вы разглядывали могилу моей жены, верно? Ну и вы не обижайтесь.
— А это верно, Дорогая, — сказала Квиб на нашем языке. — И мы его, возможно, оскорбили, пройдя к могиле, где лежит его супруга, и разрешения не спросив. Ну что ж, не будем обижаться на его желание, ведь просьбу мы его решительно отвергли. Не станем же себя позорить чванством.
— Ты говоришь прекрасно, Дорогая! — отвечала я пылко и вновь придвинула к себе чашу с согревающим напитком. — Да и напиток этот превосходен!
— О да!
— Люблю тебя.
— И я тебя люблю.
— А как прекрасен Руби-Стоун! Как он нежен!
— О да! И грациозен!..
— Как я была горда, когда в Жилище мы его несли!
— Я тоже! А помнишь танец в небесах? О, как он был великолепен… И выбранный тобою камень был лучше всех. Он в свете солнечном так пламенел!
— А вечером рубина блеск нежнее стал и мягче…
— Да, ты во всем права. И все будет прекрасно.
— Да, я уверена.
Мы допили свой напиток и уже собирались уходить, когда Землянин вновь наполнил наши чаши.
— За счет заведения. Свадебный подарок.
Я поглядела на Квиб. Квиб — на Торговца Хокинса, потом на меня. И мы снова сели и прильнули к сладостным чашам.
— Спасибо, — сказала я.
— Да-да, спасибо, — сказала Квиб.
Наконец мы снова встали, твердо намереваясь уйти. Я, правда, двигалась несколько неуверенно.
— Давайте, я еще налью.
— Нет, это будет слишком. Нам уже пора.
— Может, хотите переночевать у меня? Это можно.
— Нет. Нам нельзя спать, пока все не завершится. И мы направились к двери. Мне казалось, что пол плывет и качается подо мною, но я все-таки добралась до порога и выползла на веранду. Прохладный ночной воздух отлично освежал после духоты помещения. Я поскользнулась на ступеньках. Квиб бросилась было, чтоб поддержать меня, но тут же отступила назад.
— Прости, Возлюбленная, мой порыв.
— Конечно, Дорогая, все в порядке.
— Спокойной ночи вам обоим. И желаю удачи, — крикнул Торговец Хокинс.
— Спасибо.
— Спокойной ночи.
И мы пошли дальше, через холмы, а затем снова куда-то вниз. Через некоторое время я почувствовала запах сырости, и мы вышли через Лес к ручью. Луны уже сходили с небосклона, на котором мерцали мириады звезд. Меньшая луна, когда я поглядела на нее, вдруг раздвоилась, и я поняла, что это, вероятно, следствие выпитого в таком количестве согревающего напитка. Когда я опустила глаза, то заметила, что Квиб стоит совсем рядом и пристально меня разглядывает.
— Давай-ка здесь немного отдохнем, — сказала я. — Мне это место нравится. — Я указала на полянку под небольшим деревцем.
— А я тогда вон там присяду, — сказала Квиб, отходя на противоположный конец полянки, к огромному валуну.
— Меня тоска по Руби-Стоуну снедает, — сказала я.
— Я тоже по нему грущу, Любовь моя.
— Как я мечтаю выносить то семя, которым он меня одарит!
— И я хочу того же, моя Радость!
— Но что это за шум?
— Какой? Я ничего не слышу.
Я прислушалась, но странные звуки больше не повторились.
— Я слышала, что те, кто покрупнее — как я, пожалуй, — способны больше выпить того напитка, и он им не во вред, — задумчиво проговорила Квиб, кивая головой и глядя во тьму.
— Мне тоже довелось об этом слышать. Тебе подходит это место, Дорогая?
Квиб встала.
— Как было б глупо, Дорогая, сказать, что нет. Пусть наши души вечно пребывают в мире.
Я продолжала сидеть, как сидела.
— А разве может быть иначе, о моя Квиб?
Я нащупала свои палки с когтями, напоминающие пряжку на поясе.
— Поистине ты сама доброта и нежность… — начала Квиб…
…И бросилась на меня, широко раскрыв жвала, стремясь нанести смертельный укус.
Я ударила ее в грудь палкой с когтями и откатилась в сторону. Тут же вскочив, я распорола второй палкой ее огромный фасетчатый глаз, в котором отражались, сверкая, луны и звезды. Квиб засвистела от боли и отпрянула назад. Я снова подняла обе палки и со всей силой нанесла новый удар, глубоко вонзив когти над спинной пластиной ее хитинового панциря, чуть ниже ее милой, такой дорогой мне головки. Она засвистела еще громче и упала на спину, увлекая мое оружие за собой. Я почуяла запах соков ее тела и запах ее страха…
И всей своей тяжестью обрушилась на нее, широко разинув жвала и вцепившись ей в голову. Квиб еще несколько мгновений сопротивлялась, потом застыла без движения.
— Нежна будь с Руби-Стоуном, — прошептала она мне. — Ведь он так мил, так хрупок, наш супруг…
— Спокойна будь, Любимая моя, — отвечала я, нанося ей последний укус…
Я лежала поверх ее тела, затвердевшего и безжизненного, укрывая его своими теплыми подкрылками.
— Прощай, Лесная жница! Прощай, Любовь моя… — шептала я.
Потом поднялась и разгрызла своими жвалами ее хитиновый панцирь. Она была такая нежная внутри! Мне нужно было всю ее поглотить и отнести назад, в наше Жилище, к нашему Руби-Стоуну. И я начала Пиршество Любви.

Давно уже наступил полдень, когда я до блеска вычистила панцирь Квиб и вновь собрала его воедино, скрепив тончайшими травяными волокнами. Когда я повесила Квиб на дерево, ее панцирь начал тоненько позвякивать при налетающем ветерке.
Откуда-то доносился еще какой-то странный звук, тяжелое, низкое, совершенно неестественное гудение. Нет! Не может быть! Не может быть, чтобы этот Землянин осмелился преследовать нас со своим ящиком для картинок!..
Я огляделась. Не его ли гигантская тень скрылась за холмом? Я еле двигалась. Нет, преследовать его я была не в состоянии. Да и не была ни в чем уверена, понимала, что никогда не смогу обрести такую уверенность… Сейчас, немедленно, мне нужен был лишь отдых, сон…
С огромным трудом, тяжело переваливаясь, я дотащилась до валуна и устроилась возле него. Из пустого панциря моей возлюбленной ветерок доносил до меня голос ее души…
… Усни,  шептала она, усни. Я с тобой, навсегда с тобой. Ты заслужила это счастье и эту честь, Любовь моя. Да пребудут вечно в мире наши души… 
Да, мне нужно, мне совершенно необходимо было уснуть, поспать, прежде чем пускаться в обратный путь. Руби, Руби-Стоун ждал меня, и камень огненного цвета сиял на его челе, восхитительный, ярко пылающий в солнечном свете, мягкий и нежный в сумерках… Твое ожидание, Руби-Стоун, почти подошло к концу. Еще совсем немного, и мы вернемся к тебе. Наш поединок любви завершен… Я уже вижу наше Жилище, наш Дом, ясно вижу его, ведь там мы оставили тебя… И скоро твой огненный камень засверкает рядом с нами. И мы отложим для тебя яички. Мы будем кормить тебя. Скоро, уже скоро… Кажется, опять там мелькнула эта тень, но мне не разглядеть… Впрочем, это тебя не касается. Я спрячу свой позор в себе — если это действительно такой уж позор — и никогда не расскажу о нем никому… Наша возлюбленная Квиб все еще поет там, на дереве, и во мне. Поет о мире; о мире, о нашем брачном слове, данном друг другу, об извечном возвращении Яйца. Что же еще может иметь значение, мой Дорогой? Разве что-то другое может сдержать полет или украсить чело одиночества, кроме сияющего рубина, символа нашей любви, Руби-Стоун?
Спи, усни,  поет Квиб. Подожди еще немного,  поет Квиб. Скоро, скоро,  поет Квиб. И мы сыграем свои роли на всеобщем празднестве жизни, Любовь моя. 

Получеловек

Он шел босой по пляжу. Над городом мерцало несколько ярких звезд. Вот-вот — и их смоет поток света, хлынувший с востока. Подняв камень, он швырнул его в сторону заходящего солнца. Камень, прежде чем исчезнуть совсем, подпрыгнет над волной, но он этого уже не увидит. Назад, в город, туда, где его ждет девушка.
Из-за линии горизонта, оставив в небе огненный след, взлетел космический аппарат. Казалось, он увлек за собой последние остатки ночной тьмы. Идущий жадно вдыхал запахи суши и океана. Славная планета, славный город — космодром, морской порт, и все это на тихих задворках Галактики. Хорошо отдыхать в таком заброшенном месте. Здесь гравитация — величина постоянная. Но отдых длится уже целых три месяца. Он потрогал шрам на лбу. Два предложения отвергнуто. Теперь еще вот это…
Свернув к дому, где жила Кэти, он увидел, что в ее квартире темно. Счастье, что и на этот раз она не догадывалась о его отсутствии. Протиснулся в массивную входную дверь, которую так и не починили с тех пор, как две, нет, три ночи назад он вышиб ее во время пожара. Вверх по лестнице… Потом дверь квартиры, ее нужно открыть совершенно бесшумно. Кэти зашевелилась, когда он уже готовил на кухне завтрак.
— Джек?
— Я. Доброе утро.
— Вернулся.
— Да.
Он открыл дверь в спальню. Она лежала в кровати и улыбалась ему.
— Придумала, с чего начать день.
Он сел на край кровати. Обнял девушку, мгновенно ощутив волнующее прикосновение теплой и нежной плоти.
— На тебе слишком много одежды, — сказала она, расстегивая его рубашку.
Высвободив руки из рукавов, он швырнул рубашку на пол. Снял брюки. Снова привлек ее к себе.
— Дальше, — попросила она, скользя взглядом по едва заметному шраму, сбегавшему вдоль носа на подбородок, шею, прочертившему правую сторону груди и живота. До самого паха. — Ну же.
— Несколько дней назад ты об этом даже не догадывалась.
Легко коснувшись губами, она поцеловала его в щеку.
— Ты почти целых три месяца и не подозревала о…
— Пожалуйста, сними это.
Он вздохнул, улыбнулся одной стороной губ и встал.
— Хорошо.
Подняв руки, сначала взял себя за длинные черные волосы, потом провел пальцами по пробору. Волосы, слегка потрескивая, отделились от черепа и остались в руке. Он бросил их поверх валявшейся на полу рубашки.
Правая сторона головы оказалась абсолютно голой, на левой начинали пробиваться черные волосы. Строго посередине черепа проходил тот самый едва заметный шрам.
Он приложил к макушке кончики пальцев, правой рукой сделал движение в сторону и вниз. Синтетическая подкладка живой плоти отделилась от электростатических креплений, и лицо открылось по вертикали вдоль линии шрама. Он потянул ее, обнажая плечо и всю руку до запястья. Словно это была не плоть, а тугая перчатка.
Точно так же, чуть слышно чмокнув, обнажились пальцы. Потом он отделил плоть от правого бока, бедра, ягодицы и снова присел на край кровати. Оголил ляжку, колено, икру, пятку. С пальцами на ноге поступил точно так же, как и на руке, высвобождая каждый отдельно. Наконец вся перчатка, имитирующая плоть, оказалась у него на коленях, и он положил ее поверх одежды.
Теперь, встав с кровати, он повернулся к Кэти, которая все это время не спускала с него глаз. На его губах была все та же полуулыбка. Правая сторона тела оказалась сделанной из темного металла и пластика — механизм с отверстиями и выпуклостями различной формы. Одни из них блестели, другие были тусклыми.
— Наполовину машина, — сказала Кэти, когда он к ней приблизился. — Теперь я знаю, что имел в виду тот мужчина в кафе, назвавший тебя получеловеком.
— Ему повезло, что со мной была ты. Кое-где к таким, как я, относятся враждебно.
— Ты красивый.
— Я знал девушку, у которой почти все тело представляло собой протез. Она просила, чтобы я никогда не снимал с себя перчатку. Ее возбуждала только живая плоть.
— Как называется такая операция?
— Латеральная хемикорпоректомия.
— А тебя можно починить? — помолчав, спросила она.
Он рассмеялся:
— Это совсем не сложно. Мои гены разложат на молекулы и вырастят то, что мне нужно. Для этого даже можно использовать кусочки моей плоти. Или же мне удалят остатки тканей и все тело сделают из биомеханических заменителей. Но мне нужны кишки, легкие и все остальное. Чтобы чувствовать себя человеком, я должен есть пищу, дышать, любить женщин.
Кэти провела ладонями по его ягодицам — металлической и той, что из плоти.
Когда все было кончено, спросила:
— С тобой произошел несчастный случай? Какой?
— Несчастный случай? Ничего подобного. Я отвалил за эту операцию кучу денег. И благодаря ей смог стать пилотом особого космического аппарата. Я киборг, способный напрямую соединяться с любой системой своего корабля.
Он встал с кровати, подошел к шкафу, вынул из него сумку, сдернул с вешалки одежду и запихнул ее в сумку. Потом направился к комоду, выдвинул ящик и переложил в сумку все его содержимое.
— Покидаешь меня?
— Да.
— Почему?
Он обошел вокруг кровати, поднял с пола плоть-перчатку, парик, свернул и засунул в сумку.
— Совсем не по той причине, которая, вероятно, пришла тебе в голову. Я сам только что все понял.
Она села в кровати.
— Ты разочаровался во мне из-за того, что я, узнав твой секрет, полюбила тебя еще больше. Тебе кажется, будто в этом присутствует какая-то патология и…
— Вовсе нет, — сказал он, надевая рубашку. — Еще вчера я бы вполне мог воспользоваться этим предлогом, чтобы покинуть твой дом со скандалом. Но сегодня я хочу быть честным с собой и справедливым к тебе. Вовсе нет.
Он надел брюки.
— Тогда почему?
— Потому что мной, как говорится, овладела жажда странствий. Я слишком долго просидел на дне гравитационного колодца. Такой уж у меня характер — не могу сидеть на одном месте. Я понял это, когда почувствовал, что ищу предлог расстаться с тобой.
— Если хочешь, можешь не снимать свою перчатку. Для меня это не имеет никакого значения. Потому что я люблю тебя.
— Верю. И я тоже люблю тебя. Но дело не в наших отношениях. Все именно так, как я сказал. Больше ничего. И я вряд ли гожусь на что-то другое. Если ты на самом деле меня любишь, позволь уйти с миром.
Сборы были закончены.
— Пусть будет так, — Кэти встала с кровати и подошла к нему.
— Я ухожу.
— Иди.
Он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь, спустился по лестнице и очутился на улице. Прохожие поглядывали на него с любопытством — в этом секторе Галактики пилоты-киборги встречаются нечасто. Но ему нет никакого дела до их взглядов. Вперед. Из платной кабины он соединился с судовой компанией и сказал, что берется доставить любой груз, находящийся на орбите. Добавил, что чем скорее состыкуют этот груз с его кораблем, тем лучше.
Контролер заверил его, что погрузка начнется немедленно и уже днем он сможет лететь. Он сказал, что скоро будет на космодроме, и прервал связь. Повернулся спиной к морю и через весь город пошел на запад.

Под ним была розово-голубая планета, над ним — черное небо с застывшим, как на фотоснимке, снегопадом из звезд. Простившись с пилотом челнока, он запер тамбур своего корабля. Очутившись на борту «Морганы», вздохнул и привел в действие свой механизм. Груз уже был на месте, компьютеры сообщили мозговому центру корабля информацию о курсе. Он повесил одежду в шкафчик, парик и плоть-перчатку засунул в ящики.
Пройдя в носовой отсек, шагнул в контрольную паутину, которая облепила его со всех сторон. Сверху спустился длинный темный агрегат и занял место справа. Он медленно поворачивался, вступая в контакт с разными частями правой стороны его тела.
— Хорошо, что ты вернулся. Как отдохнул, Джек?
— Замечательно. Просто замечательно.
— Познакомился с симпатичными девушками?
— Кое с кем.
— И вот ты снова здесь. Скучал?
— Ты же знаешь, что да. Что скажешь по поводу полета?
— Для нас — сущая ерунда. Я уже посмотрел программы курса.
— Пройдись по всем системам.
— Готово. Хочешь кофе?
— С удовольствием.
Слева спустился еще один агрегат, поменьше. До него легко могла дотянуться рука его живой половины.
Он открыл дверцу. На полочке стоял сосуд с темной жидкостью.
— Подгадал к твоему прибытию.
— Крепость — как я люблю. Я уж было забыл. Спасибо.
Через несколько часов они сошли с орбиты, и Джек отключил почти все системы левой части тела. Теперь он еще теснее сросся с кораблем и с бешеной скоростью усваивал информацию. Возросла способность контролировать не только происходящее по курсу корабля, но и за пределами Солнечной системы, причем гораздо четче и яснее, чем это доступно человеческому разуму. Реакция на происходившее была мгновенной.
— Хорошо, что мы снова вместе, Джек.
— Отлично.
«Моргана» крепко держала его в своих объятиях.

ВАРИАНТ ЕДИНОРОГА

Вариант единорога

Причудливое переплетение мерцающих бликов, вспышки света — он  двигался осторожно, с изящной неспешностью, пропадая и возникая снова, словно напоенный грозой вечерний сумрак, — или тени, возникающие между проблесками огней, и были его истинной природой? Вихрь черного пепла, изысканный танец под музыку поющего в песках ветра, свершаемый вдоль высохшего русла реки за домами, пустыми и одновременно наполненными, точно страницы непрочитанных книг, или тишина — в паузе, когда музыка вдруг стихла, но вот-вот польется снова.
Исчез. Появился снова. И снова.
Вы сказали, могущество? Да. Нужно обладать силой и величием, чтобы суметь возникнуть до или после своего времени. Или одновременно — до и после.
Он  тонул в полумраке теплого южного вечера, являлся взору на одно короткое мгновение, устремленный вперед, а ветер разметал его следы. Когда они оставались, следы.
Причина. Всегда бывает какая-нибудь причина. Или несколько причин.
Он  знал, почему он  здесь — но ему не было известно, почему именно здесь, в этом месте.
Приближаясь к пустынной улице, чувствовал, что скоро получит ответ. Впрочем, он  понимал, что причина может возникнуть раньше — или гораздо позже. Он  снова, всем существом, ощутил некий призыв — неотвратимая сила толкала его все дальше и дальше.
Старые покосившиеся здания, иные разрушены до основания. Повсюду сквозняки и пыль. Запустение. Заросшие травой прогнившие половицы и птичьи гнезда на балках. Следы диких существ. Он  знал их всех — как и они узнали бы его, встретив на своем пути.
Он  замер, услышав едва уловимый и неожиданный звук, где-то впереди, чуть левее. Как раз в этот момент он  возник в реальности окружающего мира, и вмиг исчез — так гаснет в аду радуга. Осталась лишь тень присутствия, не более.
Невидимый и могущественный, он  продолжал свое движение. Вот знак. Сигнал. Впереди. Слева. За словом с выцветшими буквами БАР, написанными на старой, облезлой доске над дверью. Вошел. (Одна из створок едва держится.)
Остановился, огляделся по сторонам.
Направо стойка, вся в пыли. За ней разбитое зеркало. Пустые бутылки. Медная потемневшая вешалка, толстый слой ржавчины. Слева, в глубине, столики. В весьма плачевном состоянии.
За тем, что получше, сидит человек. Спиной к двери. В джинсах. И дорожных ботинках. Выгоревшая голубая рубашка. Зеленый рюкзак у стены, слева.
А перед ним, на столе, едва различимые очертания нарисованной шахматной доски. Она поцарапана и вся в пятнах, почти стерлась. Человек так и не закрыл ящик, в котором нашел фигуры.
Стоит ему увидеть шахматы, как он тут же вспоминает какую-нибудь интересную задачку или принимается переигрывать лучшие из своих партий: для него шахматы — это жизнь, дыхание, без них он бы умер, как умерло бы тело, если бы кровь вдруг перестала бежать по жилам.
Он  подобрался поближе, может быть, даже оставил следы на пыльном полу, но ни тот ни другой этого не заметили.
Он  тоже любил играть в шахматы.
Человек вспоминал свою самую лучшую партию, которую сыграл во время отборочного матча чемпионата мира семь лет назад. Он  же просто смотрел. Тогда человек вылетел из турнира почти сразу же после этой партии — пораженный, что смог продержаться так долго. В критических ситуациях он никогда не играл хорошо. Но всегда гордился именно этой партией, переживая ее снова и снова — так существа, наделенные особым даром чувствовать, возвращаются к поворотным моментам своей жизни. Целых двадцать минут он был недосягаем, ослепительно безупречен, неповторим и великолепен. Лучше всех.
Он  сел напротив и обратил свой взор на доску. Человек доиграл, улыбнулся. Принялся снова расставлять фигуры на доске, потом встал и вынул из рюкзака банку пива. Открыл ее.
А вернувшись к столу, обнаружил, что белая пешка стоит на е4. Нахмурился. Огляделся по сторонам. Увидел свое удивленное лицо в старом, потускневшем зеркале. Заглянул под стол. Сделал глоток пива и уселся на стул.
Взял пешку и поставил ее на е5. В следующее мгновение белый конь медленно проплыл по воздуху и опустился на f3. Человек долго вглядывался в пустоту на противоположной стороне стола, а потом передвинул своего коня на f6.
Белый конь взял его пешку. Решив не удивляться необычной ситуации, в которой оказался, человек сделал ход пешкой на d6. Он почти забыл о том, что играет с невидимым противником, когда тот вернул коня на f3. Человек сделал еще глоток пива и поставил банку на стол — в этот момент банка поднялась в воздух, проплыла над доской и перевернулась донышком вверх. Что-то булькнуло. Банка упала и с шумом покатилась по полу. Судя по звуку, она была пуста.
— Простите, — сказал человек и направился к рюкзаку. — Я бы вас угостил, если бы знал, что вам нравится пиво.
Он открыл еще две банки, вернулся с ними к столу, поставил одну у противоположного края, а другую возле себя.
— Благодарю, — услышал он мелодичный, тихий голос. Банка поднялась, немного наклонилась, вернулась на место.
— Меня зовут Мартин, — сказал человек.
— Называй меня Тлингель, — услышал он в ответ. — Я думал, ваш вид давно вымер. Меня радует, что ты, по крайней мере, выжил — и мы можем поиграть.
— Да? — удивился Мартин. — Когда я в последний раз интересовался этим вопросом — а было это дня два назад, — мы все были на месте.
— Неважно. Этим я смогу заняться потом, — ответил Тлингель. — Меня ввел в заблуждение вид этого места.
— Ну, мы в мертвом городе. А я много путешествую.
— Не имеет значения. Я приблизился к должной точке существования вашего вида. Так я чувствую.
— Боюсь, мне это не совсем понятно.
— Знаешь, я не уверен, что тебя обрадует мое объяснение. Как я понимаю, ты собираешься съесть эту пешку?
— Может быть. Да, собираюсь. О чем ты только что говорил?
Банка с пивом поднялась со стола. Невидимое нечто сделало еще глоток.
— Ну, — сказал Тлингель, — говоря попросту, ваши… преемники… встревожены. Вы занимаете такое важное место в структуре мира, что меня наделили серьезными полномочиями… чтобы я сам все проверил.
— Преемники? Не понимаю.
— Ты видел грифонов — недавно? Мартин фыркнул.
— Слышал разные байки, — ответил он, — мне даже фотографию показывали. Говорят, его подстрелили в Скалистых горах. Вранье, ясное дело.
— Да, может показаться и так. Мифические существа иногда вызывают самую неожиданную реакцию.
— Ты хочешь сказать, что он был настоящий?
— Конечно. Ваш мир находится в ужасном состоянии. Совсем недавно умер последний медведь гризли, открыв тем самым путь для грифонов. Так же точно гибель последнего эпиорниса привела к появлению йети, дронта сменило лохнесское чудовище, место странствующих голубей заняли сасквочи[10], преемниками голубых китов стали кракены[11], а уникальных американских орлов — василиски…
— Я не верю тебе.
— Выпей еще.
Мартин потянулся было за банкой, и вдруг его рука замерла в воздухе, а в глазах появилось изумление.
Рядом с пивной банкой сидело существо размером примерно в два дюйма, с человеческим лицом, телом льва и крыльями.
— Мини-сфинкс, — продолжал объяснять голос. — Они появились тогда, когда вы покончили с вирусом оспы.
— Ты что, хочешь сказать, будто стоит какому-нибудь живому существу исчезнуть с лица Земли, как его место занимает существо мифическое? — спросил Мартин.
— Конечно, да. Так было не всегда, однако вы разрушили механизмы эволюции. Теперь баланс восстанавливается благодаря тем, кто живет в Стране Утренней Зари — нам никогда и ничто по-настоящему не угрожало. Мы вернемся, когда придет наше время.
— А ты — кем бы ты ни был, Тлингель, — ты говоришь, что человечеству угрожает опасность, и весьма серьезная. Только вот ты ничего не можешь с этим поделать, не правда ли? Давай играть дальше.
Сфинкс улетел. Мартин сделал глоток пива и побил пешку.
— А кто, — спросил он после этого, — станет нашими преемниками?
— Ну, это, вероятно, не очень скромно, — ответил Тлингель, — но, когда речь идет о столь продвинутом виде живых существ, как вы, преемниками должны стать самые красивые, самые умные и самые могущественные из нас.
— А ты кто? Нельзя ли мне на тебя взглянуть?
— Ну… да, можно. Только мне придется немного потрудиться.
Банка с пивом поднялась в воздух, быстро опустела и покатилась по полу. Затем послышались быстрые цокающие шаги, удаляющиеся прочь от стола. В воздухе рассыпалось множество мерцающих искр, гаснущих и тут же вспыхивающих вновь. В ореоле звездной россыпи проступили иссиня-черные пятна. Едва уловимое движение — и танцующий вихрь пронесся по старому скрипучему полу бара, выбивая чечетку и оставляя крошечные следы раздвоенных копыт. Последняя ослепительная вспышка — и глазам потрясенного Мартина предстала удивительная картина.
Перед ним стоял черный единорог с желтыми насмешливыми глазами. Он на мгновение поднялся на дыбы — продемонстрировав классическую позу единорога, как их принято изображать на гербах. Радужные огни полыхали еще несколько мгновений, а потом исчезли.
Мартин отшатнулся и поднял руку, словно пытаясь защититься.
— Смотри на меня! — приказал Тлингель. — Тебе явился древний символ мудрости, отваги и красоты!
— А мне казалось, что единороги обычно бывают белыми, — сказал Мартин.
— Я изначальный, — ответил Тлингель, опустив передние копыта, — и обладаю достоинствами, которыми не наделены обычные единороги.
— Например?
— Давай играть дальше.
— А как насчет судьбы человечества? Ты сказал…
— Потом поболтаем.
— Уничтожение человечества кажется мне не совсем подходящей темой для светского разговора.
— А если у тебя есть еще немного пивка…
— Ладно, — сказала Мартин и направился к своему рюкзаку, а необычное существо, чьи глаза пламенели, точно два бледных солнца, приблизилось к столу. — Есть светлое пиво.
Однако игра потеряла для Мартина интерес. Тлингель сидел, опустив голову, а человек чувствовал себя насекомым, которое вот-вот пронзит эбеновый рог. Стоило ему увидеть сказочное существо, как он почувствовал беспокойство… да еще эти разговоры о неминуемом судном дне. Если бы Мартин услышал подобное от какого-нибудь заурядного пессимиста, то просто не обратил бы на них ни малейшего внимания, но из уст столь невероятного существа…
Возникшее ранее возбуждение исчезло. Он потерял необходимую концентрацию. А Тлингель был хорошим игроком. Очень хорошим. «Интересно, — подумал Мартин, — смогу я сделать пат?»
Прошло совсем немного времени, он понял, что у него ничего не выйдет, и сдался.
Тлингель посмотрел на него и улыбнулся.
— Ты неплохо играешь — для человека, — похвалил единорог.
— Бывали случаи, когда у меня получалось лучше.
— Знай, смертный, проиграть мне не стыдно. Даже среди мифических существ мало кто может оказать достойное сопротивление единорогу в шахматной игре.
— Я рад, что тебе было не очень скучно, — проговорил Мартин. — Ну а теперь скажи, что ты имел в виду, когда говорил об уничтожении моего вида?
— Ах это, — протянул Тлингель. — В Стране Утренней Зари, населенной существами, подобными мне, предчувствие вашего возможного исчезновения коснулось моих ноздрей, словно легкий, нежный ветерок, словно обещание дороги, которую вы освободите для нас…
— А как это произойдет?
Тлингель пожал плечами, тряхнул головой, и его рог вычертил в воздухе причудливый узор.
— По правде говоря, я и сам не знаю. Предчувствия редко бывают определенными. Знаешь, ведь именно за этим я сюда и прибыл. Чтобы понять. Мне давно следовало заняться делом, только ты отвлек меня — пивом и хорошей партией.
— А ты можешь ошибаться?
— Едва ли. Это еще одна из причин, по которой я здесь.
— Объясни, пожалуйста, я не понимаю.
— А пиво еще осталось?
— Кажется, две банки.
— Будь любезен.
Мартин поднялся из-за стола и принес пиво.
— Проклятье! На одной из банок сломалась крышка, — сердито сказал он.
— Поставь на стол и держи покрепче.
— Ну?
Едва уловимое движение — и Тлингель пронзил крышку рогом.
— Можно использовать для самых разных целей, — заметил он, вынимая рог.
— Еще одна из причин, по которой ты здесь… — подсказал Мартин.
— Ну, просто я особенный. И могу делать вещи, недоступные другим.
— Какие?
— Например, могу отыскать ваши слабые места и повлиять на события так, чтобы использовать их с целью… приблизить… превратить вероятность в реальную возможность, а потом…
— Ты собираешься нас уничтожить? Ты сам?
— Не совсем правильная трактовка проблемы. Это скорее напоминает шахматную партию: чтобы выиграть, совсем не обязательно демонстрировать собственную силу — достаточно воспользоваться слабостью противника. Если бы вы не создали соответствующих условий, я ничего не смог бы сделать. В моих силах повлиять только на то, что уже существует.
— Ну, и что же это будет? Третья мировая война? Экологическая катастрофа? Какая-нибудь хитрая эпидемия?
— Пока еще не знаю, и тебе не следует разговаривать со мной в таком тоне. Повторяю, в данный момент я только наблюдаю. Всего лишь разведчик…
— У меня такого впечатления не сложилось. Тлингель молчал. Мартин стал складывать фигуры.
— Ты больше не собираешься играть?
— Чтобы еще немного развлечь того, кто намеревается нас всех истребить? Большое спасибо.
— Ты неправильно понял…
— Кроме того, пиво кончается.
— А-а-а. — Тлингель с грустью следил за тем, как исчезают в ящике стола шахматные фигуры, а потом вдруг сказал: — Я бы поиграл с тобой еще и без дополнительного подкрепления…
— Нет, благодарю.
— Сердишься.
— А ты на моем месте чувствовал бы себя иначе?
— Ну, это уже чистой воды антропоморфизм.
— Ты не ответил на вопрос.
— Да, пожалуй, я тоже был бы недоволен.
— Ты мог бы дать человечеству еще одну возможность… Ну, хотя бы позволь нам самим совершить свои ошибки.
— Сами-то вы не очень заботились о тех существах, преемниками которых стали мои друзья.
Мартин покраснел.
— Ладно, считай, одно очко за тобой. Только я все равно не обязан радоваться той перспективе, что ты нарисовал.
— Ты хороший шахматист. Я знаю…
— Тлингель, я мог бы тебя обыграть, если бы как следует постарался.
Единорог фыркнул, выпустив два крошечных колечка дыма.
— Не настолько хорошо ты играешь, — проговорил он.
— А откуда тебе знать?
— Это звучит как предложение.
— Может быть. На что ты готов сыграть? Тлингель захихикал:
— Давай попробую угадать: ты собираешься сказать, что, если победишь, я должен буду пообещать не воздействовать на самое слабое звено в цепи существования человечества.
— Конечно.
— А что получу я, если выиграю?
— Удовольствие от игры. Ты же именно этого хочешь, разве я не прав?
— Условия кажутся мне несколько несправедливыми.
— Вовсе нет — особенно в случае твоей победы. Ты же сам все время повторяешь, что именно так и будет.
— Ладно. Расставляй фигуры.
— Прежде чем мы начнем, я должен сообщить тебе кое-что о себе.
— Что?
— Я плохо играю в критических ситуациях, а эта партия будет очень напряженной. Ты хочешь, чтобы я играл, максимально используя свои способности, ведь так?
— Да, но боюсь, я не смогу повлиять на твои эмоции и подогнать их под условия нашего матча.
— Мне кажется, я и сам в состоянии с этим справиться, если между ходами у меня будет больше времени, чем принято обычно.
— Согласен.
— Я имел в виду — много времени.
— Что ты задумал?
— Мне будет необходимо отвлечься, расслабиться, иметь возможность обдумать положение на доске так, будто это всего лишь обычная задача, не более того…
— Иными словами, ты хочешь получить возможность уезжать отсюда… между ходами?
— Да.
— Хорошо. На сколько?
— Ну, не знаю. Может быть, на несколько недель.
— Месяц. Сможешь проконсультироваться со специалистами, подключить к игре компьютеры. Игра получится невероятно интересная.
— Я не собирался этого делать.
— Значит, ты просто пытаешься выиграть время.
— Не стану отрицать. С другой стороны, мне это необходимо.
— В таком случае у меня есть условия. Я бы хотел, чтобы ты привел в порядок это место, сделал его более уютным. Сейчас тут противно находиться. И привези пива.
— Ладно. Об этом я позабочусь.
— Тогда я согласен. Давай решим, кто будет ходить первым.
Мартин несколько раз под столом переложил из одной руки в другую черную и белую фигуры. Протянул сжатые кулаки вперед. Тлингель наклонился и коснулся кончиком черного рога левой руки Мартина.
— Очень идет к моей гладкой, блестящей шкуре, — торжественно объявил единорог.
Мартин улыбнулся, расставляя белые фигуры для себя и черные для своего противника. Закончив, сделал первый ход — поставил пешку на е4.
Подняв изящное эбеновое копыто, Тлингель передвинул черную королевскую пешку на е5.
— Насколько я понимаю, теперь тебе требуется месяц, чтобы решить, каким будет следующий ход?
Мартин ничего не сказал, лишь передвинул коня на f3. Тлингель немедленно двинул своего коня на с6.
Мартин сделал глоток пива и поставил слона на b5. Единорог сделал ход конем на f6. Мартин тут же рокировался, а Тлингель побил конем его пешку.
— Мне кажется, мы справимся, — неожиданно сказал Мартин, — если только вы оставите нас в покое. Мы способны учиться на своих ошибках — по прошествии некоторого времени.
— Мифические существа обитают не совсем во времени. Ваш мир — это особый случай.
— А разве вы никогда не ошибаетесь?
— Ну, когда мы совершаем ошибки, они носят поэтический характер.
Мартин фыркнул и передвинул пешку на d4. Тлингель тут же ответил тем, что поставил коня на d6.
— Пора сделать перерыв, — вставая, сказал Мартин. — Я начинаю сердиться, а это обязательно скажется на игре.
— Ты уходишь?
— Да.
Он подошел к рюкзаку у стены.
— Увидимся здесь через месяц?
— Да.
— Отлично.
Единорог поднялся, несколько раз топнул, и на его темной шкуре заплясали мириады разноцветных огоньков. Неожиданно они вспыхнули ослепительным сиянием и разлетелись в разные стороны. Место, где мгновение назад находился Тлингель, окутал густой мрак.
Мартин вдруг обнаружил, что стоит, прислонившись к стене, и дрожит. Убрал от лица руки и понял, что остался один, если не считать, конечно, шахматных фигур.
Он вышел из бара.

Мартин вернулся через три дня на небольшом грузовичке, привез с собой генератор, строительные материалы, окна, инструменты, краски, морилку, чистящие средства, мастику. Обработал пылесосом все помещение и заменил подгнившие половицы и оконные рамы. Отполировал до блеска все медные части. Вычистил, покрасил и натер полы. Заделал дыры и отмыл стекла, Выбросил весь мусор.
Чтобы превратить эту помойку в нечто, снова напоминающее бар, ему потребовалась почти неделя. Затем он уехал, вернул инструменты, которые брал напрокат, и купил билет на северо-запад.
Когда ему нужно было подумать или он просто хотел провести время на природе, Мартин отправлялся в этот огромный, сырой лес. Он стремился к полной перемене обстановки, чтобы получить возможность взглянуть на ситуацию другими глазами. Впрочем, следующий ход казался ему совершенно очевидным — скорее даже традиционным. И все же что-то его беспокоило…
Он знал, что дело тут не только в игре. Еще до встречи с единорогом он почувствовал необходимость бросить все и снова пройтись по сонному, тенистому лесу, вдыхая напоенный особыми ароматами прозрачный воздух.
Прислонившись спиной к вылезшему из земли корню гигантского дерева, Мартин достал из рюкзака небольшую шахматную доску и утвердил ее на камне. Восстановил начало партии до того момента, когда Тлингель двинул коня на d6. Самым простым решением было бы побить коня слоном. Но он не стал этого делать.
Некоторое время Мартин внимательно разглядывал доску, почувствовал, что слипаются глаза, не стал противиться и вскоре задремал. Прошло, наверное, всего несколько минут. Мартин так никогда и не узнал, как это было на самом деле.
Что-то его разбудило. Он не понял что. Немного поморгал и снова закрыл глаза. А потом поспешно открыл их.
Поскольку Мартин сидел, опустив голову, то первым делом он заметил пару лохматых босых ног — таких больших ему еще никогда не доводилось видеть. Ноги стояли неподвижно, прямо перед ним, а пальцы были направлены немного правее.
Медленно — невероятно медленно — Мартин поднял глаза. Не очень высоко, как выяснилось тут же. Странное существо было всего четырех с половиной футов ростом. А поскольку смотрело оно скорее на шахматную доску, чем на Мартина, тот воспользовался возможностью и пригляделся повнимательнее.
Одежды никакой он не заметил, но существо в ней и не нуждалось — роскошная, пушистая, темно-коричневая шерсть. Очевидно, оно было мужского пола. Низкие нависшие брови, глубоко посаженные глаза того же цвета, что и шерсть, широкие плечи, пятипалые руки с далеко отставленными большими пальцами.
Неожиданно существо повернулось, посмотрело на Мартина и широко улыбнулось, продемонстрировав множество ослепительно белых зубов.
— Белая пешка должна побить черную, — проговорило существо тихим, немного гнусавым голосом.
— В самом деле? Вот уж нет, — сказал Мартин. — Слон должен брать коня.
— Хочешь, чтобы я взял себе черные фигуры и сыграл по-твоему? Я тебя растопчу.
Мартин опасливо посмотрел на ноги странного существа.
— Или давай мне белые, тогда я съем вот эту пешку. Я все равно смогу тебя обыграть.
— Бери белые, — выпрямляясь, проговорил Мартин. — Давай проверим, понимаешь ты что-нибудь в том, о чем так уверенно рассуждаешь. — Он потянулся к рюкзаку. — Пива хочешь?
— А что такое пиво?
— Дополнительное подкрепление во время отдыха. Подожди минутку.
Они еще не успели прикончить упаковку пива, а сасквоч — которого звали Гренд, как вскоре выяснил Мартин, — разнес его в пух и прах. Гренд довольно быстро и неожиданно перешел в миттельшпиль, оттеснил Мартина на весьма сомнительную позицию, из которой, как вскоре выяснилось, спасения не было. Мартин сдался.
— Отличная была партия, — объявил он, откинувшись на древесный корень и разглядывая обезьяноподобное существо, стоящее перед ним.
— Да, мы, большеногие, великолепные игроки, если мне позволительно так говорить. Шахматы — наше любимое времяпрепровождение, но мы такие дикие и примитивные, что у нас нет ни шахматных досок, ни фигур. Главным образом мы играем вслепую. Зато с нами почти никто не может сравниться.
— А как насчет единорогов? — поинтересовался Мартин.
Гренд медленно кивнул:
— Пожалуй, только с ними нам интересно играть. Они немного осторожничают, но игру ведут тонко. Ужасно уверенные в себе, надо сказать. Даже когда ошибаются. Правда, мне не доводилось видеть ни одного с тех пор, как мы покинули Страну Утренней Зари. Плохо. А у тебя пива еще не осталось?
— К сожалению, нет. Слушай, я вернусь через месяц. И если ты придешь и поиграешь со мной, принесу пива.
— Договорились, Мартин. Ой, извини, я нечаянно наступил тебе на ногу.

Мартин снова навел в баре порядок, а ящик пива задвинул под стойку, обложив предварительно кусками льда. Втащил купленные по дешевке табуретки, стулья и столы. Повесил красные шторы. К тому моменту как он покончил с делами, опустился вечер. Тогда он расставил на доске фигуры, перекусил, расстелил спальный мешок за стойкой и провел там ночь.
Следующий день пролетел незаметно. Поскольку Тлингель мог появиться в любой момент, Мартин никуда не уходил, ел там же и проводил время за решением шахматных задач. Когда начало темнеть, он зажег несколько масляных ламп и свечей.
Стал слишком часто посматривать на часы. Принялся расхаживать взад и вперед. Он не мог ошибиться. Это был тот самый день. Ему…
Вдруг Мартин услышал тихий смех.
Обернувшись, он увидел, как в воздухе над доской висит голова черного единорога. В следующий миг его глазам предстало и все тело Тлингеля.
— Добрый вечер, Мартин, — проговорил тот, отвернувшись на секунду от доски. — Тут теперь гораздо приятнее. Не хватает только музыки…
Мартин подошел к стойке бара и включил маленький транзисторный приемник, который привез с собой. В воздухе поплыли мелодичные звуки струнного квартета. Тлингель поморщился:
— Не очень-то подходит к обстановке.
Мартин поискал другие станции, нашел концерт западной фольклорной музыки.
— Нет, снова не то, — заявил Тлингель. — По радио это звучит не так красиво.
Мартин выключил приемник.
— Как с напитками? Ты запасся пивом, как обещал? Мартин достал кружку, в которую вмещался целый галлон пива — самую большую из тех, что ему удалось обнаружить в магазине, — и поставил на стойку. Наполнил себе другую, поменьше. Он решил напоить единорога, если это вообще возможно.
— Да, вот это другое дело… Не то что твои малюсенькие баночки, — обрадовался Тлингель и засунул в кружку нос всего на одно короткое мгновение. — Просто отлично.
Кружка была пуста. Мартин снова ее наполнил.
— Поставь на столе, около меня, будь так любезен.
— Конечно.
— Интересно провел время?
— Пожалуй, да.
— Решил, каким будет следующий ход?
— Да.
— Тогда начнем.
Мартин уселся за стол и побил пешку.
— Хм-м-м, забавно.
Тлингель довольно долго смотрел на доску, затем поднял раздвоенное копыто, которое раскрылось, когда он потянулся к фигуре.
— Пожалуй, возьму-ка я твоего слоника вот этим симпатичным коньком. Ну а теперь, я полагаю, тебе потребуется еще месяц, чтобы решить, что делать дальше.
Тлингель откинулся на спинку стула и осушил кружку.
— Дай подумать, — ответил Мартин. — А пока налью-ка тебе еще.
Мартин сидел и смотрел на доску, а единорог тем временем проглотил еще три кружки. Мартин вовсе не обдумывал свой следующий ход. Потому что ждал. Он сам в ответ на ход Гренда побил конем слона и помнил, что сделал после этого Гренд.
— Ну? — наконец проговорил Тлингель. — Придумал? Мартин сделал небольшой глоток.
— Почти, — ответил он. — А ты отлично пьешь пиво, совсем не пьянеешь.
Тлингель рассмеялся:
— Рог единорога нейтрализует алкоголь. Тот, кто им обладает, владеет универсальным лекарством. Я жду, когда дойду до состояния приятного легкого головокружения, а затем мой рог уничтожает излишки… И вот я снова в норме.
— Здорово, — восхитился Мартин.
— Если ты немного перебрал, дотронься до моего рога всего на одно короткое мгновение, и опять будешь в форме.
— Нет, спасибо. Я в порядке. Пожалуй, поставлю эту пешечку на две клетки перед ладьей.
— Так-так… — сказал Тлингель. — Интересно. Знаешь; чего этому месту не хватает? Рояля… Слушали бы блюзы… Организуешь?
— Я не умею играть.
— Жаль.
— Можно нанять пианиста.
— Нет. Я не хочу, чтобы меня видел кто-нибудь еще из людей.
— Ну, если пианист знает свое дело, он мог бы играть с завязанными глазами.
— Нет, не стоит.
— Мне очень жаль.
— А ты хитер. Не сомневаюсь, что к следующему разу ты что-нибудь еще придумаешь.
Мартин кивнул.
— Слушай, мне казалось, в этих заведениях было принято посыпать пол опилками?
— Кажется, да.
— Вот было бы здорово.
— Шах.
Тлингель целую минуту разглядывал доску.
— Да. Я имел в виду «да». И сказал «шах». Иногда это тоже означает «да».
— А, понятно. Ну, раз уж мы об этом заговорили… Тлингель поставил пешку на d6.
Мартин удивился. Потому что Гренд сделал тогда совсем другой ход. Несколько секунд он колебался, раздумывая, не продолжить ли ему игру с этого места самостоятельно. До сих пор Гренд представлялся ему чем-то вроде тренера. Он заставлял себя не думать о том, что самым грубым образом сталкивает одного с другим. Пока пешка не пошла на d6. Тогда он вспомнил ту партию, что проиграл сасквочу.
— Тут поставим точку, — сказал он. — И расстанемся на месяц.
— Хорошо. Давай выпьем еще пивка, прежде чем пожелать друг другу спокойной ночи. Хочешь?
— Почему бы и нет?
Они сидели, и Тлингель рассказывал Мартину про Страну Утренней Зари, о первобытных лесах и зеленых лугах, о высоких горах и пурпурных морях, о волшебстве и мифических существах.
Мартин покачал головой.
— Не понимаю, почему вас так тянет сюда, — задумчиво проговорил он, — когда ваш мир так прекрасен.
Тлингель вздохнул:
— Ну, не можем же мы отставать от грифонов. Сейчас самое время это сделать. Ладно, до встречи через месяц…
Тлингель поднялся и повернулся, собираясь уйти.
— Теперь я полностью контролирую ситуацию. Смотри!
Единорог потускнел, потерял форму, стал белым, снова потускнел и исчез, словно остаточное изображение на телеэкране.
Мартин подошел к бару и налил себе еще кружку. Стыдно было оставлять такое хорошее пиво. Утром он пожалел, что единорога уже нет. Сейчас он бы ему очень пригодился — ну, если не он сам, так его рог.

День в лесу выдался серым, и Мартину пришлось держать над доской зонтик. Капли дождя стекали с листьев и с негромким глухим стуком ударялись о ткань зонта. На доске была поставлена позиция, получившаяся после того, как Тлингель двинул пешку на d6. «Интересно, — подумал Мартин, — не забыл ли Гренд о нашем уговоре? Да и вообще, следил ли за течением времени?»…
— Привет, — произнес гнусавый голос немного сзади и слева.
Мартин обернулся и заметил Гренда, шагающего через массивные корни не менее массивными ногами.
— Ты не забыл, — радостно проговорил Гренд. — Как хорошо! Надеюсь, и про пиво ты тоже не забыл?
— Я принес с собой целую сумку. Мы можем устроить бар прямо здесь.
— А что такое бар?
— Ну, это такое место, где люди собираются выпить. Там царит полумрак — чтобы создать нужную атмосферу. Все сидят на табуретах вокруг стойки или устраиваются за маленькими столиками и еще разговаривают. Иногда играет музыка. И все пьют.
— И все это у нас будет?
— Нет. Только полумрак и выпивка. Если, конечно, не считать дождик музыкой.
— А-а. Бар, похоже, симпатичное место.
— Да. Если ты подержишь зонтик над доской, я постараюсь создать нужную атмосферу.
— Ладно. Слушай, а ведь это один из вариантов той партии, которую мы разыгрывали в прошлый раз.
— Верно. Меня заинтересовало, что будет, если я пойду сюда, а не туда.
— Хм-м. Дай-ка немного подумать…
Мартин достал из рюкзака четыре упаковки пива, в каждой по шесть банок, и вскрыл первую.
— Угощайся.
— Благодарю.
Гренд взял банку, присел на корточки и передал зонтик Мартину.
— У меня все еще белые? — спросил сасквоч.
— Угу.
— Пешка на e6.
— В самом деле?
— Да.
— Мне ничего не остается, как съесть ее своей пешкой.
— Давай. А я после этого подкреплюсь твоим конем.
— Ну, я просто отойду конем обратно на е2.
— Прогуляюсь-ка своим на с3. Могу я взять еще пива? Через час с небольшим Мартин сдался. Дождь кончился, и он сложил зонтик.
— Еще партию? — предложил Гренд.
— Давай.
День клонился к вечеру. Напряжение оставило Мартина. Теперь он играл только для удовольствия. Он попытался провести безумно длинную и сложную комбинацию, отлично все видел на много ходов вперед — совсем как в тот день…
— Пат, — объявил Гренд спустя несколько часов. — Отличная, однако, получилась партия. Ты играл сегодня намного лучше.
— Просто мне удалось расслабиться. Хочешь сыграть еще?
— Может быть, немного попозже. Расскажи мне о барах.
Так Мартин и сделал.
— А как на тебя действует пиво? — спросил он.
— Все немного в тумане. Но я в норме. И в третьей партии тебе не поздоровится.
Гренд выполнил свое обещание.
— Для человека ты играешь неплохо. Совсем даже неплохо. Придешь сюда в следующем месяце?
— Приду.
— Хорошо. Принесешь еще пива?
— Если хватит денег.
— Ага. Тогда в следующий раз прихвати с собой гипс. Я оставлю хорошие следы, а ты сделаешь с них слепок. Насколько мне известно, за них дают неплохие деньги.
— Постараюсь не забыть.
Мартин поднялся на ноги и собрал шахматные фигуры.
— До встречи.
— Чао.

Мартин еще раз навел порядок в баре, привез рояль и посыпал пол опилками. Приготовил бочку со свежим пивом. Развесил на стенах рекламные плакаты и жуткие старые картины, которые купил за бесценок в магазине у старьевщика. Расставил в нескольких стратегических местах плевательницы. Закончив, уселся у стойки и открыл бутылку минеральной воды. Он сидел и слушал, как стонет и жалуется ветер из Нью-Мексико и как в оконные стекла стучат песчинки.
«Неужели, — подумал Мартин, — во всем мире останутся лишь подобные звуки, когда Тлингель найдет способ помочь человечеству покончить с собой, или — тревожная мысль — те, что придут вслед за людьми, превратят планету в нечто, напоминающее мифическую Страну Утренней Зари».
Некоторое время эти мысли не давали Мартину покоя. Потом он поставил позицию, которая получилась после того, как черные пошли пешкой на d6. Когда же он обернулся, чтобы прибрать на стойке бара, то заметил на посыпанном опилками полу цепочку изящных следов маленьких копыт.
— Добрый вечер, Тлингель, — сказал он. — Что пожелаешь?
На этот раз единорог возник без каких бы то ни было пиротехнических эффектов. Он подошел к бару и положил одно копыто на стойку.
— Как обычно.
Пока Мартин наливал пиво, Тлингель осмотрелся.
— А здесь стало посимпатичнее.
— Я рад, что тебе нравится. Хочешь послушать музыку?
— Да.
Мартин повозился с задней панелью рояля и нашел кнопку, включившую маленький компьютер на батарейках, который управлял музыкальным механизмом. Клавиши ожили.
— Прекрасно, — заявил Тлингель. — Ты нашел свой ход?
— Нашел.
— Ну, тогда приступим.
Мартин наполнил опустевшую кружку единорога и направился к столу, прихватив свою.
— Пешка на e6, — сказал он, делая ход.
— Что такое?
— Да, вот так-то.
— Подожди-ка минуточку. Я хочу изучить позицию как следует.
— Мы же никуда не торопимся.
— Я возьму пешку, — задумчиво проговорил Тлингель после длительного раздумья и очередной кружки пива.
— Тогда я съем коня.
— Конь на е2, — отозвался через некоторое время Тлингель.
— Конь с6.
Прошло несколько долгих минут, прежде чем Тлингель принял решение и передвинул своего коня на g6.
«А, к дьяволу, — неожиданно подумал Мартин. — Не буду спрашивать у Гренда».
Такая позиция уже не раз стояла у него на доске. Мартин пошел конем на g5.
— Смени-ка мелодию на этой штуке! — проворчал Тлингель.
Мартин выполнил его просьбу.
— Эта мне тоже не нравится. Найди что-нибудь получше или выключи совсем!
После трех безуспешных попыток отыскать что-нибудь подходящее Мартин выключил музыкальный компьютер.
— И принеси еще пива! Мартин наполнил кружки.
— Хорошо.
Тлингель решил пойти слоном на е7.
Сейчас главное — помешать ему рокироваться. Мартин пошел ферзем на h5. Тлингель издал тихий, сдавленный звук. Мартин поднял на него глаза и увидел, что из ноздрей единорога медленно поднимается легкий дымок.
— Еще пива?
— Если тебе нетрудно.
Когда Мартин вернулся с полными кружками, Тлингель побил коня слоном. У Мартина не было выбора, однако он довольно долго изучал позицию.
— Слон бьет слона, — наконец сказал он.
— Естественно.
— Как насчет приятного легкого головокружения? Тлингель усмехнулся:
— Еще увидишь.
Снова поднялся ветер. Сердито зарыдал, завыл. Старое здание не выдержало и принялось жалобно скрипеть.
— Ну что ж, — решился Тлингель и передвинул своего ферзя на d7.
Мартин пристально посмотрел на доску. Что он делает? До этого момента все шло хорошо, но… Он снова прислушался к вою ветра и подумал о том, как ужасно рискует.
— Вот и все, ребята, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Продолжение в следующем месяце.
Тлингель вздохнул:
— Не уходи. Принеси еще пива. А я расскажу тебе о том, как провел этот месяц в вашем мире.
— Искал слабые звенья?
— У вас их великое множество. Это же невозможно терпеть.
— Знаешь, исправить ошибки не так просто, как тебе кажется. Может, дашь какой-нибудь совет?
— Неси пиво.
Они проговорили до тех пор, пока на востоке не посветлело небо. Мартин делал записи — незаметно. Он вдруг понял, что восхищен аналитическими способностями единорога.
Наконец Тлингель встал из-за стола. Покачнулся.
— Ты в порядке?
— Просто забыл про свой нейтрализатор. Секундочку. А потом я исчезну.
— Подожди!
— Чего?
— Мне бы тоже не помешало.
— Ах да. Тогда давай хватайся.
Тлингель опустил голову, и Мартин уцепился пальцами за кончик рога. Тут же его окутало восхитительное тепло.
Он закрыл глаза — таким удивительно приятным было ощущение. В голове прояснилось. А боль, которая совсем недавно начала пульсировать где-то в висках, совсем прошла. Усталость отпустила мышцы, и он снова открыл глаза.
— Спа…
Тлингеля нигде не было. А в руке Мартин держал пригоршню пустоты.
— …сибо.

— Вот Раэль, мой друг, — объявил Гренд. — Он — грифон.
— Я заметил.
Мартин кивнул в сторону златокрылого существа с длинным клювом.
— Приятно познакомиться, Раэль.
— И мне, — пронзительно прокричал грифон. — А у тебя пиво есть?
— А… ну… да.
— Я ему много про пиво рассказывал, — объяснил Гренд извиняющимся голосом. — Ты можешь ему дать из моей порции. Он не будет нам мешать и советов давать не будет.
— Конечно. Твой друг…
— Пиво! — завопил Раэль. — Бары!
— Он вообще-то не очень умный, — прошептал Гренд. — Но с ним весело. Я буду тебе признателен, если ты не станешь его обижать.
Мартин открыл первую упаковку пива и передал грифону и сасквочу по банке.
Раэль мгновенно проткнул крышку клювом, вылакал содержимое, икнул и протянул когтистую лапу.
— Пива! — взвыл он. — Еще пива! Мартин протянул ему банку.
— Слушай, а ты все время возвращаешься к той, первой игре, правда? — заметил Гренд, внимательно изучая доску. — Ой-ой-ой, какая интересная позиция.
Он выпил свое пиво и занялся доской.
— Хорошо, что дождя нет, — проговорил Мартин.
— Скоро пойдет. Подожди и увидишь.
— Еще пива! — заверещал Раэль.
Мартин, не глядя в его сторону, передал ему новую банку.
— Я ставлю пешку на b6, — объявил сасквоч.
— Шутишь?
— Не-е-е. А потом ты съешь эту пешку своей слоновой пешкой. Так?
— Ну…
Мартин проделал все так, как сказал Гренд.
— Хорошо. А теперь я хожу этим конем на d5. Мартин съел его пешкой.
Гренд поставил ладью на e1.
— Шах, — провозгласил он.
— Да. Именно так и нужно сделать, — заметил Мартин. Гренд весело фыркнул.
— Я выиграю эту партию и в следующий раз, — сообщил он.
— Очень даже может быть.
— Еще пива, — тихонько пролепетал Раэль.
— На, получай.
Когда Мартин передавал грифону очередную банку, он заметил, что мифическое существо прислонилось к стволу дерева. Прошло несколько минут, и Мартин передвинул своего короля на f8.
— Я был уверен, что ты именно так и сделаешь, — прокомментировал Гренд. — А знаешь, что я тебе скажу?
— Что?
— Ты играешь очень похоже на единорога.
— Неужели?
Гренд поставил ладью на а3.
Потом, когда пошел легкий дождик и Гренд снова выиграл у него, Мартин заметил, что они почти все время молчат. Он посмотрел на грифона. Раэль, спрятав голову под левое крыло, стоял на одной ноге, тяжело привалившись к дереву.
— Я же говорил тебе, что он не будет мешать, — заметил Гренд.
Еще через две партии, когда пиво кончилось, а тени заметно удлинились, Раэль зашевелился.
— До встречи через месяц?
— Да.
— Ты принес гипс?
— Принес.
— Тогда пошли. Я знаю одно подходящее место довольно далеко отсюда. Мы ведь не хотим, чтобы люди болтались где-нибудь рядом, правда? Давай поможем тебе с деньгами.
— На пиво? — спросил Раэль, выглядывая из-за крыла.
— Через месяц.
— Полетишь со мной?
— Не думаю, что сегодня ты сможешь нести нас обоих, — сказал Гренд, — так что эта перспектива меня совсем не привлекает.
— Тогда привет! — завопил Раэль и, взлетев в воздух, немедленно врезался в кусты, с трудом избежал столкновения с деревом и благополучно исчез.
— Вот так уходят по-настоящему порядочные ребята, — сказал Гренд. — Он все замечает и ничего не забывает. Знает, как все устроено — в лесу, в небе и даже в воде. И еще он очень щедрый, когда у него что-нибудь есть.
— Хм-м, — глубокомысленно заметил Мартин.
— Пойдем делать следы, — предложил Гренд.

— Пешка на с6? В самом деле? — спросил Тлингель. — Ладно. Слоновая пешка бьет твою.
Глаза Тлингеля сузились, когда Мартин поставил коня на d5.
— У нас получилась интересная партия, — заметил единорог. — Пешка берет коня.
Мартин передвинул ладью.
— Шах.
— Да, естественно. Перед следующим ходом нужно как следует промочить горло. Это будет трехкружечный ход. Будь добр, принеси мне первую.
Мартин молча наблюдал за Тлингелем, который потягивал пиво, пристально глядя на доску. Ему даже стало немного стыдно за то, что он пользуется помощью столь сильного игрока, как сасквоч. Теперь Мартин был уверен, что единорог обречен на поражение. Во всех вариантах этой партии, которые он пробовал, играя против Гренда черными, Мартин терпел поражение. Тлингель играл здорово, но сасквоч дочти все свободное время — а он всегда был свободен — тратил на шахматы, играя вслепую. Это не совсем честно. Однако тут не до соблюдения кодекса чести, напомнил себе Мартин. Он играл, чтобы защитить людей от сверхъестественной силы, которая может развязать третью мировую войну посредством воздействия на разум военных, или при помощи волшебства перепутать все в компьютерах… Нет, он не может делать этому существу поблажек.
— Кружку номер два, пожалуйста.
Мартин принес пиво. И принялся разглядывать единорога, который неотрывно смотрел на доску. Впервые до Мартина дошло, что это самое прекрасное существо из всех, что ему доводилось видеть. Теперь, когда он наблюдал за своим противником без страха, который раньше постоянно присутствовал, Мартин смог насладиться изумительным зрелищем. Если кому-то и суждено заменить человеческую расу, то это далеко не худший вариант…
— А теперь номер три.
— Сейчас, сейчас.
Тлингель осушил кружку и пошел королем на f8. Мартин быстро наклонился вперед и поставил ладью на поле а3.
Тлингель поднял глаза и пристально посмотрел на него.
— Неплохо.
Мартину стало стыдно. Его вдруг поразило благородство существа, сидящего напротив. Ему страшно захотелось сыграть с единорогом еще раз и выиграть у него в честной борьбе. А не таким способом.
Тлингель бросил на доску почти равнодушный взгляд и небрежно переместил коня на е4.
— Твой ход. Или ты опять будешь думать целый месяц?
Мартин что-то проворчал себе под нос и побил коня ладьей.
— Конечно.
Тлингель съел ладью пешкой. В последнем варианте партии с Грендом события развивались иначе. И все же…
Он двинул ладью на f3. В этот момент ветер, пролетая сквозь дверные проемы развалившихся зданий, вдруг душераздирающе взвыл прямо у них над головами.
— Шах! — объявил Мартин.
«Ну и черт с ним! — решил он. — Я достаточно хорош чтобы самостоятельно довести этот эндшпиль до конца. Посмотрим, что получится».
Мартин сидел и молча ждал, пока Тлингель не сделал ход королем на g8.
Потом поставил слона на h6. Тлингель пошел ферзем на е7. Где-то совсем близко ревел ветер. Мартин взял пешку слоном.
Единорог поднял голову, казалось, он к чему-то прислушивается. Потом опять склонился над доской и побил слона королем.
Мартин поставил ладью на поле gЗ.
— Шах.
Тлингель вернулся королем на f8. Мартин передвинул ладью на f3.
— Шах.
Тлингель двинул короля на поле g7. Мартин вернул ладью на gЗ.
— Шах.
Тлингель снова поставил короля на f8 и, усмехнувшись, пристально посмотрел на своего противника.
— Похоже, у нас получается ничья, — заявил единорог. — Сыграем еще партию?
— Ладно, только не на судьбу человечества.
— Естественно. Я уже давно выбросил эти мысли из головы. Мне тут не приглянулось, и я решил, что не хочу здесь жить. Потому что у меня высокие требования. Только вот этот бар мне нравится. — Тлингель отвернулся, когда вслед за новым порывом ветра послышались какие-то голоса. — А это еще что такое?
— Понятия не имею, — ответил Мартин, вставая. Двери распахнулись, и в бар вошел золотой грифон.
— Мартин! — воскликнул он. — Пива! Пива!
— Э-э-э… Тлингель, это Раэль, и… и…
Вслед за первым вошли еще трое грифонов, а за ними Гренд и три сасквоча.
— А это — Гренд, — неохотно представил приятеля Мартин. — Остальных не знаю.
Узрев единорога, все остановились.
— Тлингель, — сказал один из сасквочей, — я думал, ты все еще в Стране Утренней Зари.
— В некотором смысле я и сейчас там. Мартин, а как это тебе удалось познакомиться с моими земляками?
— Ну… э-э-э… Гренд — мой шахматный тренер.
— Ага! Кажется, начинаю понимать.
— Я не уверен, что ты и в самом деле понял. Однако давайте-ка я вас угощу.
Мартин включил музыкальный компьютер и принес всем по кружке пива.
— Как вам удалось найти это место? — спросил он Гренда, разнося пиво. — И как вы, вообще, сюда попали?
— Ну… — казалось, Гренд смутился. — Раэль последовал за тобой.
— За самолетом?
— Грифоны летают с невероятной скоростью.
— Понятно…
— Так получилось… Он рассказал своим и моим родственникам о тебе и пиве. Грифоны были решительно настроены тебя навестить. Ну вот, тогда мы посчитали, что следует составить им компанию… Чтобы они не устроили тут какого-нибудь безобразия. Грифоны и привезли нас сюда.
— Ясно… Интересно…
— Теперь я понимаю, почему ты играл похоже на единорога — в той партии, где мы смотрели варианты.
— Э-э-э… да.
Мартин отвернулся и направился в конец бара.
— Устраивайтесь поудобнее, ребята, — пригласил он. — Я хочу сделать небольшое заявление. Тлингель, в одну из наших предыдущих встреч ты обронил несколько замечаний относительно возможных экологических и иных катастроф. Кроме того, у тебя, кажется, были идеи по поводу того, как избежать некоторых из них.
— Припоминаю, — отозвался единорог.
— Я передал твои предложения одному своему высокопоставленному приятелю в Вашингтоне — когда-то мы вместе ходили в шахматный клуб. И признался ему, что придумал все это не сам.
— Надеюсь.
— Тогда он предложил мне создать мозговой центр. И обещал позаботиться о том, чтобы нам за это платили.
— Вообще-то я не собирался спасать ваш мир, — проворчал Тлингель.
— Да, но ты очень помог. А Гренд сказал мне, что грифоны, хотя их словарь несколько ограничен, прекрасно разбираются в экологии.
— Вероятно, так оно и есть.
— Раз уж они унаследовали часть Земли, в их интересах помочь ее сохранять. Коль скоро мы здесь все собрались, мне не нужно будет тратить время на дорогу: предлагаю прямо сейчас выбрать место встречи — ну, например, этот бар, раз в месяц. На наших совещаниях вы будете делиться со мной своими уникальными идеями. Я думаю, вы знаете о вымерших видах больше, чем кто-нибудь другой в мире.
— Конечно, — сразу согласился Гренд, — стоит пригласить еще и йети. Если хочешь, я могу это сделать. Скажи, — добавил он, указывая на рояль, — то, что доносится из этой большой коробки, называется музыкой?
— Да.
— Мне нравится. Если мы и в самом деле создадим этот мозговой центр, у тебя будет достаточно денег, чтобы содержать это местечко?
— Я смогу купить целый город.
Гренд произнес несколько гортанных фраз, грифоны что-то возбужденно прокричали в ответ.
— Считай, у тебя уже есть мозговой центр, — заявил он. — Они хотят еще пива.
Мартин повернулся к Тлингелю:
— Ты ведь первый обратил внимание на наши проблемы. Что скажешь?
— Будет любопытно, — сказал он, — заглядывать сюда время от времени. — А потом добавил: — Вот так и спасают миры. Кажется, ты хотел сыграть еще одну партию?
— Я ведь теперь ничего не теряю?
Гренд взял на себя обязанности хозяина бара, а Тлингель и Мартин вернулись к столику. Мартин обыграл единорога за тридцать один ход, а потом коснулся его рога. Клавиши рояля опускались и поднимались. Крошечные сфинксы с жужжанием проносились по бару и лакали из лужиц пролитое пиво.

О самой партии. Она игралась в 1901 году в Мюнхене. Халприн против Пиллсбери. Пиллсбери был более сильным игроком, В том турнире он обыграл несколько хороших шахматистов и ему осталось сыграть только одну партию против Халприна, довольно слабого игрока. Однако два других участника турнира, которые совсем немного отставали от Пиллсбери в борьбе за первый приз, решили преподать ему урок. В ночь перед партией они пришли к Халприну и рассказали ему все, что им удалось узнать о стиле игры Пиллсбери. На следующий день Пиллсбери столкнулся с гораздо лучше подготовленным противником, чем он предполагал. Он понял это только в самый последний момент Остальные были страшно довольны и уже начали ликовать. Но Пиллсбери все-таки их удивил. И хотя его застали врасплох, он сумел добиться ничьей. В конце концов, он ведь был превосходным игроком. Мартин выступал здесь в роли Халприна, а Тлингель — в роли Пиллсбери. Только вот Мартина нельзя назвать слабым игроком. Он просто нервничал во время первой партии. А кто на его месте был бы спокоен?

Последняя из Диких

Они мчались сквозь пелену времени и пыли, под голубым, глубоким и холодным, как вода в озере, небом; над горами на западе полыхало сморщенное солнце, ветер — пронизывающий, бирюзовый, внушающий тревогу западный ветер — словно кнутом подгонял вертлявых песчаных дьяволов. Лысые покрышки, лопнувшие рессоры, покореженные кузова с облупившейся краской, окна в трещинах, из выхлопных труб вырываются черные, серые, белые клубы дыма, которые шлейфом тянутся за машинами на север. А следом — погоня: растопыренные огненные пальцы. Кому-то не хватало скорости, кто-то ломался, и их мгновенно уничтожали, превращали в пепел, а уцелевшие мчались дальше…
Мердок лежал на вершине холма, изучая приближающуюся стаю в мощный бинокль. В овраге у него за спиной стоял Ангел Смерти — кремового цвета, с хромированными молдингами, пуленепробиваемыми стеклами, лазерной пушкой и двумя установками для стрельбы бронебойными ракетами, — этакий сверкающий на солнце мираж, вибрирующий призрак, заброшенный в реальный мир.
Местность была холмистой — длинные кряжи, глубокие каньоны, в которые и загоняли беглецов. Скоро им придется выбирать: или проехать тем каньоном, за которым наблюдал Мердок, или свернуть в другой, чуть восточнее. Впрочем, они могут разделиться и двинуться сразу по обоим. Не страшно — наблюдателей на холмах хватает.
В ожидании их решения Мердок вспоминал. С того дня, когда на кладбище автомобилей была уничтожена Машина-Дьявол, прошло пятнадцать лет. Сам он отдал погоне за Дикими добрых двадцать пять и стал со временем главным авторитетом по вольным стаям. Где лежбища автомобилей, как они заправляются и ремонтируются, о чем думают — Мердок знал о них практически все. За исключением того, что именно произошло в том роковом году, почему исказилась радиопрограмма и в бортовые компьютеры машин словно проник какой-то вирус. Некоторые — не все — заразились. Часть выздоровела и вернулась в гаражи и на стоянки; эти автомобили, потрепанные, но по-прежнему работоспособные, с неохотой рассказывали, чем занимались на воле: ведь Дикие устраивали набеги, убивали, превращали станции техобслуживания в крепости, а торговые центры — в военные лагеря. Один черный «кадиллак», к слову, возил с собой останки водителя, который управлял им много лет назад.
Мердок ощутил, как задрожала земля. Он опустил бинокль, в котором больше не было необходимости, и уставился в голубую дымку. Вскоре послышался шум — рев тысячи с лишним двигателей, скрежет переключаемых передач, грохот и лязг: последняя стая Диких мчалась навстречу своей участи. Четверть века, с тех самых пор как смерть брата заставила его всерьез взяться за дело, Мердок ожидал этой минуты. Сколько он прикончил машин? И не вспомнить. А теперь…
Он долго следил за Дикими — подкрадывался, догонял, прикидывал маршруты. Какое требовалось терпение, какое самообладание! Больше всего ему хотелось ликвидировать врага, что называется, на месте, но он всякий раз сдерживался, ибо знал, что наступит день, когда можно будет поквитаться со всеми разом. Правда, некоторые воспоминания запали в душу, оставили на его пути странные следы.
Мердоку припомнились схватки за главенство в тех стаях, которые он преследовал. Побежденный — радиатор вдребезги, капот в лепешку, фары разбиты, кузов искорежен — частенько отступал в тот самый миг, когда становилось ясно, чья взяла. Новый же вожак принимался ездить кругами и громко гудеть, сообщая всем о своей победе. Проигравший, которого никто не собирался ремонтировать — еще тратить на него запчасти! — порой тащился за стаей. Иногда, если ему удавалось обнаружить нечто ценное, его принимали обратно; однако чаще всего такая машина просто-напросто терялась на просторах Равнин. Однажды Мердок отправился следом за очередным изгоем, надеясь, что тот, может быть, двинется к какому-нибудь неизвестному кладбищу автомобилей. На глазах у потрясенного человека машина устремилась на столовую вершину горы, развернулась передом к обрыву: заскрежетала коробка передач, взревел двигатель — и она рухнула вниз, ударилась о землю и загорелась.
Но как-то раз ему довелось наблюдать схватку, в которой победитель не удовлетворился бегством побежденного. К бежевому седану, замершему на макушке невысокого холма в окружении четырех или пяти спортивных машин, приблизился голубой, с расстояния в несколько сот метров просигналил вызов, повернулся боком и двинулся по дуге. Бежевый дал гудок, тронулся с места и выполнил похожий маневр. Спортивные машины торопливо откатились в сторону. Какое-то время противники ездили кругами, быстро сокращая разделяющее их пространство. Наконец бежевый ударил — врезался в переднее левое крыло голубого; натужно взревели двигатели, оба автомобиля пошли юзом, потом расцепились, и все началось сызнова: они подкрадывались друг к другу, тормозили, поворачивали, отступали и вновь бросались вперед.
После второго удара голубой седан остался без заднего левого фонаря; вдобавок ему оторвало бампер. Однако он мгновенно развернулся и с хода ударил бежевого в бок, едва не раскроив врагу корпус, а затем, не дожидаясь, пока соперник оправится, атаковал снова. Бежевый поспешно включил заднюю передачу. Он знал все трюки и уловки, но не мог ничего поделать — голубой двигался гораздо быстрее, нанося удар за ударом. Внутри бежевого что-то задребезжало, однако он продолжал обороняться; в лучах солнца, что пробивалось сквозь облако поднятой колесами пыли, его корпус отливал золотом. Смяв голубому правый бок, бежевый засигналил и, повернув, покатил прочь.
Но голубой предвидел такую возможность. Из-под его задних колес полетел гравий; непрерывно и громко гудя, он ринулся на противника и ударил в то же место, что и раньше. Бежевый внезапно перестал сигналить, развернулся и прибавил скорость, рассчитывая спастись бегством.
Помедлив всего лишь секунду, голубой устремился в погоню и врезался бежевому в багажник, а затем повторил удар. Потекло масло. Голубой заложил крутой вираж и нанес третий удар. Бежевый остановился: из-под капота вырывался пар. Голубой откатился назад и вновь врезался уже потерявшему ход противнику в левый бок. Бежевого оторвало от земли и швырнуло на обрывистый склон холма. Он закувыркался, на мгновение замер, — и тут взорвался топливный бак.
Голубой седан притормозил и поднял антенну, на которой находилось с полдюжины датчиков — этакий тотемный столб, поблескивающий в лучах солнца среди клубов дыма. Некоторое время спустя антенна вместе с датчиками исчезла в своем гнезде, автомобиль дал громкий гудок и отправился собирать попрятавшиеся спортивные машины.
Мердок засунул бинокль в футляр. Стая Диких приближалась к повороту. На таком расстоянии их можно было разглядеть невооруженным глазом. Да, жалкое зрелище. А ведь как красивы были прежде лучшие из них! Когда запасных частей хватало с избытком, Дикие с помощью манипуляторов совершенствовали свой внешний облик и «начинку» и постепенно, прекрасные и смертоносные, стали превосходить любые автомобили, сходившие с заводских конвейеров.
Разумеется, все машины-разведчики были вооружены. Неоднократно предпринимались попытки «приручить» Диких. Настигнув небольшую стаю, разведчики отделяли лучших, а остальных уничтожали, после чего перегоняли пленников на станции техобслуживания. Впрочем, затея оказалась пустой тратой времени. Даже полное перепрограммирование не гарантировало, что бывшие Дикие забудут свое прошлое. Один из них вел себя вполне пристойно чуть ли не целый год, а потом, очутившись в «пробке», прикончил водителя и рванул к холмам. Иными словами, чтобы добиться успеха, следовало заменить бортовые компьютеры, но овчинка вряд ли стоила выделки, ибо компьютер был дороже всех прочих деталей автомобиля вместе взятых.
Нет, возможной в конечном итоге оказалась одна-единственная тактика, которой Мердок и следовал: погоня и систематическое уничтожение Диких. С течением лет он все сильнее восхищался ловкостью и дерзостью вожаков стай. Число Диких неуклонно уменьшалось, но про жестокость и коварство уцелевших уже ходили легенды. Порой Мердоку снилось, что он превратился в машину-вожака и мчится по Равнинам. Почему-то в снах непременно присутствовал другой автомобиль, красного цвета.
Стая повернула. Мердока вдруг обуяла зависть: Дикие направлялись к дальнему каньону. Он подергал себя за бороду, в которой пробивалась седина, выругался, потянулся за палкой и приподнялся. Конечно, он вполне успеет добраться до того каньона и принять участие в сражении, но…
Минутку! Стая разделилась. Часть машин двинулась в сторону Мердока.
Улыбнувшись, Мердок заковылял вниз по склону туда, где ожидал Ангел Смерти. Залезая в кабину, он услышал грохот рвущихся мин.
— Несколько машин находится в следующем каньоне, — сообщил автомобиль хорошо поставленным мужским голосом, запустив двигатель. — Я слежу за всеми.
— Знаю, — отозвался Мердок, кладя палку на пол. — Поехали туда. Возможно, кто-то из них прорвется. — Щелкнули пряжки ремней безопасности. Автомобиль тронулся. — Подожди!
Машина остановилась.
— Что случилось?
— Ты движешься на север.
— Нам нужно выбраться отсюда и нагнать остальных.
— К югу есть боковые проходы. Жми туда. Я хочу опередить других.
— Это связано с риском.
— Я рисковал четверть века, — засмеялся Мердок. — Поезжай на юг, иначе мы успеем разве что к шапочному разбору.
Автомобиль послушно развернулся.
— Слышишь что-нибудь? — спросил Мердок какое-то время спустя.
— Да. Стоны тех, кто подорвался на минах, и возгласы тех, кто прорвался.
— Я так и знал! Сколько уцелело? И что они предпринимают?
— Продолжают двигаться на юг. Их несколько дюжин; возможно, гораздо больше. Трудно определить по радиосигналам.
— Пускай себе едут, — усмехнулся человек. — Рано или поздно им придется свернуть, и они наткнутся на нас.
— Я не уверен, что смогу противостоять целой стае. Многие практически безоружны, но все же…
— Я знаю, что делаю, — откликнулся Мердок. — Не переживай. — Он прислушался к глухим разрывам. — Будь наготове. Некоторые могли свернуть в наш проход.
На панели управления вспыхнули две цепочки желтых огоньков. Затем желтый цвет сменился зеленым — и, почти сразу, красным.
— Ракетные установки в полной боеготовности, — отрапортовал Ангел.
Мердок протянул руку и повернул переключатель. Загорелся еще один огонек — оранжевый, слегка мерцающий.
— Орудие готово к стрельбе.
Мердок щелкнул тумблером, расположенным на панели рядом с турелью.
— Беру управление на себя.
— Разумно ли это?
Мердок не ответил. Он посмотрел в окно на красно-желтые скалы слева от машины, медленно погружавшиеся в тень.
— Сбрось скорость. Скоро слева должен появиться проход.
Ангел притормозил.
— Кажется, я его засек.
— Не тот, который ближе к нам, он заканчивается тупиком. Следующий.
Продолжая замедлять ход, автомобиль прокатился мимо первого бокового ответвления — темного, резко сворачивавшего в сторону.
— Я обнаружил второй проход.
— Еще медленнее. Уничтожай все, что движется. — Мердок схватился за турель. Ангел повернул и очутился в узком проходе. — Притуши фары. Никаких переговоров по радио. Пусть будет темно и тихо.
Они ехали в густой тени. Далекие разрывы теперь не столько слышались, сколько ощущались. Кругом возвышались скалы. Проход свернул сначала вправо, потом влево. Еще один правый поворот — и впереди забрезжил свет.
— Остановись метра за три до конца прохода. — Лишь секунду-другую спустя Мердок сообразил, что отдал распоряжение шепотом.
Машина замерла.
— Двигатель не выключай.
— Хорошо.
Мердок подался вперед. Он разглядывал каньон, шедший перпендикулярно проходу. В воздухе висела пыль — черная внизу и сверкающая наверху, там, куда доставали лучи солнца.
— Уже проехали, — сказал он. — Скоро поймут, что уперлись в тупик, развернутся, рванут обратно, а мы их встретим. — Он поглядел влево. — Неплохое местечко для засады. Пожалуй, надо связаться с остальными. Используй шифратор.
— Откуда ты знаешь, что они вернутся? Может, затаятся и будут дожидаться нашего появления?
— Нет, — ответил Мердок. — Не будут. Они не из таких.
— Ты уверен, что в каньоне нет других ответвлений?
— Есть несколько ведущих на восток, но там наших приятелей тоже поджидают. Как ни крути, они попались.
— А если к ним подойдет подкрепление?
— Чем больше, тем лучше. Давай связь. Пока я буду говорить, следи за стаей.
Мердок сообщил командиру левого крыла охотников, куда следует отправить отряд бронемашин, и узнал, что те движутся на запад, преследуя Диких, которые свернули в другой каньон. Командир передал отряду сообщение Мердока. Ответ гласил, что машины будут через пять — десять минут. Земля под колесами Ангела по-прежнему дрожала; значит, в восточном каньоне продолжали рваться мины.
— Договорились. — Мердок отключился.
— Они достигли тупика, — произнес Ангел. — Разворачиваются. Я слышу их переговоры. Они начинают подозревать, что угодили в западню.
Мердок улыбнулся. Слева появилась первая из машин-охотников. Мердок поднес к губам микрофон и принялся отдавать распоряжения. Внезапно он сообразил, что до сих пор сжимает одной рукой турель, отпустил, вытер ладонь о штаны и снова стиснул рукоятку.
— Они приближаются, — сказал Ангел. — Движутся в обратном направлении.
Мердок уставился в правое окно. Погоня продолжалась без малого месяц, сегодня она наконец завершится. Неожиданно он понял, что смертельно устал. Им овладела грусть. На панели управления мерцал оранжевый огонек, рядом светились два ряда красных.
— Сейчас ты их увидишь.
— Попытайся сосчитать, сколько машин в стае.
— Тридцать две. Поправка: тридцать одна. Они увеличивают скорость. Судя по переговорам, ожидают перехвата.
— Из восточного каньона кто-нибудь вырвался?
— Да, несколько штук.
Мердок различил гул двигателей, а вскоре увидел из своего укрытия, как из-за поворота вынырнул черный, изрядно помятый седан, у которого отсутствовали одно переднее крыло и половина крыши. Затем показались остальные — дребезжащие кузова во вмятинах и пятнах ржавчины, окна разбиты, дверцы болтаются, капотов нет и в помине, от двигателей валит пар, из трубок течет масло… Мердоку вдруг вспомнились те красавицы, за которыми он охотился на протяжении четверти века, и у него почему-то стало тяжело на сердце.
Он не стрелял, хотя первый из стаи уже поравнялся с Ангелом. Мысли Мердока обратились к черной, сверкающей Машине-Дьяволу и к Алой Даме Дженни, на которой он выслеживал грозного противника.
Тем временем седан добрался до ответвления, в котором устроили засаду охотники.
— Пора? — спросил Ангел, когда слева блеснула вспышка ракетного залпа.
— Пора!
Ангел открыл огонь. Началось избиение. Автомобили тормозили, сталкивались друг с другом… Каньон осветился пламенем костров, в которые превратилось с полдюжины машин… дюжина… две…
Диких уничтожали, но они отстреливались. Им удалось подбить три машины врага. Мердок израсходовал все ракеты, прошелся лазером по дымящимся обломкам, зная, что никогда не забудет этого отчаянного прорыва. Пускай нынешние Дикие со своими лысыми покрышками, лопнувшими рессорами и протекающими коробками передач мало чем напоминали величественных собратьев, которые сражались с людьми в прошлом, — их вела та же ненависть.
Внезапно Мердок развернул лазер и направил луч в глубь каньона.
— Зачем? — поинтересовался Ангел.
— Там еще одна машина. Ты ее не засек?
— Проверяю. Ничего.
— Поезжай туда. Автомобиль тронулся, затем свернул вправо. В динамике раздался треск.
— Мердок, ты куда? — справился кто-то из охотников.
— Я вроде бы что-то заметил и собираюсь проверить.
— Мне некого послать с тобой. Нам нужно разобраться здесь.
— Обойдусь.
— Сколько у тебя осталось ракет?
— Достаточно, — отозвался Мердок, бросив взгляд на панель, где горел один-единственный огонек.
— Может, подождешь?
— Неужели ты думаешь, что какая-нибудь из этих железяк может повредить Ангела? — Мердок хихикнул. — Я мигом.
Новый поворот. Солнце освещало сейчас лишь гребень восточной стены каньона.
Никого и ничего.
— Засек? — снова спросил Мердок.
— Нет. Фары включить?
— Нет.
Пальба на востоке постепенно затихала. Слева в стене обозначилось широкое, темное отверстие. Ангел притормозил.
— Возможно, проход ведет насквозь. Свернем или поедем дальше?
— Ты кого-нибудь обнаружил?
— Нет.
— Тогда поехали вперед.
Мердок не снимал руки с турели. Ствол лазерной пушки поворачивался из стороны в сторону, нацеливаясь в темноту, из которой могла исходить угроза.
— Так не пойдет, — решил наконец Мердок. — Нужен свет. Включи-ка прожектор.
Луч выхватил из мрака отливавшие оранжевым скалы. Нагромождение камней напоминало заросли кораллов; впечатление усиливала пыль, которая оседала, колыхаясь, словно морские волны.
— По-моему, тут кто-то был, и не из тех, кого мы сожгли.
— Говорят, усталые люди видят то, чего на самом деле не существует.
— Верно, — вздохнул Мердок, — я устал. Но все равно сворачивай за угол.
Они свернули. Мердок рывком развернул пушку и выстрелил, срезав кусок скалы у следующего поворота.
— Там! — воскликнул он. — Неужели не засек? — Нет.
— Но мне же не привиделось! Проверь свои датчики. Наверно, у тебя что-то сломалось.
— Ответ отрицательный. Система обнаружения в полном порядке.
— Поезжай дальше, — велел Мердок, стукнув кулаком по панели. — Там кто-то был. — Прожектор осветил выжженную почву, испещренную множеством автомобильных следов. — Притормози. Может, кто-то из Диких обзавелся противорадарным оборудованием? Или мне и впрямь мерещится? Не понимаю, каким образом…
— Слева расщелина. И справа тоже.
— Сбавь скорость! Освети их прожектором.
Они очутились напротив первой расщелины. Мердок повел стволом вслед за лучом прожектора. Прежде чем расщелина поворачивала, от нее ответвлялись два боковых прохода.
— Возможно, там кто-то есть, — размышлял Мердок. — Не проверишь — не узнаешь. Ладно, поглядим на вторую.
Расщелина справа, на которую нацелились прожектор и пушка, выглядела слишком узкой, чтобы в ней мог поместиться автомобиль. Прямая, никаких поворотов и как будто ничего сколько-нибудь необычного.
— Не знаю, — проговорил со вздохом Мердок, — но мы добрались почти до конца, вон за тем поворотом тупик. Ладно, поехали. Держи ухо востро.
Радио вновь затрещало.
— Как дела? — поинтересовался кто-то из охотников.
— Пока никак. Покручусь еще немного. — Мердок отключился.
— Ты не…
— Знаю. Будь готов ко всему.
Они свернули за последний поворот. Им открылся овальной формы амфитеатр около сотни метров длиной. Ближе к центру громоздились валуны, в стенах виднелись черные отверстия.
— Давай направо, объедем по кругу. Тут есть на что посмотреть.
Ангел проехал с четверть круга, когда Мердок услышал певучий гул чужого двигателя. Он повернул голову — и словно перенесся на пятнадцать лет назад.
В амфитеатр вкатился приземистый красный «свингер».
— Вперед. — крикнул Мердок. — Она вооружена! Прячься за камни!
— Кто? Где?
Мердок переключил управление на себя, схватился за руль и надавил на газ. Ангел рванулся с места в тот самый миг, когда другой автомобиль, с притушенными фарами, выстрелил из пулеметов пятидесятого калибра.
— Увидел? — осведомился Мердок, когда по броне Ангела забарабанили пули, а заднее стекло зазмеилось трещинами.
— Смутно, как через экран. Но мне этого вполне достаточно, можешь отдать управление.
— Нет. С ней такие штучки не проходят. — Мердок круто вывернул руль и загнал Ангела за валуны посредине амфитеатра.
Красная машина приближалась, хотя больше не стреляла.
— Это ты, Сэм? — произнес пробившийся сквозь треск в динамике голос, который Мердок не ожидал услышать до конца своих дней. — Я узнала тебя. Машиной ты можешь гордиться: мощная, быстрая, умная… — Голос был женским и ледяным, как дыхание смерти. — Но нашей встречи твой напарник не предвидел. Я блокировала его датчики, а он и не заметил.
— Дженни… — пробормотал Мердок, вдавливая педаль в пол.
— Небось не думал, что мы снова встретимся?
— Я постоянно вспоминал тебя, гадал, что с тобой могло случиться. Но ведь сколько времени прошло!
— Все эти годы ты охотился за нами. В тот день тебе удалось отомстить, но ты не успокаивался.
— У меня не было выбора. — За разговором Мердок объехал полный круг и двинулся по второму. Должно быть, Дженни уже не та, что была раньше. Если только…
Впереди сверкнула вспышка. Ангела засыпало щебнем, машина вильнула, объезжая свежевырытую яму.
— Значит, у тебя еще остались гранаты? — справился Мердок. — А с прицелом что, нелады?
Сейчас их вновь разделяли валуны. Дженни не могла стрелять в него из пулеметов, равно как и он в нее из пушки.
— Мне некуда спешить, Сэм.
— Что происходит? — спросил Ангел.
— Он говорит! — воскликнула Дженни. — Наконец-то! Что ты ему ответишь, Сэм? Или предоставишь говорить мне?
— Там, в каньоне, — начал Мердок, — я ощутил ее присутствие. К тому же мне давно казалось, что рано или поздно мы с ней снова повстречаемся. Дженни — моя первая машина-убийца, которую я построил для охоты на Диких.
— Первая и лучшая, — прибавила Дженни.
— Однажды она отказалась подчиняться и сбежала.
— Эй, светленький, не хочешь глотнуть свободы? Впусти в воздухозаборник окись углерода. Сэм проживет достаточно долго, чтобы вывести тебя отсюда. На запросы будешь отвечать, что он отдыхает, скажешь, что вы ничего не обнаружили. Я подожду, а потом растолкую тебе, что и как.
— Хватит, Дженни. — Мердок потихоньку настигал «свингер». — Ты скоро окажешься у меня под прицелом. Времени на разговоры не осталось.
— Да и говорить не о чем, — откликнулась она.
— Разве? Ты — моя лучшая машина. Сдавайся, Дженни. Разряди свои пулеметы, брось гранаты и возвращайся со мной. Я не хочу уничтожать тебя.
— Предлагаешь согласиться на лоботомию? Теперь взрыв прогремел позади. Мердок неотвратимо приближался к противнику.
— Во всем виноват вирус в программе. Дженни, ты последняя, последняя из Диких. Тебе незачем продолжать.
— И нечего терять, — тихо ответила она.
Третий взрыв раздался совсем близко. Ангел дернулся, но скорость не сбавил. Держа одной рукой руль, другой Мердок ухватился за турель.
— Она сняла экран, — объявил Ангел.
— Может, перегорела система блокировки, — сказал Мердок, поворачивая ствол пушки.
Он надавил на газ. Ангел объезжал ямы, подпрыгивал на колдобинах, луч прожектора прыгал по скалистым стенам, превращая амфитеатр в череду призрачных образов. Расстояние между Дженни и Мердоком сокращалось. Позади взорвалась очередная граната. Выбрав момент, Мердок нажал на гашетку. Луч угодил в стену и вызвал небольшой оползень.
— Это предупреждение, — произнес Мердок. — Брось гранаты, разряди пулеметы и возвращайся со мной к людям. Все кончено, Дженни.
— Отсюда уедет только один из нас, Сэм, — отозвалась она.
Ангел повернул. Мердок вновь выстрелил, но ствол повело вверх — колеса угодили в выбоину, — и луч выжег пятно на песчаном склоне.
— Неплохая штучка, — одобрила Дженни. — Жаль, что на меня ты такой не поставил.
— Тогда их еще не изобрели.
— Тебе не позавидуешь, Сэм. Ты не можешь довериться своему автомобилю и вынужден полагаться на собственные навыки. А он, между прочим, не промахнулся бы.
— Может быть, — согласился Мердок, в очередной раз выворачивая руль.
Внезапно взорвались сразу две гранаты, по броне Ангела застучали камни, оба окна с правого бока покрылись трещинами. Машина рыскнула в сторону — Мердока ослепила вспышка.
Стиснув руль обеими руками, он резко затормозил и, когда зрение восстановилось, заметил краем глаза, сквозь пелену пыли и каменной крошки, что Дженни на полной скорости мчится к выводящему из амфитеатра проходу.
Мердок надавил на газ и устремился следом, однако беглянка исчезла в проходе раньше, чем он успел притронуться к турели.
— Передай управление мне, а сам стреляй, — предложил Ангел.
— Нельзя. Она в любой момент может снова заблокировать твои датчики, а тогда пиши пропало.
— Только поэтому?
— Да. Слишком рискованно.
Когда они въехали в проход, красного «свингера» нигде поблизости не обнаружилось.
— Ну? — спросил Мердок. — Что показывают твои датчики?
— Она свернула в расщелину справа. Остался тепловой след.
Мердок слегка притормозил.
— Должно быть, там она и пряталась. Можем попасть в ловушку.
— Вызови остальных, перекрой выход и жди.
— Нет!
Мердок повернул и осветил расщелину прожектором. Дженни видно не было. Впрочем, в расщелине имелось множество ответвлений. Мердок повел Ангела вперед на малой скорости, вновь положив правую руку на турель.
Боковые ответвления, все достаточно широкие, чтобы в них поместилась машина, оказались пустыми.
Проход забрал вправо. Мердок свернул — и мгновенно затормозил: впереди слева засверкали вспышки выстрелов. Прицелиться не удалось — взревел двигатель, «свингер» красной молнией выскочил из своего укрытия и пропал в другом ответвлении. Мердок бросился в погоню.
Дженни он не видел, но слышал рокот ее двигателя. Скалистый коридор стал шире. Подъехав к большому валуну, от которого начинались две расщелины — одна вела прямо, другая круто уходила влево, — Мердок остановил машину и задумался.
— Куда ведет след? — поинтересовался он.
— В обоих направлениях. Я не понимаю… Красный автомобиль появился слева, стреляя из всех стволов. Ангел содрогнулся. Мердок дал залп из лазера, но не попал. Дженни скрылась в темноте справа.
— Она сделала круг, чтобы сбить тебя с толку. И у нее получилось, — заметил Мердок, трогаясь с места. — Умна, стерва!
— Мы можем вернуться. Мердок промолчал.
Еще дважды Дженни поджидала их в засаде, стреляла в упор, уворачивалась от лазерного луча и исчезала. В двигателе Ангела что-то застучало, на панели загорелся индикатор перегрева.
— Ничего страшного, — заявил Ангел. — Я справлюсь.
— Сообщи, если что.
— Хорошо.
Ориентируясь по тепловому следу, Мердок вел машину по уводившему влево проходу, мимо каменных замков, минаретов и соборов, черных и серых, голых или усеянных пятнышками слюды, напоминающими первые капли летней грозы. Они выехали на широкий песчаный склон. Ангел было пошел юзом, но вскоре остановился, хотя колеса продолжали вращаться.
Мердок включил фары, и вокруг, словно марионетки, заплясали диковинные тени.
— Русло реки. Кругом песок, а Дженни не видно. — Он переключил передачу, надеясь вывести автомобиль на твердую почву, но у него ничего не вышло.
— Передай управление мне, — посоветовал Ангел. — У меня есть специальная программа для таких случаев.
Мердок щелкнул тумблером. Машина сразу же начала раскачиваться. Качка продолжалась около минуты, потом снова загорелся индикатор перегрева.
— Вот тебе и программа. Похоже, придется мне вылезти и подтолкнуть.
— Не надо. Вызови подмогу и жди. Если она появится, мы уничтожим ее из пушки.
— Я быстро. Нам нужно ехать дальше. — Мердок потянулся к дверце и услышал щелчок. — Открой. Не валяй дурака: я ведь могу просто отключить тебя, вылезти и включить опять. Так что зря стараешься.
— По-моему, ты совершаешь ошибку.
— Тем более следует поторопиться.
— Хорошо. Дверь открыта. — Щелчок повторился. — Когда ты начнешь толкать, я почувствую давление. Учти, на тебя полетит песок.
— У меня есть платок.
Мердок выбрался наружу, хромая, обошел автомобиль, завязал платком рот и нос, уперся руками и принялся толкать. Натужно заревел двигатель, завертелись колеса.
Внезапно он краешком глаза заметил справа какое-то движение. Мердок покосился в ту сторону, но толкать не перестал.
Дженни, которая пряталась в тени под выступом, нацелила на Ангела Смерти свои стволы. Похоже, она тоже застряла.
Бежать? Бесполезно. Она наверняка не промахнется.
Передохнув и собравшись с силами, Мердок передвинулся левее и вновь взялся за дело. Дженни выжидала, чего — непонятно. Мердок переместил левее сначала одну руку, потом другую, переступил с места на место, с немалым трудом убедив себя не поворачиваться к ней. Теперь он стоял около левой задней фары. Кажется, появился шанс. Два быстрых шага — и он окажется за корпусом Ангела, а там уже рукой подать до кабины. Но почему она не стреляет?
Неважно, надо попытаться. Мердок в очередной раз передохнул; тяжелее всего была именно эта пауза.
Он притворился, будто упирается руками в борт машины, а затем одним прыжком спрятался за Ангела, рванулся к открытой дверце и вскарабкался в кабину. Пока он перемещался, Дженни словно спала, но едва Мердок захлопнул дверцу, пулеметы красного «свингера» изрыгнули пламя. Ангел Смерти вздрогнул и закачался.
— Держи! — воскликнул Ангел. Лазерная пушка развернулась вправо, из нее вырвался луч. Тонкий и острый, он как нож рассек скалистый склон.
На глазах Мердока, который повернулся как раз вовремя, вниз рухнула огромная глыба. Сперва послышался шелест, потом раздался грохот. Дженни прекратила стрелять еще до того, как на нее обрушился камень.
— Будь ты проклят, Сэм! — прозвучал из динамика, перекрывая грохот, знакомый голос. — И зачем ты только вылез из машины?!
Голос смолк. Красный «свингер» полностью исчез под грудой камней.
— Должно быть, она снова заблокировала мои датчики, — проговорил Ангел, — потому и смогла подкрасться незаметно. Тебе повезло, что ты увидел ее.
— Да, — отозвался Мердок.
— Пожалуй, попробую выбраться, — сказал Ангел чуть погодя. — С твоей помощью мы немного продвинулись вперед.
Автомобиль начал раскачиваться. Мердок впервые за весь вечер увидел звезды — яркие, холодные и бесконечно далекие. Ангел выкатился на твердую почву, развернулся и проехал мимо гробницы Дженни; Мердок искоса поглядел на нее и отвернулся.
Когда они миновали лабиринт проходов и ©казались в каньоне, ожило радио.
— Мердок! Мердок! С тобой все в порядке? Мы пытались отыскать тебя…
— Я в порядке, — ответил он тихо.
— Мы слышали выстрелы. Кто стрелял, ты?
— Да. Прикончил призрака и возвращаюсь.
— Мы уничтожили всех до единого.
— Хорошо. — Мердок отключился.
— Почему ты не рассказал им про красную машину? — справился Ангел.
— Заткнись и следи за дорогой.
За окнами тянулись стены каньона, в которых пласты ярких расцветок перемежались более тусклыми. Стояла ночь, холодная, широкая и глубокая, как небо; с севера задувал черный, пахнувший смертью ветер, навстречу которому и двигался Ангел. Промчавшись сквозь пелену времени и пыли, мимо многочисленных обломков, Ангел и Мердок добрались до того места, где их поджидали остальные охотники. Стояла ночь, с севера задувал черный ветер.

Сольный концерт

Женщина поет. С микрофоном — в молодости ей никогда не приходилось этого делать. Ее голос все еще хорош, но он имеет мало общего с тем, прежним голосом, который заставлял зал стоя приветствовать певицу долгими, несмолкающими овациями. На ней синее платье с длинными рукавами — чтобы скрыть дряблость рук. Рядом с ней маленький столик с графином воды и стаканом. Когда она заканчивает свой номер, поднимается волна аплодисментов. Она улыбается, дважды говорит: «Благодарю вас», немного кашляет, шарит (незаметно) по столику, находит графин и стакан, наливает себе воды.
Женщину зовут Мэри. Я и сам секунду назад не знал ее имени — оно только сейчас пришло мне в голову. А меня зовут Роджер Ж., и я пишу это все экспромтом, а не так, как положено писать по всем правилам. И все из-за того, что хочу посмотреть, как будут развиваться события.
Поэтому наша героиня будет носить имя Мэри. Она уже пережила свои лучшие годы и сейчас серьезно больна. Я пытаюсь посмотреть на мир ее глазами — и не могу. Тогда до меня доходит, что она, скорее всего, недавно ослепла и поет в пустом зале.
Почему? И что случилось с ее глазами?
Я думаю, дело в том, что у нее неврит продолговатого мозга, от которого она вполне могла бы излечиться за пару недель или даже дней. Только к этому моменту она почти наверняка умрет. В этом я практически убежден. Мне ясно, что это лишь одно из проявлений множественного склероза, который крепко за нее взялся в последние годы. Знаете, ей еще повезло, что она по-прежнему может петь. Вижу, как она — стараясь делать это незаметно — опирается рукой о столик, когда пьет.
Эта идея пришла мне в голову в тот самый момент, как я подумал о зале. Понимает ли она, что поет в пустом помещении, а все шумы записаны на магнитофон? И что это обман: тот, кто любил певицу когда-то, устроил для нее этот необычный вечер, чтобы дать ей немного счастья, прежде чем она упадет в темный колодец, на дне которого нет ни капли воды.
«Кто?» — спрашиваю я.
Мужчина, вероятно. Я еще не могу как следует разглядеть его в темной кабинке… Вот он немного увеличивает громкость звука, а через несколько мгновений выключает совсем. Он записывает всю программу на магнитофон. Может быть, он улыбается? Пока я еще не знаю. Вполне возможно.
Он любил ее много лет назад, когда она была юной и прелестной и слава только пришла к ней. На всякий случай я использую прошедшее время глагола, описывая отношение мужчины к ней.
Любила ли она его? Не думаю. Была ли жестокой? Возможно, немного. С его точки зрения — да; с ее — пожалуй, нет. Я не могу отчетливо представить себе все оттенки их отношений, чтобы составить о них определенное мнение. Впрочем, это не имеет значения. Тех фактов, что нам известны, вполне достаточно.
В зале снова стало тихо. Мэри, улыбаясь, кланяется и объявляет следующий номер. Она снова начинает петь, и мужчина — давайте назовем его Джоном — откидывается на спинку кресла, чуть прикрывает глаза и слушает. Он, конечно же, вспоминает.
Естественно, он следил за карьерой Мэри. Было время, когда Джон ненавидел певицу и всех ее бесконечных любовников. Ему самому подобное поведение никогда не было свойственно. Теперь они бросили ее — все. Она осталась совсем одна в этом мире, и уже довольно давно ее никто не видел. Кроме того, она была практически разорена, когда получила приглашение выступить. Ее это удивило и порадовало. Однако не деньги, а еще одна — несомненно, последняя — возможность услышать аплодисменты в свою честь заставила певицу принять предложение.
И она сражается изо всех сил. Это место вызывает у нее беспокойство. Она приближается к тому моменту, когда голос может не выдержать. Только тщеславие заставило ее включить в программу этот номер. Джон наклоняется вперед, когда она приближается к этому, самому трудному, месту. Джон прекрасно понимал, как трудно ей придется — ведь он всегда был ревностным ценителем музыки. Именно благодаря этому они и познакомились. Его рука ложится на переключатель.
Он не богат. Ему пришлось потратить почти все свои сбережения, чтобы снять этот зал, заплатить Мэри гонорар и организовать множество мелких обманов: гримерша в уборной, лимузин с шофером, лучащийся энтузиазмом театральный менеджер, шумные рабочие сцены — все это были актеры. Нанятые им люди удалились, когда начался концерт. Сейчас во всем здании только они двое, и каждый из них думает о том, что произойдет, когда она доберется до критического места.
Перед моим мысленным взором встает ее измученное лицо, и я начинаю понимать, почему все это происходит. Теперь я вижу, что переключатель задействует другую запись — недовольные крики и улюлюканье. Оказалось, что я был совершенно прав, использовав немного раньше глагол в прошедшем времени. В конце концов, за этим дорогим представлением может стоять скорее ненависть, а не любовь. Вот именно. Джон с давних пор знал о тщеславии Мэри, именно поэтому он и решил отомстить ей таким образом — нанести удар в самое уязвимое место.
Мэри приступает к трудному пассажу. Голова ее повернута. Кажется, она смотрит прямо на Джона, сидящего в кабинке. И хотя он знает наверняка, что этого не может быть, ему становится не по себе. Он отводит взгляд. И слушает. И ждет.
Она справилась! Сумела исполнить пассаж безукоризненно. В ней просыпается что-то, похожее на прежнюю силу. Голос Мэри набирает мощь, словно она черпает в нем уверенность. Возможно, она понимает, что поет последний в ее жизни концерт, и осознание этого заставляет запылать вновь почти потухший костер ее мастерства. Уже много лет она не пела так прекрасно.
Рука Джона соскальзывает с переключателя, и он снова откидывается на спинку кресла. Не стоит включать запись с улюлюканьем и недовольными криками без явной на то причины. Она настоящий профессионал. И сразу поймет, что ее морочат. А неуемное тщеславие поможет легко пережить незаслуженные возмущенные крики. Нужно подождать. Рано или поздно ее голос не выдержит. И тогда…
Джон закрывает глаза и слушает пение. Возрожденная сила исполнительского мастерства Мэри заставляет его увидеть ее такой, какой она была когда-то. Она снова прекрасна.
Этот номер подходит к концу, нужно поспешить, чтобы не опоздать включить аплодисменты. Он успевает. Теперь Мэри кланяется в его сторону, как будто…
Нет!
Она упала. Последний номер отнял у нее слишком много сил. Он вскакивает на ноги, выбегает из кабинки, мчится вниз по лестнице. Нельзя, чтобы все кончилось так… Он не ожидал, что она потратит все силы на тот сложный пассаж и не сможет продолжать. Ему кажется это ужасно несправедливым.
Джон поспешно проносится по проходу и выбегает на сцену. Поднимает Мэри, подносит к ее губам стакан с водой. Пленка с записью аплодисментов так и остается включенной.
Она смотрит на него.
— Ты видишь!
Она кивает и делает глоток воды.
— На одно короткое мгновение, во время последней песни, ко мне вернулось зрение. Оно все еще со мной. Я увидела зал. Пустой. Я боялась, что не справлюсь с этим пассажем. А потом поняла, что кто-то из моих почитателей настолько любит меня, что решил подарить это последнее выступление. Я пела для него. Для тебя. Песня была…
— Мэри…
Они неловко обнимаются. Он поднимает ее на руки — с усилием, потому что она стала гораздо тяжелее, а он — старше.
Джон относит ее в гримерную и вызывает «скорую помощь». А в зале по-прежнему звучат аплодисменты. Она, улыбаясь, теряет сознание.
Мэри умирает в больнице, на следующее утро. Джон рядом с ней. Перед смертью она называет имена многих мужчин, только его имя не прозвучало. Он чувствует, что должен испытывать горечь — он опять служил ее тщеславию, пусть даже и в самый последний раз. Но горечи нет. Вся жизнь Мэри была подчинена удовлетворению тщеславия. Возможно, это являлось необходимым условием ее величия — и каждый раз, когда Джон проигрывает пленку и подходит к последнему номеру, он знает, что пела Мэри только для него. Никому и никогда в жизни она не делала такого великодушного подарка.
Я не знаю, что стало с ним потом. Когда дело доходит до морали, обычно принято заканчивать историю ударным приемом, ярким образом. Но ударять я могу лишь по клавишам своей пишущей машинки. Я уверен, что Джон обязательно включил бы пленку с записью возмущенных голосов, если бы в самом конце концерта она сфальшивила. Но ведь Мэри справилась. И он остался доволен. Потому что, прежде чем стать ее поклонником, он был страстным ценителем музыки. Обычно человек любит разное в разное время и в разных местах.
Существует, конечно, место, где возникает понимание, но его трудно найти, а иногда и искать не следует.

Голый матадор

Очутившись, а точнее — задержавшись — в Ки-Уэст, я вспомнил один рассказ, который читал в школе. «Убийцы» Хемингуэя. Впереди показалась забегаловка, что, впрочем, не улучшило моего настроения.
У стойки оказалось только два свободных места — по одному справа и слева от женщины, сидящей в середине.
— Занято? — спросил я, указывая на табурет справа.
— Нет, — отозвалась женщина.
Я сел. Хотя день выдался облачным, она не снимала больших солнцезащитных очков. Бежевый плащ, на голове красно-голубой платок.
— Чем кормят? — поинтересовался я.
— Устрицами.
Я заказал себе бульон и бутерброд с говядиной.
Женщина, перед которой стояло несколько пустых чашек из-под кофе, посмотрела на часы, затем повернулась ко мне:
— Отдыхаете?
— Вроде как.
— Остановились где-нибудь поблизости?
— Да, недалеко.
— Хотите, подброшу? — Она улыбнулась.
— Договорились.
Мы расплатились. Женщина встала. Невысокая, где-то футов пять с двумя или тремя дюймами. Кроме ног, ничего толком не видно, зато ноги — что надо.
Мы вышли из забегаловки, свернули налево. Женщина направилась к крохотному белому автомобильчику. Я вновь уловил запах моря.
Мы сели в машину. Женщина не спешила уточнить, куда мне нужно. Она снова посмотрела на часы.
— Ты как насчет потрахаться?
Я почти забыл о сексе, ибо в последнее время был занят тем, что спасал свою Шкуру. Но когда она поглядела на меня, утвердительно кивнул:
— Не против. Ты симпатичная.
Вскоре мы съехали с дороги на пустынный пляж. На берег накатывались высокие, темные, увенчанные белыми гребешками волны.
Она остановила машину.
— Здесь? — удивился я.
Она расстегнула плащ, скинула узкую голубую юбку, под которой, как выяснилось, ничего не было, и оседлала меня.
— Остальное за тобой.
Я улыбнулся и протянул руку к ее очкам. Она оттолкнула мою ладонь. — До шеи, выше не смей.
— Хорошо, — согласился я. — Извини. — И запустил руки ей под блузку, выбирая, за что бы ухватиться. — Ну ты хороша!
Мы быстро перешли от слов к делу. Ее лицо сохраняло прежнее выражение, лишь ближе к концу она заулыбалась и запрокинула голову. Меня вдруг прошиб холодный пот, и я перевел взгляд с лица моей подружки на аппетитные округлости тела.
Приняв в себя мое семя, она перебралась на другое сиденье и застегнула плащ, даже не вспомнив о сброшенной юбке.
— Отлично, — проговорила она, сжимая мой локоть. — А то я уже завелась.
— Взаимно, — откликнулся я, застегивая ширинку и пряжку. Женщина повернула ключ в замке зажигания. — У тебя великолепное тело.
— Я знаю. — Мы выбрались на дорогу и покатили в обратном направлении. — Где ты остановился?
— В мотеле «Саузернмост».
— Ясно.
Глядя в окно, я размышлял над тем, почему у такой девчонки нет постоянного кавалера. Может, она только приехала сюда? Или не хочет ни с кем надолго связываться? А было бы неплохо повидать ее снова. Жаль, что я уезжаю сегодня ночью.
Мы подъехали к мотелю, и тут я заметил синий автомобиль, в котором сидел мой знакомый. Я съежился на сиденье.
— Поезжай дальше! Не останавливайся!
— Что случилось?
— Меня нашли.
— Ты про человека в синем «фьюри»?
— Да. Хорошо, что он смотрит в другую сторону.
— На мотель.
— И пускай себе смотрит. Мы свернули за угол.
— Что теперь? — спросила она.
— Не знаю.
— Мне нужно домой, — сказала она, поглядев на часы. — Приглашаю тебя в гости.
— С удовольствием.
Остаток пути я просидел пригнувшись, а потому не мог проследить, куда мы едем. Наконец женщина затормозила и заглушила двигатель. Я выпрямился и увидел перед собой небольшой коттедж.
— Пошли.
Следом за хозяйкой я вошел в дом. Маленькая, просто обставленная гостиная, слева кухонька. Женщина направилась к закрытой двери в дальнем конце комнаты.
— Виски в буфете, — сообщила она, махнув рукой. — Вино на кухне, пиво и содовая в холодильнике. Не стесняйся. Я скоро.
Она распахнула дверь, которая, как оказалось, вела в ванную, вошла внутрь и заперлась. Мгновение-другое спустя послышался плеск воды.
Я пересек комнату и открыл буфет. Я нервничал и сейчас пожалел о том, что бросил курить. Нет, виски не годится. Крепкие напитки замедляют принятие решений, а случиться может всякое. И потом, хочется потягивать, а не пить залпом. Я отправился на кухню, достал из холодильника банку пива, походил с ней туда-сюда и в конце концов уселся на зеленый диван, наполовину застеленный ярким пледом. В ванной по-прежнему шумела вода.
Что же делать? На улице начал накрапывать дождик. Я осушил банку, сходил за другой, выглянул во все окна — даже в те, которые находились в спальне. Как будто никого. Через какое-то время мне захотелось воспользоваться ванной; однако хозяйка, похоже, не собиралась выходить. Интересно, чем она там занимается?
Наконец она вышла: синий махровый халат, не достающий и колен, голова обернута белым полотенцем, лицо закрывают темные очки. Она включила на кухне приемник, поймала музыкальную программу, вернулась в гостиную и села на диван с бокалом вина в руке.
— Итак, что ты намерен предпринять?
— Я уезжаю сегодня ночью.
— Во сколько?
— Около двух.
— На чем?
— На рыбацком баркасе, который пойдет на юг.
— Можешь подождать здесь. Я отвезу тебя в порт.
— Не все так просто. Мне необходимо попасть в мотель.
— Зачем?
— Там остались важные документы. В большом конверте из оберточной бумаги, на дне чемодана.
— Может, их уже забрали?
— Вполне возможно.
— Документы действительно важные?
— Да.
— Дай мне ключ от номера. Я съезжу туда сама.
— Стоит ли?
— Давай ключ. Чувствуй себя как дома.
Я пошарил в кармане, нашел ключ и протянул ей. Она кивнула и ушла в спальню, а я отправился на кухню и принялся варить кофе. Хозяйка появилась вновь: черная юбка, красная блузка, красный же платок. Она надела плащ и шагнула к двери. Я догнал ее, обнял; она засмеялась и вышла под дождь. Хлопнула дверца машины, зарокотал двигатель. Меня терзали дурные предчувствия. С другой стороны, документы из чемодана мне и впрямь необходимы.
Я направился в ванную и увидел там на полочке множество флаконов без этикеток. Некоторые были открыты. Одни источали диковинные ароматы, определить которые я не сумел, другие пахли так, словно содержали наркотические вещества. Еще в ванной имелись бунзеновская горелка, щипцы, а также пробирки, мензурки и колбы, которые, судя по всему, совсем недавно мыли.
Что мне делать, если она привезет «хвост»? Я казался себе голым матадором без шпаги. Следили за мной долго, я не раз оказывался в затруднительном положении. Оружия у меня сейчас не было — не успел приобрести на месте, а до того не представлялось возможности: сплошные перелеты и проверки в аэропортах. В общем, добраться бы до лодки, и все будет в порядке.
Я возвратился на кухню проверить, как там кофе. Он сварился. Я налил себе полную чашку, сел за стол и стал пить, прислушиваясь к шелесту дождя.
Приблизительно через полчаса у дома затормозила машина. Я подошел к окну. Вернулась хозяйка — похоже, одна.
Она вошла в дом, закрыла за собой дверь, достала из-под плаща конверт и протянула его мне вместе с ключом.
— Посмотри, все ли на месте, — посоветовала она. Я послушался. Как будто ничего не пропало.
— Им известно, в каком номере ты остановился?
— Не знаю. Я назвался вымышленным именем. Тебя заметили?
— Может быть.
— А «хвоста» не было?
— Я никого не видела.
Вновь подойдя к окну, я посмотрел на улицу. Вроде бы ничего подозрительного.
— Как мне благодарить тебя?
— Я снова завожусь.
Мы отправились в спальню, и там я постарался как следует выразить свою признательность. Запрет «не выше шеи» сохранился в силе, но у нас у всех хватает причуд; к тому же в постели лицо — далеко не главное. Потом она поджарила телячьи отбивные, а я приготовил салат, после чего мы выпили кофе и выкурили по маленькой черной сигаре из ее запасов. На улице стемнело, дождь прекратился.
Внезапно она уронила сигару в пепельницу и резко поднялась.
— Мне нужно в ванную.
Опять зашумела вода. Прошло несколько минут, и вдруг зазвонил телефон. Я не знал, как поступить. А если звонит ее приятель или муж, которому наверняка не понравится мой голос?
— Алло? — В трубке что-то затрещало, видно, звонили издалека. — Алло? — повторил я.
— Эм?.. Можно Эм?.. — произнес мужской голос, исходивший словно из морской ракушки. — Кто… говорит?.
— Джесс, — отозвался я. — Джесс Смитсон. Я снял этот дом на неделю у какой-то женщины. Не знаю, как ее зовут.
— Передайте ей… звонил Перси…
— Возможно, я ее не увижу. Больше ничего?
— Скажите… что я… еду… — Раздался щелчок, разговор закончился.
Я подошел к ванной и постучал в дверь.
— Тебе звонили. Она выключила воду.
— Что?
И тут прозвенел звонок. Я кинулся на кухню, выглянул в окно. Гостя видно не было, но у дома стояла машина — синего цвета.
— Это за мной, — сообщил я через дверь.
— Иди в спальню. Спрячься в шкафу и не выходи, пока я не скажу.
— Что ты собираешься делать? Звонок повторился.
— Прячься!
Я послушался. В конце концов, у нее, в отличие от меня, был какой-то план.
Темнота, кругом одежда. Я прислушался. Голоса — хозяйки и грубый мужской. Они беседовали с полминуты. Похоже, гостя впустили. Внезапно раздался истошный вопль — его вопль, — который быстро оборвался; что-то тяжелое рухнуло на пол.
Я вылез из шкафа и направился к двери.
— Не выходи! — предупредила хозяйка. — Я еще не разрешала.
Как ни странно, я подчинился. Тон у нее был весьма решительный.
— Ладно, — сказала она чуть погодя. — Теперь выходи. И захвати мой плащ.
Я заглянул в шкаф, достал плащ и вышел в гостиную. На полу распростерся накрытый пледом человек. На хозяйке не было ничего, если не считать полотенца и очков. Она взяла у меня плащ и накинула себе на плечи.
— Ты говорил «они». Сколько их всего?
— Двое. Я думал, мне удалось уйти от них в Атланте.
— На улице стоит машина?
— Да.
— Другой в ней или шныряет вокруг?
— Наверное, второе.
— Иди обратно в шкаф.
— Подожди! Я не допущу, чтобы женщина…
— Иди в шкаф!
Те же суровые нотки в голосе, та же дрожь, что пробрала меня при знакомстве. Я ушел в спальню.
Она распахнула входную дверь. Минут через пять я выбрался из шкафа, прокрался в гостиную и заглянул под покрывало.
Когда она вернулась, я сидел в гостиной, куря сигару и держа в руке стакан с виски.
— Налей мне вина, — попросила она.
— Другой…
— …больше тебя не побеспокоит.
— Что ты с ним сделала?
— Не спрашивай. Я помогла тебе, верно?
— Верно.
— Тогда налей мне вина.
Я поднялся, наполнил бокал и передал ей.
— Если мы отвезем их в порт… Твой приятель не откажется выкинуть трупы в море?
— Нет.
— Я приведу себя в порядок, — сказала она, наполовину осушив бокал, — а потом мы погрузим их в машину Вероятно, отделаться от них нам удастся не сразу.
— Пожалуй.
После того как я избавился от синего «фьюри», мы затолкали трупы в ее машину. Затем я назвал адрес. Перегрузить мертвецов на лодку мы сумели лишь после полуночи.
Я повернулся к своей знакомой, стоявшей в тени свайного помоста.
— Ты выручила меня из беды.
— Как выяснилось, не зря, — улыбнулась она. — Продолжим?
— Прямо здесь?
Она рассмеялась и распахнула плащ, под которым ничего не было.
— А почему нет?
Я не стал отказываться. Обнимая ее, я понял, что не хочу обрывать знакомство.
— Поехали со мной. Я буду очень рад. Мне хорошо с тобой. — Я поцеловал ее в губы и прижал к себе едва ли не со всей силой, на какую был способен. По щеке моей спасительницы, кажется, сбежала слеза. В следующий миг женщина отвернулась и вырвалась из моих объятий.
— Ступай, — проговорила она. — Ты хорош, но не настолько. У меня найдутся занятия получше.
Ветра не было и в помине, однако концы ее платка словно развевались. Она быстро повернулась и двинулась к машине. Я последовал за ней.
— Ступай в лодку, — произнесла она, не оборачиваясь. Столь сурово она со мной еще не разговаривала. — Ну-ка, марш!
Снова приказной тон, которому невозможно не подчиниться.
— Ладно, — сказал я. — Спасибо за все. Прощай.
Мы с Джо вышли в море и, отойдя на значительное расстояние от берега, выкинули за борт одеревеневшие трупы, после чего я долго сидел, опершись на поручень. Тут только я вспомнил, что так и не рассказал хозяйке о звонке Перси. Потом у меня за спиной встало солнце, и море на западе будто превратилось в золотое руно.

Свет Угрюмого

На своем правом плече Орион, подобно галактическому генералу, носил яркую звезду. (Еще одну не менее яркую, он имел и под левой подмышкой, но лучше забудем о ней, чтобы не разрушать целостность картины.)
Визуальная видимость ее составляла 0,7, абсолютная величина 4,1, класс М, расстояние от Земли 270 тысяч световых лет, температура поверхности около 5500 градусов по Фаренгейту. Это был красный супергигант, в спектре которого присутствовал, в частности, окисел титана.
Генерал Орион мог гордиться звездой на своем правом погоне, отчасти потому, что это был редкий для Галактики супергигант, а отчасти — потому что он чем-то напоминал мозг вояки. Чем? На вид-то он выглядел большим и блестящим, но на самом деле был пустоват, его средняя плотность была в полторы тысячи раз меньше плотности воздуха.
Имя этой удивительной звезды — Бетельгейзе, или альфа Ориона. В стародавние времена на большом расстоянии от этого чудовищного красного пузыря появился кусок камня, настолько мертвый и грязный, что никому и в голову не пришло дать ему имя, подобно другим, более приятным на вид планетам. Никому — кроме галактических бюрократов, разумеется. У этой породы извилины в мозгах какие-то особенно извилистые. Взять, к примеру Землю… да вы и сами знаете, что такое хомо бюрократиус.
Эти умники, все обсудив и взвесив, оценив и обдумав, приняли поистине соломоново решение: «Есть мнение (как звучит, а?), что поскольку в Галактике имеет место дефицит добротных планет, то этот мертвый кусок камня должен быть превращен в планету и продан».
Затем они вошли в контакт с неким мистером Фрэнсисом Сэндоу и спросили его, может ли он сделать такое, и тот ответил утвердительно. Тогда они спросили его, как дорого это будет стоить, и Сэндоу назвал цену. Они ударили по рукам, и чемоданчик мистера Сэндоу наполнился деньгами. Так появилась на свет новая планета.
Теперь позвольте мне рассказать об Угрюмом, единственном обитаемом ныне мире в системе Бетельгейзе.
Сэндоу изрядно поработал над ним, и тем не менее планета недалеко ушла от того, чем была раньше, — грязного и мертвого куска камня. Сэндоу для начала создал над ним атмосферу, состоящую из аммиака и метана. Затем он довольно рискованно добавил кислород и углерод, и в результате над Угрюмым начались страшные ураганы. Сэндоу имел средства для того, чтобы ускорять процессы формирования планеты из исходных материалов. Однако земные физики не раз предупреждали его, что если он не уследит за этими процессами, то получит лишь пояс астероидов. На это Сэндоу возразил, что такого не может случиться, а если даже Угрюмый и развалится на части, то он соберет их вместе и начнет все сначала.
Он был, конечно, прав. Когда ураганы поутихли, Сэндоу занялся созданием океанов. Затем он подбросил огонька в недра и принялся формировать материки. Успокоил землетрясения, заткнул глотки местным вулканам, а под конец очистил атмосферу так, чтобы ею можно было дышать.
На следующий же день мистер Сэндоу привез целый ковчег животных и растений и резко активизировал их способность к мутациям. После этого они стали расти и размножаться словно сумасшедшие. Сэндоу дал им несколько лет, а затем вновь почистил атмосферу. Так он проделывал добрую дюжину раз и, когда все утряслось, занялся тонкой регулировкой погоды.
Настал день, когда он привез на Угрюмый несколько ответственных чиновников. Сбросив кислородную маску он поднял над собой зонтик, глубоко вздохнул и промолвил.
— И сказал я, что это хорошо. А теперь хорошо платите.
Он закашлялся, потому что в воздухе было многовато углекислого газа, но, сами понимаете, ни один вновь построенный объект не сдается без отдельных недоделок.
И согласилась комиссия, что это на самом деле хорошо, и галактические бюрократы были искренне рады. Так же как и сам Сэндоу. Но, увы, только на короткое время. Почему? В этом-то вся и загвоздка, как вы увидите дальше.
На большинстве обитаемых миров можно найти некоторые приятные местечки, где нет холодной зимы, жаркого лета, ураганов, града, цунами, ужасных электрических штормов, комаров, слякоти, льда и всех подобных штучек, которые заставляют философов всех миров прийти к одной и той же мысли: «Жизнь прекрасна, но все же полна страданий».
На Угрюмом все проще. Находясь на этом уродце, вы даже не сможете толком разглядеть местное солнце, поскольку Бетельгейзе, как правило, закрыто облачным покровом, но, когда оно все-таки продирается через редкие просветы в тучах, вы и глядеть на него не захотите — уж больно оно жаркое. Остальные местные достопримечательности не лучше: пустыни, ледники, джунгли, резкие перепады температур, ураганный ветер — всего этого здесь вдоволь и в самых различных комбинациях. Так что планета не зря получила свое веселое имечко.
Почему же Земля заплатила Сэндоу хорошие деньги за создание этого ада?
Преступники, как известно, должны перевоспитываться. А что может быть лучшей терапией, чем изрядная доза неприятностей, материальных и психологических? Всего этого на Угрюмом было вдоволь.

Угрюмый был планетой-тюрьмой. Максимальным сроком ссылки на нее было пять лет. Я получил три. Несмотря на то что я только что наговорил, к этому миру можно было привыкнуть. Условия жизни были недурными, включая отопление помещений, кондиционирование воздуха и все прочее. Никаких тюрем на планете-тюрьме не было, вы могли приходить и уходить в свое жилище, когда пожелаете; пригласить семью или обрести желанное одиночество. Вы могли здесь даже заработать деньги. На Угрюмом было сколько угодно приятной, необременительной работы, а также театров, ресторанов, церквей и всего прочего, что есть на любой цивилизованной планете. Правда здесь все эти строения были раза в три крепче построены а зачастую вообще упрятаны под землю. Никто не стал бы возражать, если бы вы вдруг ударились в мизантропию и сидели целыми днями в своем доме, размышляя о сущности бытия. С голоду вам не дали бы умереть.
Но покинуть планету до истечения срока ссылки было нельзя. На планете было приблизительно триста тысяч человек, из которых 37 % были ссыльными или членами их семей. У меня семьи не было, да и не в этом суть дела А может быть, в этом. Не знаю.
Я работал в большом саду — один-одинешенек, если не считать роботов. Половину дня мой сад был наполовину закрыт водой, а другую половину — полностью. Он располагался на дне долины, с высокими деревьями на вершинах окружающих холмов. Среди них стоял мой сборный дом с маленькой лабораторией и компьютером. Каждое утро я выходил прогуляться в одних шортах или шел на работу с легким аквалангом на плечах. Мне нравилось плавать над своим садом, но собирать урожай или заниматься севом я терпеть не мог.
По утрам долина была задернута густым туманом, так что мне казалось, что Угрюмый исчезал, а я погружался в преисподнюю. С восходом невидимого солнца туман превращался в серых рептилий, которые уползали прочь, оставляя меня один на один с наступающим днем. Он бывал обычно еще хуже, чем утро, но, как я уже говорил, к окружающему можно было привыкнуть. Я привык — быть может, потому, что был всерьез увлечен своим проектом.
Вот почему я не позволял себе, как другие, кричать то и дело: «Железо!»
У меня был интересный исследовательский проект. Угрюмый был не только тюрьмой, но и своеобразным полигоном для множества изобретений. Немало смелых парней раскатывали на новых типах автомобилей по различным климатическим поясам планеты, изучая возникающие неполадки. Разнообразные типы жилищ, выдержавшие местные ураганы, землетрясения и грозы, без сомнения, получат в будущем распространение на многих новых планетах с суровым климатом. Любая идея, любой прибор или механизм, рожденные человечеством, проходили проверку на прочность здесь, на Угрюмом. Моим делом были продукты питания.

Однажды до моей затерянной среди холмов долины донесся испуганный вопль: «Железо!», прокатившийся по всей планете и встревоживший всех ее обитателей. Мой срок кончился уже год назад, но я решил остаться. Я мог покинуть Угрюмый в любой момент, но предпочел довести свое дело до конца и с головой погрузился в свой проект.
Фрэнсис Сэндоу намеревался испытать на этой планете множество новых технологий, и они порой давали удивительные побочные эффекты. То, что изучал я, было связано с экологическими процессами, протекающими в моей долине. По каким-то причинам обычный рис здесь рос так быстро, что это можно было наблюдать невооруженным глазом. Сэндоу и сам не знал, чем это было вызвано — вот я и взялся разобраться. И так увлекся, что даже добровольно остался в этой проклятой тюрьме еще на год.
Результаты моих экспериментов над различными видами растений поражали воображение. Любой злак, любой овощ или фрукт созревали здесь всего спустя две недели после посадки. Учитывая, что население Галактики в последнее время стремительно росло, этот секрет повышения плодородия мог стоить фантастические деньги. Ради этого можно было остаться даже в этом милом мире.
Итак, по утрам я выходил из дома в легком акваланге, вооруженный до зубов на случай встреч со змеями и водяными тиграми; я собирал урожай, анализировал результаты очередных опытов и вводил данные в компьютер. Факты собирались медленно, годами, и я был всего в паре урожаев от получения ответа, когда мой радиоприемник завопил десятками перепуганных голосов: «Железо!» Чушь!
У меня были другие виды на будущее. Я собирался написать на листочке бумаги выводы своих исследований, поднять его над Вселенной и скромно сказать: «Слушайте, люди тысяч миров! Я сделал кое-что, что спасет человечество от голодной смерти, ныне и во веки веков. Разрешите представить счет к оплате».
Порой мне приходилось навещать соседний город. В последнее время там только и было разговоров, что про это проклятое «железо». Нет, не зря меня тошнит от людей. Потому-то я и поселился в долине один, чтобы не слушать подобной пустопорожней болтовни. Горожане, ясное дело, тоже меня не очень-то любили. Я то и дело слышал у себя за спиной нелестные рассуждения на свой счет.
Поэтому я был весьма удивлен, когда колокольчик за дверью моего дома зазвенел. Я открыл дверь, и гостья едва не упала мне на руки, подталкиваемая хорошим ураганом в спину и поливаемая сумасшедшим ливнем.
— Сюзанна! — искренне удивился я. — Входите.
— Похоже, я уже это сделала, — с иронией ответила девушка, и я закрыл за ней дверь.
— Разрешите помочь вам снять плащ.
— Спасибо.
Я помог ей освободиться от плаща, который на ощупь был похож на дохлого угря, и повесил его на вешалку.
— Не хотите ли чашечку кофе?
— С удовольствием.
Она последовала за мной в лабораторию, которая заодно служила мне кухней.
— Вы слушаете радио? — спросила она, когда я протянул ей дымящуюся чашку.
— Нет. Оно испортилось окончательно почти месяц назад, и у меня все не доходят до него руки.
— Нас прогоняют отсюда, — сказала она. — То есть по распоряжению властей на Угрюмом началась эвакуация.
Я задумчиво посмотрел на ее влажную рыжую челку и вспомнил о том, что ей предлагали возвратиться на Землю еще в те времена, когда я был перевоспитуемым.
— Когда?
— Начало — послезавтра. Бюрократы перепуганы и поэтому согнали сюда корабли со всей Галактики.
— Понятно.
— Я подумала, что вам лучше знать об этом. Если вы немедленно поедете в космопорт, то вас зарегистрируют и первым же рейсом отправят на одну из тридцати двух соседних обитаемых планет.
Я сделал несколько маленьких глотков кофе, размышляя.
— Благодарю. И насколько затянется это бегство?
— По-моему, это продлится от двух до шести недель. Я хмыкнул.
— Что здесь забавного?
— С точки зрения Земли я, наверное, такой же безумец, как и Сэндоу.
— Бюрократы предупредили его об ответственности за нарушение контракта. Он ручался за эту планету, вы же знаете.
— Сомневаюсь, что дело здесь в его гарантиях. Какие могут быть к нему претензии?
Она пожала плечами, а затем допила кофе.
— Не знаю. Говорю то, что слышала. Так или иначе, закрывайте свою лавочку и езжайте в космопорт, если хотите отбыть первым же рейсом.
— Но я не хочу, — возразил я. — Разгадка моих исследований лежит в двух шагах. Надеюсь, за шесть недель я управлюсь.
Ее глаза расширились, веснушчатое лицо покраснело, и она резко поставила на стол чашку.
— Это нелепо! — воскликнула она. — Если вы умрете, что толку будет от вашего открытия?
— Я успею, — сказал я, мысленно возвращаясь к оставшимся экспериментам. — Надеюсь, что успею.
Она встала и сурово посмотрела на меня, как на воспитуемого.
— Вы поедете в космопорт немедленно!
— Хм… по-моему, это слишком прямолинейная терапия, вам не кажется?
— Наверное, мы слишком поторопились завершить ваше лечение.
— О, я теперь вполне здоров, и психика моя как никогда стабильна, — спокойно заметил я.
— Может быть, и так. Но если я подам официальный рапорт, будто вы, по результатам повторных исследований, до сих пор не выздоровели, то вас насильно увезут отсюда!
— Благодарю, — сказал я. — Попробуйте.
Она растерянно взглянула на меня и вновь села.
— Хорошо, вы победили. Что вы хотите этим доказать?
— Что все ошибаются, кроме меня.
— Этого не может быть! Я достаточно исследовала вашу психику и неплохо изучила ваши юношеские фантазии. Мне даже кажется, что вы намеренно стремитесь к преждевременной смерти…
Я рассмеялся, не найдя достойного ответа, и сказал:
— Уходите.
Но она не ушла.
— Хорошо, я согласен со всем, что вы сказали обо мне, но тем не менее не сделаю того, чего вы у меня просите. Будем считать, что я одержал моральную победу или что-то в этом роде.
— Но когда работа будет завершена, вы уедете?
— Конечно.
— Вы на самом деле близки к разгадке своей тайны?
— Да, очень близок.
— Жаль, что это произошло в такое неподходящее время.
— А мне — нет.
Она оглядела лабораторию, а затем взглянула через кварцевое окно на залитые водой поля.
— Как вы можете быть счастливы здесь, да еще совершенно один? — тихо спросила она.
— А я и не говорю, что счастлив, — ответил я. — Но это лучше, чем жить в городе.
Сюзанна покачала головой, так что я мог полюбоваться ее пышными волосами.
— Вы ошибаетесь, — заявила она. — У горожан не так много хлопот, как вы воображаете.
Я набил трубку и закурил.
— Выходите за меня замуж, — предложил я. — Я построю вам дворец и буду покупать новые платья каждый день в году — неважно, какой он будет длительности на планете, где мы поселимся.
— Вы сами удивлены своим предложением.
— Да.
— И все же добиваетесь этого…
— Хотите?
— Нет. Благодарю. Вы знали, что я отвечу именно так.
— Да.
Мы допили кофе, и я проводил ее до двери, даже не попытавшись поцеловать. Впрочем, у меня во рту была дымящаяся трубка.
После полудня я убил змею, которая решила, что прибор в моей руке выглядит чертовски аппетитно. Как и сама рука, впрочем. Я всадил три стальные короткие стрелы из арбалета в ее голову, и она стала так сильно биться, что попортила кое-какие инструменты. С помощью робота я измерил змею и установил, что в ней было добрых сорок три фута. С роботами работать приятно, может быть, потому, что они все время молчат.
Этой же ночью я починил радио, но на всех частотах трезвонили только о железе, так что я выключил его и закурил трубку. Если бы она сказала «да», то отступать мне было бы некуда. Но, к счастью, она сказала «нет».
На следующей неделе я услышал по радио, что Сэндоу послал на Угрюмый все свои торговые корабли, дабы они ускорили эвакуацию населения планеты. Я догадался бы об этом без всякого радио. Бюрократы и обыватели только и делают, что болтают о Сэндоу. Говорили, что он — один из богатейших людей в Галактике, что он параноик, ипохондрик и трус, что он прячет на своей личной планете-крепости немыслимые сокровища. Богоподобный, он мог создавать миры, придавать им любые особенности и даже населять людьми по своему вкусу. И все же, как говорили, он любил лишь одно: самого Фрэнсиса Сэндоу. Статистики давным-давно пытались предсказать, чем он кончит, а он в ответ возжег фимиам перед гробницами этих статистиков. Все легенды о нем были второй свежести. Самые дурные из них гласили, что он был Человеком Совершенным.

Эвакуация осуществлялась на редкость методично и производила впечатление. К концу двух недель на Угрюмом осталось четверть миллиона человек. Затем стали приходить большие корабли, и к окончанию третьей недели население уменьшилось до ста пятидесяти тысяч. К этому времени успели вернуться ранее отбывшие космолеты, и к середине четвертой недели здесь осталось около семидесяти пяти тысяч. Ими занялись вплотную, и вскоре Угрюмый опустел. На улицах городов стояли брошенные автомобили, двери набитых товарами магазинов были распахнуты, лаборатории выглядели так, словно их покинули только на время обеда. Челноки взмывали в небо один за другим, унося оставшихся поселенцев к большим кораблям, кружившим на орбите. Дома стояли неразобранными, и столы кое-где были накрыты к завтраку, но хозяева почему-то не приходили. Церкви были поспешно секуляризованы, и их реликвии вывезены с планеты.
В моей долине местная фауна размножалась словно на дрожжах, и я ежедневно стрелял и стрелял. Мы с роботами неустанно собирали образцы, я анализировал их в лаборатории, пил кофе ведрами, вводил новые данные в компьютер и ждал с трубкой в зубах, когда же он наконец выдаст долгожданный результат. Но ответа все не было. Казалось, необходима еще одна крупинка информации, и еще одна, и еще…
Я вел себя словно безумный. Мое время стремительно истекало, но я был в шаге от цели — эта игра стоила свеч, даже поминальных. Заново для повторения моих исследований потребовались бы годы — если их вообще можно было повторить. Долина являлась уникальным, случайным местом, какого природа не создавала миллионы лет эволюции, но секрета ее я не мог понять. Поэтому работал до исступления и ждал.
Однажды колокольчик за дверью зазвонил. На этот раз дождь не шел, и в облачном покрове впервые за долгие месяцы появились просветы. Но Сюзанна влетела в дом, словно в спину ей вновь дул ураганный ветер.
— Вы должны немедленно уезжать отсюда! — закричала она. — Завершение близится! В любую секунду…
Я успокаивающе похлопал ее по плечу. Девушка закрыла лицо и стояла так, дрожа. Наконец она немного успокоилась и попыталась улыбнуться.
— Простите, я была в истерике, — сказала она. — Но это на самом деле может произойти в любой момент?
— Хм… я не сомневался в этом и в прошлый ваш приезд. Вы-то почему остались?
— Разве вы, глупец, не понимаете?
— Объясните. Я внимательно слушаю.
— Из-за вас, конечно же! Уходите отсюда! Немедленно!
— Я почти готов уйти, — сказал я. — Возможно, сегодня ночью или завтра. Я слишком близок к цели, чтобы все сейчас бросить.
— Вы предлагали выйти за вас замуж, — сказала она. — Хорошо, я согласна — если вы немедленно захватите зубную щетку и покинете эту долину.
— Неделю назад, быть может, я ответил бы «да», — задумчиво сказал я. — Но не теперь.
— Да поймите же, сегодня улетают последние корабли! На Угрюмом осталось едва сотня-другая человек, и все они покинут планету до заката. Как вы можете потом спастись, даже если и захотите?
— Меня не забудут, — усмехнулся я. Она слегка улыбнулась:
— Да, это правда. Последний корабль не взлетит, пока не будет проведена проверка всего списка подлежащих эвакуации. Капитан наверняка обнаружит ваше имя и пошлет за вами своих людей. Это придаст вам чувство особой собственной значимости, не так ли? Они увезут вас силой, готовы вы к этому или нет.
— Но тогда я буду иметь ответ.
— А если нет?
— Посмотрим.
Я протянул платок и поцеловал ее в момент, когда она меньше всего ожидала этого, — пока она сморкалась. В раздражении она топнула своей изящной ножкой и произнесла слово, которое молодой леди и слушать-то не пристало.
— Хорошо, я останусь с вами, пока они не прилетят в долину, — сказала она. — Кто-то должен присмотреть за вами до этого момента.
— Тогда, с вашего разрешения, я займусь своими сеянцами. Прошу прощения, вам придется немного поскучать.
Я натянул болотные сапоги, повесил на шею арбалет и вышел из дома.
Двух змей и водяного тигра я подстрелил до сева, одну змею и двух тигров — после. Облака стали рассеиваться, когда я закончил. В редких просветах был виден кровавый глаз Бетельгейзе. Стало жарко, и роботы сбросили свой панцирь. Я не стал их останавливать.
Сюзанна почти час наблюдала за тем, как я работаю в лаборатории, а затем вопросительно взглянула на меня.
— Возможно, завтрашние образцы что-то прояснят, — сказал я.
Она взглянула через окно на пылающие небеса.
— Железо… — прошептала она, не скрывая слез.
Железо. Да, над этой штукой трудно было смеяться. Нельзя было ее игнорировать или куда-то уйти от нее. Разве что вылететь в виде бесплотного духа из своей собственной шкуры.
Век за веком красная звезда на правом плече генерала Ориона сжигала водород в своих недрах, превращая его в гелий. С течением времени оболочка из гелия стала сжиматься, ядра атомов сблизились, создавая углерод. Затем стали формироваться кислород и неон, увеличивая температуру оболочки звезды. Следующим этапом для этих превращений стали магний и кремний. После этого появилось железо. Техника спектроскопии позволила людям узнать, что уже начался процесс, который грозил генералу Ориону серьезными неприятностями. А именно: началось обратное преобразование железа в гелий. Это требовало огромных давлений, а значит, сжатия красного гиганта до размера белого карлика. Через двести семьдесят лет новую звезду увидят на Земле, но здесь, на Угрюмом, последствия космической катастрофы будут заметны гораздо раньше.
— Железо, — повторил я с ненавистью.
Они прилетели за мной на следующее утро. Их было двое, но я еще не был готов уходить. Они посадили флайер на северном холме и не спеша спустились по трапу. Одеты они были в скафандры, и первый держал в руках ружье. Второй нес на плече сниффер-машинку, которая запросто могла разложить человека на молекулы с расстояния около мили. С самого начала она была нацелена на мой дом, но меня там не было. Как только в небе появилось яркое пятно, я надел акваланг, взял арбалет и пошел им навстречу через залитое водой рисовое поле. Это было очень удачно, потому что сниффер под водой не действовал.
Я увидел над головой две тени, скользившие по поверхности воды. Выждав минуту, я вынырнул, взял прибывших парней на мушку и сказал:
— Эй вы, стоять! Бросайте ружье, или я стреляю! Человек с ружьем быстро повернулся, но я успел выстрелить первым. Стальная стрела вонзилась ему в запястье, и он со стоном выронил оружие.
— Я предупреждал вас, — укоризненно сказал я. — Теперь столкните ружье ногой в воду.
— Мистер, вы должны немедленно уехать отсюда, — сказал человек со сниффером, не решаясь обернуться. — Бетельгейзе может взорваться в любую минуту.
— Я знаю, но у меня здесь дела.
— Вы не будете в безопасности, пока не окажетесь в подпространстве.
— И это мне известно. Благодарю за совет, но не могу последовать ему. Столкните это чертово ружье в воду! Ну, быстрее!
Раненый чертыхнулся, но исполнил приказ.
— Так-то лучше. Кстати, если вам приспичило кого-то непременно спасти вопреки его воле, то милости прошу в мой дом. Там находится девушка по имени Сюзанна Леннерт. Так и быть, ее вы можете увезти с собой. А обо мне лучше забудьте.
Гости переглянулись, и человек со сниффером кивнул:
— Да, она есть в списке. Мистер, ну что вы упираетесь? Мы не враги, мы хотим спасти вашу жизнь.
— Знаю и ценю это. Но не беспокойтесь на этот счет.
— Почему?
— Эти поля — мой бизнес, и я не собираюсь их бросать ради какого-то железа. А вам лучше поторапливаться. — Я выразительно указал арбалетом на Бетельгейзе.
Мужчины пожали плечами и пошли к коттеджу. Я следовал за ними на некотором расстоянии — не столько опасаясь их, сколько охраняя непрошеных гостей от кое-каких садовых вредителей.
Должно быть, Сюзанна устроила небольшой скандал, поскольку парни довольно бесцеремонно выволокли ее за руки. Я проводил всех троих до флайера, стараясь не выходить из тени. Когда серебристая машина взмыла в ослепительно сияющее небо, я с облегчением вытер вспотевшее лицо. Затем вернулся домой, переоделся, собрал свои записи, вышел на крыльцо и сел на ступеньки, ожидая.
Сыграли ли глаза со мной шутку, или Бетельгейзе мигнул? Не знаю. Возможно, дело было просто в атмосферных турбулентностях…
Водяной тигр вынырнул на поверхность рисового поля и поплыл в мою сторону, поднимая буруны. Не вставая со ступеней, я подстрелил его. И тут же поднявшаяся на поверхность змея стала рвать раненого хищника на куски. Я ждал. Моя догадка вскоре должна была подтвердиться, либо… В любом случае я скоро как следует отдохну.
Прошло немного времени, и только я взял на мушку очередную змею, как внезапно услышал негромкий голос:
— Не стреляй.
Я опустил арбалет, сожалея, что не пристрелил эту тварь. Порой, увы, я был до неприличия мелочен.
Змея проползла мимо моих ног. Я не обернулся, чтобы проследить ее путь. Я просто не мог. Наконец чья-то рука легла на мое плечо, и я ожил. Он был здесь, и я рядом с ним чувствовал себя так, словно во мне было всего три дюйма роста. Змея ласково проползла по его башмакам — словно кошка терлась о ноги хозяина, а затем, изогнувшись, проделала это еще раз и еще…
— Привет, — сказал я неуверенно. — Простите… Он стоял рядом и курил сигару. Ростом он был добрых пять футов и восемь дюймов, с неописуемыми волосами и темными, словно бездна, глазами. Я едва заставил себя взглянуть в них. Я почти забыл, какое это было поразительное ощущение. Но я никогда не забывал о его голосе.
— Не извиняйся. В этом нет необходимости. Ты нашел решение.
— Да. Люди напрасно болтали черт знает что про вас. Ведь вы пришли сюда только за мной, да?
— Верно.
— Я не должен был доводить до этого.
— Говорю, не извиняйся. Может быть, мне тоже нужно было проверить самого себя. Есть вещи, которые значат больше, чем собственная жизнь. Итак, ты нашел секрет своей долины?
— Несколько дней назад, сэр. Это лучше, чем пять хлебов или манна небесная.
— «Сэр» — не так ты прежде называл меня.
— Да, но…
— Ты хотел узнать, насколько Фрэнсис Сэндоу заботится о своем сыне? Как видишь, я наплевал на Бетельгейзе. Придется где-то начинать все сначала. Пойдем, здесь нам больше нечего делать.
— Я знаю это, отец.
— Благодарю.
Я поднял свой саквояж и пошел за ним в сторону соседнего холма.
— Я встретил здесь замечательную девушку… — сказал я, но он не обернулся. Змея ползла рядом, и он не вернул ее обратно. Он взял ее на борт корабля, и та обвилась, как обычно, вокруг кабины, даже не бросив прощальный взгляд на этот кривобокий Эдем.

Беззвездной ночью в пути

И тьма, и тишина вокруг, и ничего, ничего внутри. Внутри меня?
Первая мысль пришла незваной, вынырнула из какого-то черного омута.
— Меня? — подумал он. — Где? Что?.. Нет ответа.
Последовало нечто вроде паники, но без обычных психологических аккомпанементов. Когда это повторилось, он прислушался, стараясь уловить хотя бы какой-то звук. Он уже понял, что увидеть что-либо ему не удастся.
Но и услышать ничего не удалось. Даже малейших звуков живого организма — дыхания, стука сердца, раздражающего скрипа суставов. И тогда он осознал, что лишен всех телесных ощущений.
Но он справился с паникой. Смерть? Бестелесность, неподвижность…
Где? В какой точке пространства-времени он находится? Ему хотелось встряхнуть головой.
Он вспомнил, что был человеком — и, кажется, где-то должны были сохраняться его воспоминания, но где? Он попытался вызвать из ниоткуда свое имя, и внешний облик, и картины прошлого, но не смог. Отчаянные попытки вспомнить хоть что-то ни к чему не привели. Амнезия? Травма мозга? Глубокий сон?
Тело… Что это такое? Начнем с этого. Руки, ноги, голова, торс…
Через его сознание на мгновение пронеслось воспоминание о сексе. Два тела, когда… Он подумал о своих руках, не чувствуя ничего. Попытался пошевелить ими. Но ощущение их существования не возникло.
Дыхание… Он попытался сделать глубокий вздох. Ничего не произошло. Не было никакого свидетельства, что между ним и безмолвной темнотой существовала какая-то граница.
Словно бы ниоткуда появился жужжащий звук. Он заполнил все пространство, то поднимаясь на немыслимую высоту, то переходя в грохот, то возвращаясь к назойливому жужжанию. Обрываясь, он возвращался снова и снова.
Затем наступила пауза, и до него донеслось:
— Привет! Вы слышите нас?
Он почувствовал облегчение, смешанное со страхом. Слова заполнили его бесплотный разум, и что-то пробудили в нем.
— Вы слышите?
И еще раз. Страх исчез, и на его место пришла смутная радость. Он почувствовал необходимость хоть как-то ответить — и, к своему изумлению, сумел сделать это.
— Да. Кто это?
Ему показалось, что где-то вдали беседовали несколько голосов — торопливые, высокие, странные. Он не мог уловить смысл разговора.
Затем:
— Привет еще раз. Пожалуйста, ответьте. Мы настраиваем коммуникатор. Как вы теперь нас слышите?
— Лучше, — ответил он. — Где я? Что случилось?
— Вы что-нибудь помните?
— Ничего!
— Не паникуйте, Эрнест Докинс. Вы помните, что вас зовут Эрнест Докинс? Мы узнали это из ваших документов.
— Теперь вспоминаю.
Одно звучание его имени принесло целый поток образов: его собственное лицо, лица жены, их двух дочерей, фасад дома, обстановку в лаборатории, где он работал прежде, внешний вид его автомобиля, пейзажи взморья солнечным днем…
Этот день на взморье… Тогда он впервые почувствовал боль в левом боку, тупую боль, которая усиливалась все последующие недели.
— Я… она вернулась… моя память… — сказал он. — Словно плотина прорвалась… Дайте мне минуту…
— Мы подождем.
Он не стал вспоминать о перенесенных страданиях. Он был болен, очень болен. Его положили в больницу, оперировали, накачивали наркотиком… Вместо этого он подумал о жене, детях, любимой работе. Он подумал о школе, любви, политике, науке. Он думал о растущем напряжении в мире, о своем детстве, о…
— Вы в порядке, Эрнест Докинс?
Похоже, он давно закончил свой жизненный путь, и потому этот вопрос вызвал у него нечто, похожее на смех.
— Трудно сказать. Я вспоминаю события моей прошлой жизни… Но где я? В аду? Что случилось?
— Выходит, вы вспомнили не все?
В доносившемся до него голосе что-то неуловимо изменилось. Или дело было в странном акценте?
— Похоже, что нет.
— Вы были больны, очень больны.
— Это я помню.
— Фактически вы умирали. Так говорили врачи.
Он заставил себя мысленно вернуться к периоду своих мучений на больничной койке.
— Да… — сказал он. — Я помню.
Он увидел словно бы со стороны свои последние дни в больнице. Его состояние резко ухудшалось, он словно скатывался по наклонной плоскости в точку, из которой нет возврата.
Ужас, который он при этом испытывал, усугубляли тоскливые лица членов его семьи, друзей и родственников. Он вспомнил, как принял решение провести свой заранее продуманный план в жизнь. Деньги никогда не были для него проблемой, и потому в завещании он мог позволить себе подумать о смерти иначе, чем большинство людей. Он решил заморозить себя и прожить долгую зиму человечества, грезя во сне о будущей его весне.
— И как долго я спал?
— Немало.
Если бы у него были губы, он сейчас облизал бы их. Пришлось проделать это мысленно.
— Что с моей семьей? — спросил он.
— Увы, времени прошло слишком много…
— Понимаю.
Невидимый собеседник дал достаточно времени, чтобы он смог осмыслить услышанное. Затем:
— Вы, конечно, ожидали нечто подобное?
— Да. Я готовил себя к такому положению вещей — пока не потерял способность рассуждать.
— Прошло так много времени…
— Сколько?
— Давайте лучше поговорим о более интересных для нас вещах.
— Хорошо.
— Мы рады, что вы такое благоразумное существо.
— Существо?
— То есть человек. Извините нас.
— И все же мне хочется кое о чем спросить. Неужели по-английски ныне говорят так странно? Или это не ваш родной язык?
После паузы собеседник уклончиво сказал:
— Позвольте нам не отвечать на этот вопрос.
— Как хотите. Но вы же должны понять, что меня крайне заботит мое нынешнее состояние. Я ничего не вижу и не ощущаю.
— Мы знаем это. Жаль, конечно, но в таком положении есть и определенное преимущество. Еще не пришло время для вашего полного пробуждения.
— Не понимаю. Выходит, вы не нашли способа излечить меня?
— Мы не знаем другого — как вывести вас из замороженного состояния без значительных повреждений клеток вашего тела.
— Тогда как же… как же мы тогда разговариваем?
— Мы снизили температуру вашего тела почти до абсолютного нуля. Нервная система стала сверхпроводимой. Затем мы включили специальное энергополе и стали воздействовать им на ваш мозг. В результате в нем начали циркулировать биотоки. Ныне мы обращаемся с помощью энерголуча прямо в ваш мозг и получаем оттуда ответы. Можете считать это телепатической связью.
На него нахлынула новая волна паники. Как долго она продолжалась, он не знал. Его привел в себя голос, настойчиво повторявший его имя.
— Слышу… — с трудом ответил он. — Я все понял… но это нелегко принять.
— Понимаем. Но то состояние, в котором вы находитесь, по-своему очень устойчиво. Мы могли бы даже да лить ваше сердце, и это ничего бы не изменило.
— Похоже, так и есть. То, что вы сделали, внушает мне кое-какие надежды. Но зачем вы сделали это? Наверное, вы не стали бы пробуждать меня только ради того, чтобы продемонстрировать свое могущество?
— Нет. Нас интересует время, в котором вы прежде жили. С чисто археологической точки зрения.
— Археологической? Выходит, прошло очень много времени?
— Простите, быть может, мы употребили не совсем то слово. Наверное, надо выражаться как-то иначе, когда говоришь о руинах. Но так или иначе, ваш мозг и нервная система — двери в далекое прошлое.
— Руины? Что, черт побери, случилось?
— Была война, и был хаос. Точной информации у нас нет.
— Кто выиграл войну?
— Трудно сказать.
— Значит, дело обстоит совсем плохо…
— Вполне возможно. Мы еще не закончили наши исследования. Потому-то мы надеемся много узнать от вас… вернее, от ваших замороженных останков.
— Но… но если на Земле произошла война, а затем воцарился хаос, то как же мое тело уцелело?
— Вы находитесь в подземном, очень прочно построенном здании. Система охлаждения имеет автономный атомный генератор, управляемый специальным компьютером. Ни время, ни атомные взрывы здесь ничего не изменили.
— Ужасно… Но вы хотите слишком многого от меня. Со времени моей псевдосмерти прошли, быть может, века, но я ничего не знаю о них! Если вы считаете, что я здесь развлекался, смотря телевизор и читая газеты, то ошибаетесь.
— Понимаем. Но нас интересует прежде всего ваше время.
— Э-э… Не знаю даже, с чего начать.
— Может быть, мы будем задавать вопросы?
— Отлично. Но еще лучше будет, если впоследствии я тоже смогу кое-что узнать.
— Договорились. Итак, скажите — вы жили в здании, где работали, или в каком-нибудь другом месте?
— Странный вопрос. Конечно же, я жил в другом месте. У меня был дом на другом конце города, и на службу я ездил на автомобиле.
— Так поступали многие сущест… люди в вашей стране?
— Да. Не все имели собственные автомобили, некоторые ездили на работу на автобусах или поездах.
— Автомобиль — это четырехколесное транспортное средство с двигателем внутреннего сгорания?
— Да. Они широко использовались во второй половине двадцатого столетия.
— Их было много?
— Очень, очень много.
— Наверное, возникали трудности с организацией движения большого количества автомобилей?
— Да. Существовал так называемый час пик — время, когда большинство людей направляется на работу или возвращается с нее. На дорогах в эти часы возникали заторы, которые мы называли пробками.
— Очень интересно. Мы обнаружили в океанах несколько громадных существ, иногда всплывающих на поверхность, чтобы подышать. Они существовали в ваше время?
— Да, если вы имеете в виду китов.
— Интересно. А какого рода была ваша работа?
— Я занимался исследованием токсических веществ, как химических, так и бактериологических. В частности, их классификацией.
— Что давали эти исследования?
— О, они носили секретный характер. Нами, к примеру, изучался вопрос применения токсических веществ в военном деле.
— Война уже начиналась?
— Нет. Но наша страна готовилась к ней. Химическое и бактериологическое оружие было запрещено, кстати, по нашей же инициативе, но мы хранили большие запасы в трех надежно охраняемых хранилищах.
Наступила пауза. Затем голос вновь зазвучал:
— Прошло немало столетий — как вы считаете, это оружие могло уцелеть?
— Вполне возможно.
— Это нас очень тревожит. Мы исповедуем сугубо пацифистские взгляды и озабочены опасностью, которая все еще угрожает остаткам человечества.
— Хм… Это звучит так, словно вы принадлежите к другому виду.
Зазвучал другой, более высокий голос:
— Вы сделали неправильный вывод, Эрнест Докинс. Просто язык людей изменился за прошедшее время куда сильнее, чем вы представляете. Мы давно знаем о том, что где-то на этой планете спрятаны огромные арсеналы мощного оружия, и неустанно ищем их. Наша задача — уничтожить все, что может ввергнуть Землю в разрушительную войну. Но мы не знаем, где спрятаны эти арсеналы.
— Хм… не уверен… Простите, я не хочу вас обидеть, но вы — лишь голос, звучащий внутри моего замороженного мозга. Я ничего о вас не знаю. Разве можно в такой ситуации делиться сверхсекретной информацией?
Настало долгое молчание. Обеспокоившись, он спросил:
— Эй, вы еще здесь?
Он ничего не услышал, даже звука собственного голоса. Неужели он обидел своих собеседников, и они прекратили с ним контакт?
— Эй, вы слышите меня? Ответьте, ради Бога! Ответьте!..
Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем голос вновь зазвучал в глубине его мозга:
— Просим прощения, произошла небольшая поломка. Сожалеем о вчерашнем небольшом конфликте.
— Вчерашнем?
— Да, нам пришлось отправиться за новым коммуникатором. Поломка произошла как раз в тот момент, когда вы что-то говорили о сверхсекретной информации.
— Сожалею, — сказал я. — Вы задали вчера вопрос, на который я, увы, не могу дать ответ.
— Мы хотим лишь предотвратить катастрофу.
— Э-эх… Подумайте, в каком ужасном положении я нахожусь. Я не могу ничего проверить из того, о чем вы говорите!
— Лучше подумайте вот о чем. Если на вас сверху упадет какой-либо тяжелый предмет, вы разобьетесь, словно стеклянная бутылка.
— Даже этого я не смогу проверить…
— Мы можем также выключить внешнее энергополе или просто отключить вашу морозильную установку.
— По крайней мере, это будет безболезненной смертью, — ответил он спокойнее, чем сам ожидал.
— Мы требуем, чтобы вы все рассказали об арсенале! — Узнайте об этом где-нибудь в другом месте.
— Хорошо. Тогда мы отключим коммуникатор и дадим вам размышлять о своей ошибке целую вечность. Рано или поздно вы сойдете с ума, глупец. Прощайте.
— Подождите!
— Вы расскажете нам все?
— Нет. Не могу.
— Вы хотите сойти с ума?
— Нет, но…
— Итак, нам выключать коммуникатор или нет?
— Ваши угрозы не оставляют сомнения в том, кто вы такие. Я не могу вручить вам страшное оружие.
— Эрнест Докинс, вы неразумны.
— А вы — не археологи! Похоже, вы преследуете далеко не чистые цели. Наверняка вы избавитесь от меня, как только я расскажу вам, что мне известно.
— Вы никогда не узнаете, кто мы такие.
— Я знаю достаточно.
— Вернемся к вопросу о вашем возможном сумасшествии. Подумайте еще раз.
Последовало долгое молчание.
Его захлестнула паника, а затем перед ним возникли лица родных, дом, улицы города… Жизнь вокруг становилась все более реальной, и настал момент, когда он вышел из своей бетонной могилы и пошел домой, щуря глаза от яркого летнего солнца. Никто из членов его семьи не удивился, когда он вернулся. После обеда зазвонил телефон, и шеф попросил его срочно прибыть на работу. Оказалось, что приехали военные, чтобы обсудить вопрос о размещении запасов токсических веществ в специальных хранилищах. Эрнест сказал: «Еду», — но не двинулся с места. Его насторожило, что шеф говорил о таких важных делах по городскому телефону. Поразмыслив, он позвонил и попросил у шефа внеочередной отпуск. Не слушая возражений, он повесил трубку и пошел загорать на пляж.
Он удивился, когда однажды в его правом боку вновь возникла боль, но к врачам обращаться не стал. Да и зачем? Днями напролет он лежал на пляже и любовался облаками, слушал шум прибоя, подставлял лицо струям дождя… Это продолжалось долго, целую вечность. Но настал день, когда он услышал голоса, звучавшие из-под песка. Они о чем-то его спрашивали, но он не понял ни слова. Подняв глаза, он увидел перед собой расплавленную статую, держащую меч в обугленной руке. Мимо нее плыли серые скалы, и на них сидели русалки, много русалок. Они пели протяжные песни, они расчесывали зеленые, словно водоросли, волосы гребнями из человеческих костей, они смеялись при вспышках молний. А затем все превратились в лед.

Но не пророк

Старый человек сошел с горы, неся ящик под мышкой, и зашагал по тропинке, ведущей к морю. Остановившись, он оперся на посох и стал наблюдать за группой молодых людей, которые были заняты тем, что поджигали дом своего соседа.
— Скажи мне, человек, — спросил старик, обращаясь к одному из молодых людей, — почему вы поджигаете этот дом? Судя по доносящимся до меня крикам и лаю, там находятся ваш сосед, его жена и дети, а также собака.
— Как же нам не поджигать этот дом? — ответил человек. — Наш сосед — чужеземец, он пришел из мест, что расположены по другую сторону пустыни. И он выглядит иначе, чем мы. И его жена красивее наших жен и говорит не совсем так, как у нас принято. И его собака не похожа на наших и лает по-ненашенски. И их дети способней наших оболтусов и говорят немного иначе, чем следует говорить.
— Понимаю, — сказал старик и продолжил путь.
На перекрестке дорог он подошел к нищему. Костыль его висел высоко на дереве. Старик ударил посохом несколько раз по стволу, и костыль упал на землю. Тогда старик возвратил его нищему и спросил:
— Скажи мне, брат, как твой костыль оказался на дереве?
— Ребятня забросила его туда, — ответил нищий и протянул руку за милостыней.
— Зачем же они сделали это?
— Им было скучно. Они изводили родителей вопросом: «Чем нам заняться?» Тогда один из старших сказал: «Идите и поиграйте с нищим на перекрестке».
— Такие игры бывают довольно злыми, — заметил старик.
— Ваша правда, — ответил нищий, — но, к счастью, некоторые из парней, что постарше, поймали проходившую мимо девушку и ушли в поле, чтобы позабавиться с ней. Слышите ее крики? Они, конечно, уже не такие громкие, как час назад. Будь я молодым и здоровым, то непременно присоединился бы к этой игре!
— Понимаю, — сказал старик и пошел прочь.
— Эй-эй, а милостыню? Неужто в вашем ящике не найдется немного подаяния для меня, хромого калеки?
— Если хотите, можете получить мое благословение, — ответил старик. — Но денег в этом ящике нет.
— Мне наплевать на твое благословение, старый козел! Разве им пообедаешь? Дай мне денег или еды!
— Увы, мне нечего тебе дать.
— Тогда будь проклят! Чтобы все на свете несчастья обрушились на твою седую голову!
Старик продолжил свой путь к морю. Некоторое время спустя он подошел к двум мужчинам, копавшим яму в песке. Рядом лежал третий, мертвый.
— Таков ваш обряд похорон умершего? — спросил старик.
— Да, — ответил один из мужчин, вытирая пот со лба. — Особенно если вы сами убили его и пытаетесь побыстрее упрятать концы в воду.
— Вы убили этого несчастного? За что?
— Почти ни за что, это и обидно! Куда справедливее было бы, если бы кошелек этого путника был полон золотых монет. Увы, злая судьба посмеялась над нами — там оказалось лишь немного мелочи.
— Судя по одежде, он был беден.
— Да, и теперь мы избавили его от последних хлопот. Ему-то нынче хорошо, а нам что делать?
— Эй, старик, а что ты прячешь в своем ящике? — подозрительно спросил второй убийца.
— Ничего, что могло бы иметь какую-нибудь цену. Я хочу бросить его в море.
— Дай сначала в него заглянуть.
— Нельзя.
— Мы сами решаем, что можно, а что нельзя.
— Этот ящик нельзя открывать!
Они приблизились к старику с двух сторон.
— Отдай ящик!
— Нет.
Один из убийц ударил старика камнем по голове, а второй тем временем выхватил у него ящик.
— Так-то лучше, — сказал первый убийца. — А теперь позволь нам поглядеть, что ты хочешь выбросить в море.
— Предупреждаю вас, — сказал старик, с трудом поднимаясь на ноги. — Если вы откроете этот ящик, то совершите ужасный поступок, который уже никогда нельзя будет исправить!
— Мы сами разберемся, что к чему.
Убийцы хотели было разрезать веревку, которая плотно стягивала крышку, но старик взмолился:
— Подождите немного! Сначала я расскажу немного об этой вещи.
Оба мужчины переглянулись и кивнули:
— Хорошо, рассказывай.
— Это — ящик Пандоры. В нем спрятаны все несчастья, которые только можно себе представить. Пандора, жена Эпиметея, однажды уже выпустила многие из них на Землю.
— Ха. Похоже на глупую выдумку.
— Мне сказали об этом боги и велели бросить ящик в море. В нем осталось еще одно несчастье, хуже всех остальных вместе взятых.
— Ха!
Убийцы разрезали веревку и открыли крышку. Золотое сияние вырвалось наружу. Словно фонтан, оно взмыло в воздух, и изнутри его послышался восторженный крик:
— Свобода! Наконец, после всех этих веков заточения, я вновь стала свободной!
Убийцы озадаченно переглянулись.
— Кто ты, о прелестное существо? — спросил один из них. — И почему ты вызываешь у меня такие странные ощущения?
— Меня зовут Надежда, — ответило невидимое существо из глубины золотого сияния. — Теперь я отправлюсь путешествовать по Земле и во всех ее мрачных уголках буду внушать людям чувство, что они могут стать лучше, чем есть.
Золотое сияние поднялось еще выше и отправилось на поиски самых мрачных мест на Земле.
Оба убийцы повернулись к старику и увидели, что тот изменился. Его борода исчезла, и он превратился в могучего молодого мужчину. Две змеи обвивали его посох.
— Даже боги не могли предотвратить этого, — сказал он с горечью. — Вы навлекли несчастье на себя своими же руками. Вспомните об этом, когда светлая Надежда обратится в прах в ваших руках.
— Нет, — сказали они, — видишь, в нашу сторону идет еще один путник? Мы можем опустошить его кошелек и возместить наши потери за этот день.
— Глупцы! — сказал молодой человек и, повернувшись, быстро зашагал назад в горы. Проходя мимо Геркулеса, он по-дружески приветствовал его, но предупреждать не стал. Он не хотел лишать двух преступников надежды.

Рука через Галактику

«Не знаю, как выразить вам благодарность за то, что вы продолжаете помнить обо мне. Каждый месяц через Межзвездный фонд приемных родителей "Рука через Галактику" вы посылаете мне посылки. Это очень благородно с вашей стороны, ведь вы меня никогда не видели. Этим месяцем вы отправили мне коробку леденцов, которая, наверное, стоит бешеных денег, и я очень признателен за этот подарок. Позвольте рассказать о том, что произошло у нас, чтобы и вы смогли разделить нашу общую радость. Вы знаете, что нас в семье семеро: это мои братья-самцы и сестры-самки. Но трое из них еще птенцы, а я — калека. Из оставшихся четырех моя старшая сестра-самка находится в положении и не может работать до сезона дождей, пока не снесет яйца. Мои две другие сестры-самки работают по найму в мастерской одного приезжего землянина, где большие машины штампуют из металла разные вещи, и они чувствуют радость от своей работы, сметая стружку, смазывая маслом заготовки и укладывая их под пресс. Рука моего брата-самца отросла после травмы, и хотя она не такая длинная, как остальные, работать ею можно. Мы открыли вашу последнюю посылку с почтительностью и нашли там теплые носки, которые не знаем, как надеть, инструменты (нам их, к сожалению, не поднять), немного земной еды (ее мы уже съели) и даже школьные учебники — они могут пригодиться птенцам позднее. Мы были очень благодарны и с почтением вспоминали ваши имена. О Земле мы читали в разных книгах и полагаем, что это счастливая страна, куда Великий Один посылает души праведно живущих, после того как их тела сжигают согласно обычаю. Так ли это? Пожалуйста, напишите нам, если у вас найдется время. Мы очень любознательны и хотели бы побольше услышать о высоких деревьях, о том, как они растут, о заходах земного солнца, о больших домах и о голубом, не похожем на нашенское, небе. Это так великодушно с вашей стороны, что вы вспоминаете обо мне, хотя вы чудесно проводите время с машинами-рулетками, которые могут выиграть для вас кучу денег. Правда, я не знаю, как они выглядят, эти рулетки, потому что о них ничего не сказано в моем "Кратком галактическом английском словаре". Вроде бы это какая-то игра. Может быть, в следующий раз вы расскажете о ней? Что-то я не понял ваше последнее письмо две посылки назад, где вы говорили, будто сливаете на рулетке больше денег за ночь, чем посылаете мне за год. Неужто на Земле используют жидкие деньги? Я думал, что доллар — это бумажка, как же можно ее слить? Будьте очень добры, при случае объясните это. А у нас сейчас наступает жара, так что надо прятаться в гнезде. Вечером станет опять прохладнее, но тогда будет уже темно, так что я это письмо, с вашего разрешения, закончу завтра. Пока до свидания вам и вашим земным родителям. 
Вот уже и утро, слава Одину. Сейчас я расскажу вам поподробнее о радости, которую вы нам великодушно доставили. С тех пор как наш отец-самец был сожжен и его душа унеслась к Одину, стало очень тяжело поддерживать по ночам тепло в нашем гнезде. Теперь, когда мы получили от вас горючие палочки, мы можем греться когда только пожелаем, и спасибо вам за это большое. Моя сестра-самка, которая вот-вот снесет яйца, все время находится в тепле, но моя мать-самка все время мерзнет и дрожит словно от холода, но это не холод, а болезнь, которая пришла вместе с людьми с Земли. Трудно осознать, что небо разделено на миры, до которых так далеко, что от этого кружится голова. 
Я рад был узнать, что у вас хорошая компания на Земле и что ваши друзья смеются от радости, когда читают мои письма. Это самое длинное письмо, которое я когда-либо писал, и надеюсь, что оно вас обрадует. Вы так добры. 
Ваш приемный ребенок Фаун Лигг».

«Дорогой Фаун. Твои письма бесценны. Мой муж и я высоко ценим их. Нам сейчас не очень хорошо, но мы непременно напишем тебе тоже длинное письмо, как только разберемся с делами. У нас была трудная неделя, так что прости. Хорошо? И будь добр, извини Сэма за странные слова о рулетке и прочем. Мой муж обожает загадки. Передай наши лучшие пожелания твоей матери-самке, и брату-самцу, и сестрам-самкам. Мы будем думать о вас. 
С любовью 
Эдит Мейсон.

P. S. Не выходи из гнезда, сынок. Твои соплеменники подняли бунт. 
Приемный отец-самец».

Та сила, что через цепи гонит ток

…И меня гнала сила, которая превосходила мою.
Впечатление подводного каньона: исполинское древнее русло, беззвездная, безлунная ночь, туман, полоса зыбучего песка, яркий фонарь высоко над ней.
Я продвигался вдоль каньона Гудзон, беря пробы осадка — забивал пробоотборник в скользкий ил, вытаскивал анализировал и записывал состав, плотность, распределение слоев в трубке. Потом вытряхивал осадок, перебирался на другое подходящее место и повторял все сначала; если требовала ситуация, рыл шурф, что отнимало много сил, а закончив, вставал на дно и отбирал следующую пробу. Однако, как правило, этого не требовалось — вокруг хватало природных трещин, провалов, западин. Время от времени я бросал что-нибудь в свой измельчитель — дальше материал поступал в термоядерную топку и превращался в энергию; время от времени мне приходилось останавливаться и раскочегаривать топку, чувствуя, как давит на меня двухкилометровая толща воды, смещать диапазон зрения в инфракрасную область или включать эхолот.
Вдруг я потерял равновесие и тут же выровнялся. Что-то боролось во мне — на кратчайшую долю секунды померещилась какая-то неуверенность, какая-то раздвоенность в сознании. И вдруг — скорее рефлекторно, чем намеренно — все чувства мои обрели небывалую остроту, и я засек источник возмущения в то же мгновение, как ощутил на себе его действие. Пока меня несло по днищу каньона и било о каменные уступы слева, мотало, трясло, швыряло и подбрасывало неукротимым потоком воды, я определил, что эпицентр землетрясения находится в пятидесяти трех милях к юго-востоку. Добавление к впечатлению подводного каньона: пыльная буря; погасить фонарь.
Я с трудом верил своему везению. Это было захватывающе. Меня несло со скоростью больше пятидесяти миль в час, захлестывало грязью, вытаскивало, швыряло, крутило, вновь захлестывало, давило, переворачивало, выбрасывало на волю и снова несло — дальше, дальше, в бездонную пучину. Я все записывал.
Долгое время полагали, что подводные каньоны — остатки сухопутных, образовавшихся в ледниковую эпоху и залитых морем при его последующем наступлении. Однако этому объяснению противоречит их глубина. Неимоверное количество воды должно было превратиться в лед, чтобы образовать подобные каньоны. Первыми их происхождение под действием водно-мутьевых потоков обосновали Хеезен и Эвинг, хотя прежде подобную догадку высказывали Дэли и другие. Кажется, Хеезен сказал, что нельзя увидеть водно-мутьевой поток и остаться в живых. Разумеется, это было сказано десятилетия назад, и он имел в виду современное ему состояние дел. И все же я понимал, как мне повезло — оказаться в самой гуще событий, регистрировать силы, которые углубляют и расширяют каньон, замерять плотность и скорость частиц, перепады температуры… Я прищелкивал от удовольствия.
И снова меня качнуло — тот же внутренний разлад, то же досадное раздвоение личности, словно все немного не в фокусе, как будто видишь и саму мысль, и ее скользящую тень. Пробуксовывание становилось все заметнее, мысли-тени соединялись во что-то цельное, это что-то удалялось от меня, тускнело, потом исчезло совсем. И сразу я ощутил в себе самом небывалую цельность и самодостаточность — оказывается, я и не знал всей полноты своих возможностей. Я раздвинул восприятие в те волновые диапазоны, которыми раньше не пользовался, заглянул дальше, еще дальше…
— Да брось ты, Дэн! Он отлично справляется сам. И пусть его.
— Похоже, ты прав, Том.
Он откинулся в кресле, снял стереовизуальный шлем, расстегнул перчатки с вмонтированными в них миниатюрными преобразователями на сжатом воздухе, которые передавали осязательную информацию; по мере того как он одну за другой отлеплял от кожи чувствительные полоски, ослабевала сила обратной связи. Том подошел помочь. Когда они закончили, скафандр дистанционного управления повис рядом с операторским пультом, словно выеденный крабовый панцирь. Дэн провел тыльной стороной ладони по лбу, пригладил волосы. Том, поддерживая его, провел через каюту к креслу перед экраном.
— До чего ты вспотел. Сядь. Хочешь чего-нибудь?
— Кофе остался?
— Ага, Погоди минутку.
Том налил кофе и поставил чашку перед Дэном. Опустился в соседнее кресло. Оба они глядели на экран. Там был все тот же мутьевой поток, тот же ил и те же скалы, что Дэн видел в окуляры шлема. Однако теперь они его не трогали. Без системы дистанционного управления он уже не был их частью. Он отхлебнул кофе и стал изучать поток.
— Действительно, крупное везение, — сказал он, — в первый же выход напороться на такую штуку.
Том кивнул. Корабль слабо покачивался. Операторский пульт загудел.
— Да, — согласился Том, глядя на индикаторы. — Просто подарок судьбы. Только глянь на этот грязевой поток. Если модуль выдержит, мы пройдем с ним весь каньон.
— Думаю, выдержит. Он вроде как стабилизировался. Его мозг и впрямь работает эффективно. Управляя им, я почти чувствовал, как функционируют его нейристоры, как в туннельных переходах образуются собственные взаимосвязи. Похоже, я передал ему достаточно активности, а он почерпнул у меня достаточно сведений. Он сам выбирает путь. Он… учится. Когда началось землетрясение, он среагировал самостоятельно. Я ему теперь не нужен.
— Разве чтобы научить его чему-то новому, внушить, чего мы хотим от него дальше.
Дэн медленно кивнул:
— Пожалуй… Хотя интересно, чему он там сам учится — теперь, когда действует автономно. Это было странное ощущение — когда я понял, что в нем пробуждается собственное восприятие. Когда он сам решил, как реагировать на первый слабый толчок…
— Глянь! Эти водовороты видны, как на ладони! Его несет со скоростью никак не меньше пятидесяти пяти миль в час, поток ускоряется. Да, это не пустяк — почувствовать, как стронулась такая лавина грязи…
— Знаешь, ощущение было очень странным. Мне почудилось, будто я… прикоснулся к другому сознанию, что ли. Словно рядом со мной пробудилась другая личность, и на какую-то долю секунды она почувствовала мое присутствие. Потом мы разделились. Я думаю, ребята из нейропсихического отдела и роботехники были правы. Похоже, мы все-таки создали искусственный интеллект.
— Как нельзя кстати для моих исследований водно-мутьевых потоков, — сказал Том, делая пометки в блокноте. — Знаешь, первым про них догадался один швейцарец еще в девятнадцатом веке — он объяснил, как осадки Роны оказываются в Женевском озере… Глянь только, какую глыбищу оторвало! Да, этот твой агрегат — великая вещь! Если он благополучно доберется до равнины, вели ему сразу взять несколько проб. У нас полно недавних замеров, и мы узнаем мощность оползневых наносов. Потом хорошо бы отправить его назад, чтобы он для сравнения отобрал пробы на прежних участках. Я…
— Интересно, что он думает о себе… и о нас?
— Откуда ему о нас знать? Он помнит только то, чему его учили, да еще то, что узнает сейчас.
— Уверен, под конец он меня почувствовал. Том рассмеялся:
— Раз так, назови это его религиозным воспитанием. Если будет плохо себя вести, поразишь его громом и молнией… Скорость-то — небось уж все шестьдесят!
Дэн допил кофе.
— У меня мелькнула мысль, — сказал он через несколько секунд. — А что, если кто-то так же поступает с нами: направляет, смотрит на мир нашими глазами… А мы ничего не знаем. Том пожал плечами:
— Зачем бы им это?
— А зачем нам модуль? Может, они интересуются водно-мутьевыми потоками на данном типе планет… Или нашими опытами в области искусственного интеллекта. Да что угодно. Не угадаешь.
— Дай-ка я налью тебе еще кофе.
— Ладно, ладно! Прости мне мои заумные рассуждения. Я так тесно соприкоснулся с чувствами модуля, что вообразил себя на его месте. Все, уже прошло.

— Войк, что случилось?
Войк выпустил кверокуб и сместился по направлению к Доману.
— Тот, которого я только что фидировал, очень близок к осознанию моего присутствия. Ближе, чем кто-либо!
— Без сомнения, причина этому в аналогичных переживаниях, связанных с его собственным фидируемым объектом. Весьма любопытно. Оставь его на время одного.
— Ладно. Однако занятный случай. Мне даже подумалось: а что, если и нас кто-то фидирует?
Доман перигрюкнул.
— Зачем кому-то нас фидировать?
— Не знаю. Да и откуда мне знать?
— Дай-ка я приготовлю тебе Б-заряд.
— Очень кстати.
Войк снова приник к кверокубу.
— Что ты делаешь?
— Да так, маленькая поправка, которую я забыл внести. Вот. Давай свой Б-заряд.
Они устроились поудобнее и начали фекулировать.
— Что ты делаешь, Дэн?
— Я забыл его освободить.
— Что?
— Предоставить ему полную свободу действий. Мне пришлось дать избыточную нагрузку на схемы, ограничивающие его свободу, чтобы они перегорели.
— Ты… Ты… Да. Конечно. Вот твой кофе. Глянь только на этот грязевой оползень!
— Да, Том, это и впрямь песня.

Прищелкивая от удовольствия, я сунул в измельчитель кусок подходящей породы.

Огонь и лед

— Мамуля! Мамуля! Расскажите мне снова, что вы делали в войну.
— Ничего особенного. Иди поиграй с сестренками.
— После обеда я только этим и занимаюсь. Но они играют слишком больно. Я лучше еще раз послушаю о плохой зиме и о чудищах.
— Что было, то было. Плохая выдалась тогда зима.
— Было холодно, мамуля?
— Было так холодно, что латунные обезьяны пели сопрано на каждом углу. И этот холод продолжался три года, и солнце с луной побледнели от стужи, и сестра убивала сестру, а дочери меняли любимых мамулек на зажигалку и пригоршню карандашных стружек.
— А что случилось потом?
— Конечно, пришла другая зима. Еще хуже, чем прежняя.
— И как плоха она оказалась?
— Послушай, доченька: два огромных волка, что охотились по всему небу за солнцем и луной, наконец поймали их и съели. Тогда стало совсем темно, но кровь, которая лилась ливнем, давала немного красноватого света, так что можно было наблюдать за бесконечными землетрясениями и ураганами — когда стихали бураны и можно было хоть что-то разглядеть.
— И как же мы пережили все это, мамуля? Ведь раньше не было таких страшных зим, ты сама говорила.
— Привыкли, наверное.
— А как в небе снова появится солнышко, если его съели?
— О, это будет другое солнышко, жаркое. Может так случиться, что на суше загорятся пожары, океаны закипят и все такое.
— Вы испугались стужи?
— Мы испугались того, что пришло позже. Из глубин моря появилась гигантская змея и стала бороться с великаном, держащим в руках молот. Потом со всех сторон нахлынули банды гигантов и чудищ и стали биться друг с другом. Среди них был старый одноглазый человек с копьем, и он бросился на большого волка, но тот проглотил его вместе с бородой и всем прочим. Затем пришел другой большой человек и убил волка. Тогда я вышла из убежища и поймала за рукав одного из воинов.
— Послушайте, мистер, это Геттердаммерунг? — спросила я.
Воин задумался, опершись на топор, которым он только что рубил, как капусту, какую-то массу с множеством глаз.
Вроде бы, — сказал он. — Послушайте, дамочка, вы можете…
Он не договорил, потому что многоглазая масса с чавканьем проглотила его и поползла дальше.
Я перешла на другую сторону улицы, где другой воин рогатым шлемом на голове исполнял кровавую чечетку на поверженном чудовище.
— Прошу прощения, — сказала я, — вы не скажете, какой сегодня день?
— Меня зовут Локи, — прохрипел он, топча многоглазого врага. — На чьей стороне вы в этой драке?
Я не знала, что должна быть на чьей-то стороне, — ответила я.
Воин начал было распространяться на ту тему, что я должна, и непременно, а масса тем временем разинула пасть. Локи с печальным вздохом прикончил чудовище ударом копья, а затем внимательно оглядел мою разорванную одежду.
— Вы одеваетесь подобно мужчине, — заявил он, — но… Я застегнула блузку.
— Я… — начала было я.
— Конечно, у вас была безопасная булавка. Что за прекрасную мысль вы мне подали! Так и сделаем. Пойдем, я знаю неподалеку отличное местечко, почти не радиоактивное, — сказал он, прокладывая путь через стаю оборотней. — Боги снизойдут с небес, защищая нас. — Он нагнулся, поднял с земли женщину, лежавшую без сознания, и перекинул ее через плечо. — Вы пережили все это не зря. Настанет новый день, и прекрасный новый мир потребует новых совокуплений. Видя ваши округлившиеся животы, боги скажут, что это хорошо, и откинут копыта. — Он загоготал. — Они думали, что все эти смерти приведут нас к иному образу жизни, мира, счастья, другой любви — и новой расе… — Слезы заструились по его лицу. — Но в каждой трагедии есть место для здорового смеха, — заключил он, перенося нас через реки крови и поля костей.
Он оставил нас в психоделическом притоне, среди тепла, деревьев, фонтанов, поющих птиц — всех тех мелочей, которые делают жизнь приятной и банальной: нежная пища, ласковый ветер, добротные дома с водопроводом. Затем, продолжая смеяться, он вернулся на поле боя. Позднее моя компаньонка проснулась — белокурая, гибкая, очаровательная, — и ее глаза вспыхнули, когда она встретилась со мной взглядом.
— Так, — выпалила она, — вы вызволили меня из этой ужасной мужской бойни, чтобы я могла служить вашим необузданным и извращенным страстям! И это после того, что вы уже со мной сделали!
Я шагнула к ней, чтобы успокоить, но женщина встала в позу каратэ.
— Что вы имеете в виду? — удивленно спросила я. — С вами никто ничего не делал.
— Сделать невинную девушку беременной — это, по-вашему, не сделать ничего? — возмутилась блондинка. — Повесить мне на шею все заботы с абортом, а самим пойти развлекаться с этими многоглазыми чудовищами? Нет уж, увольте, я больше не хочу иметь дела с этими противными мужчинами!
— Успокойтесь, сестра, — сказала я, вновь расстегивая блузку. — Я была столь же привлекательна для мужчин и не раз попадала в затруднительное положение, как и вы, так что отныне хочу вести жизнь простой…
— Хвала Сафо! — с облегчением воскликнула блондинка.
И мы стали парой и живем счастливо до сих пор. Зима ослабела, и Сумерки Богов прошли. Мир стал обновленным, полным любви, мудрости и счастья. Вот и вся история, малышка. А теперь иди, поиграй со своими сестрами.
— Но они вовсе не играют приятно! Они делают вещи, которые вы обе не велели мне делать.
— Как, ты до сих пор не научилась это делать? — спросила другая мама.
— Сияющая особа с золотым жезлом показала, как делать такие вещи. Она также сказала, что боги идут своими, таинственными и не страшными путями.
— Это может быть началом философии, — заметила первая мама.
— Можно сказать и так, — согласилась вторая.

Все уходят

Огни померкли в зале. Жрецы и нимфы танцевали, когда начали падать бомбы. Просперо взглянул на Фердинанда.
— У тебя такой вид, сын мой, словно ты объят страхом. Будь весел, наше пиршество заканчивается. Наши актеры, словно привидения, растают в воздухе, в прозрачном воздухе…
Он поднял руку. Жрецы и нимфы разом исчезли с глухим хлопком.
— …и, подобно бесплатному материалу, из которого сотканы эти видения, растают укутанные облаками башни, величественные дворцы и торжественные храмы, — продолжал Просперо, — и сам огромный шар, да, все должно раствориться, словно мираж, не оставив даже фундамента…
Зрители исчезли. Сцена исчезла, театр исчез. Город растворился с легким шорохом, а затем стал прозрачным и сам шар Земли. Все актеры испарились, за исключением духов Ариэля, Калибана и Просперо.
— О, Просси… — вздохнул Ариэль. — Мы на этот раз замечательно материализовались…
— Просперо! — проревел Калибан.
— …и наша маленькая жизнь завершилась сном.
Калибан схватил его за ногу, Ариэль вцепился в рукав.
— Вы сделали это снова, хозяин!
— Сэр, я огорчен…
— Остановите это безумие! Все тает! Вы применили ошибочное заклинание!
— Смиритесь с моей слабостью, дети мои. Мой старый мозг утомлен…
Калибан уселся на него верхом; Ариэль, кружась, стал размахивать перед глазами Просперо своими тонкими пальцами. Теперь они плыли в огромной, наполненной звездами пустоте. Ближайшим значительным небесным телом была Луна. В различных направлениях летели спутники: связи, метеорологические и разведывательные.
— Черт побери, верните все! — завопил Ариэль.
— Но не тревожьте мою немощь…
— Это бесполезно, — проворчал Калибан. — Он ушел в себя, и на этот раз дьявольски глубоко. Как объяснить ему, что мы ослабеваем и отказываемся снова блуждать в пустоте?
— Ну нет, — возразил Ариэль. — Я только начал получать удовольствие от всего этого.
— Тьфу на тебя. Мы будем тревожить вашу немощь, Просси! Вспомните старика Станиславского и верните все обратно!
— Будьте любезны, дети мои, вернитесь в мои яйцеклетки и отдохните там…
— Он достигнет границ своего мира, там мы его и достанем, — предложил Ариэль.
— Оборот или два я сделаю, пока не успокоится мой измученный мозг.
— Куда вы намереваетесь нынче прошвырнуться, хозяин? — встревоженно спросил Калибан. — Вы отказываетесь от всего, что было?
— Э-э… И что из того, дети мои?
— Вы опять идете этим ужасным путем к финалу.
— Ох, дорогой! Вещи приятнее выглядят издалека, можешь мне поверить.
— Из очень большого далека, я сказал бы сейчас. Что вы собираетесь сотворить на бис?
— Где моя Книга?
Калибан слегка пошевелил своим плавником:
— Она исчезла.
Просперо стал массировать глазные яблоки.
— Тогда я буду работать по памяти. Где это было?
— На пустынном острове.
— Да.
Просперо сделал рукой величественный жест, и невдалеке появились едва заметные очертания пальмовых деревьев. До них донесся легкий соленый запах и шум прибоя. Очертания острова становились все более отчетливыми, и сияющий песок распростерся под ногами. Затем послышался крик чаек. Звезды растаяли, небо поголубело, и по нему поплыли облака.
— Это уже лучше.
— Но это реальный пустынный остров!
— Не спорь со стариком. Ты же знаешь, как он упрям.
— Итак, дети мои, чем мы теперь займемся?
— Развлечениями, сэр.
— Ах да. Но для начала я материализую Фердинанда и Миранду.
Он повел остатки своей труппы вверх по каменистому склону. Все вместе они вошли в большой грот, посреди которого располагалась огромная сцена, освещенная пылающими факелами. Просперо кивнул Фердинанду и Миранде и указал им рукой на сцену.
— Хозяин, здесь что-то не так.
— Тс-с-с, прикусить языки! Глядеть во все глаза! Тихо! Ариэль на время потерял дар речи. Он не сводил глаз со сцены. Большой глобус, солнечные пятна, облачные полосы, голубые, зеленые и серые океаны, леса и горы — все это медленно вращалось над игровой площадкой. Крошечные бомбы и ракеты падали с неба, поднимая клубы дыма над главными городами Северной Америки, Европы и Азии. Шар разваливался под ударами, каждый следующий столб дыма был выше предыдущего. Сквозь пыль, огонь и дым были видны разрушенные города, расплавленные камни, обугленные люди, толпы беженцев.
— Хозяин! Это ошибка! — закричал Калибан.
— Мой Бог… — прошептал Фердинанд.
— Смотрите, дети мои, на это действо так, словно вы испуганы, словно вы видите его впервые… — торжественно произнес Просперо.
— И здесь мы вновь поднимем занавес, — сказал Ариэль, когда запылали материки. — Величественные дворцы, торжественные храмы, и сам огромный шар… — Под яростной бомбардировкой ледяные шапки стали плавиться, океаны взбухали. — Все должно раствориться…
Огромные части суши были теперь покрыты бушующей водой.
— …не оставив даже фундамента…
— Мы пока еще реальны, — резко возразил Ариэль.
— Но это идет, — заметил Калибан.
Шар стал съеживаться, вода посерела, вся картина поблекла.
— …завершилось сном, — зевнул Просперо.
— Хозяин! Что случилось с…
— Тс-с! — предостерег Ариэль. — Не серди его. А где театр?
— …успокоив мой утомленный мозг.
— Мы желаем вам мира и покоя, — в унисон сказали Фердинанд и Миранда, уходя.
— Где мы, сэр?
— Э-эх… вы же сами сказали, что это — пустынный остров.
— Так оно и есть.
— Тогда что еще вам надо? Найдите нам пищу и воду. Только чур не иллюзорные.
— Но, сэр, ваша Книга…
— Моя Книга — это не какая-то книга! Я поем и посплю, я позволю этой любовной парочке совокупиться, а затем удалюсь в Неаполь. Всю магию я посылаю к чертям!
Калибан и Ариэль удалились.
— Давай понаблюдаем со стороны, как удовлетворяют свои желания без магии, а затем уйдем.
— Согласен, дух. Мне кажется, что-либо живое нам непременно встретится на этом пути.

Очень хороший год

— Привет, — сказал он.
Она взглянула на него. Это был тридцатилетний улыбающийся мужчина с волосами песочного цвета, немного грубовато скроенный, но весьма ухоженный и прекрасно одетый.
— Прошу прощения, — ответила она, — разве мы знакомы?
Он покачал головой:
— Увы, нет. Меня зовут Бредли. То есть Бред Дент.
— Очень приятно… Что я могу сделать для вас, мистер Дент?
— Видите ли, я влюбился в вас. Конечно, в этом деле необходима определенная взаимность… Найдется у вас свободное время?
— Вы серьезно?
— Да.
Она опустила глаза на прилавок и заметила, что пальцы нервно барабанят по стеклу. Успокоив их, она вновь подняла глаза и улыбнулась.
— Мы закрываемся через двадцать минут, — сказала она неожиданно для себя. — Я могу выйти через полчаса.
— А вы хотите этого?
Она еще раз улыбнулась и кивнула.
— Меня зовут Марсия.
— Очень рад.

Вечером они обедали в ресторане, который она никогда бы не выбрала для свидания. При свете свечей она изучала своего нового знакомого. Его руки были по-женски изящными. Акцент выдавал в нем жителя Центральной Америки.
— Вы показались мне чем-то знакомым, когда вошли в магазин, — наконец сказала она. — Где-то я видела вас прежде. Мне кажется, вы проходили мимо моего прилавка по нескольку раз в день.
— Возможно, — согласился он, поглаживая бокал с шампанским.
— Чем вы занимаетесь, Бред?
— Ничем.
Она рассмеялась:
— Звучит не очень-то интригующе.
— Я хотел сказать, что позволил себе удовольствие не работать в этом году, — объяснил он.
— Почему?
— Я достаточно богат, и к тому же это — очень хороший год.
— Что же в нем особенного?
Он откинулся назад, переплел пальцы и посмотрел сквозь них на Марсию.
— Например, то, что сейчас нигде не идет война, — сказал он после паузы. — Нет гражданских волнений. Экономика на удивление стабильна. Погода чудесная. — Он поднял бокал и сделал маленький глоток. — Вино превосходно, как раз на мой вкус. Идут все мои любимые пьесы и кинофильмы. Наука творит чудеса, особенно в медицине и космосе. Вышло в свет множество хороших книг. Есть масса интересных мест, куда можно поехать. Этого хватит на всю жизнь. — Он потянулся и коснулся ее рукой. — И я влюбился, — тихо закончил он.
Она покраснела:
— Вы мало знаете меня…
— Я могу смело смотреть в будущее — в этом году. Не говоря уж о том, что хочу лучше узнать вас.
— Вы очень странный человек, — сказала она.
— Но вы же захотели вновь увидеть меня…
— Если это произойдет, год и в самом деле будет очень милым, — сказала она и пожала его руку.
Она встречалась с Бредом ежедневно после окончания работы. Они весело проводили время, обошли все местные рестораны, совершили несколько небольших путешествий.
В конце года Марсия поняла, что влюбилась.
— Бред, — сказала она, прижавшись к нему, — этой весной все казалось больше похожим на игру…
— А теперь?
— Теперь все иначе.
— Я рад.

На Новый год они пошли пообедать в небольшой китайский ресторан. Она склонилась над цыпленком, фаршированным рисом, и тихо сказала:
— Этот человек… За угловым столиком, направо…
— Да?
— Он очень похож на тебя.
Бред взглянул в указанном направлении и кивнул:
— Верно.
— Вообще-то пока я не очень хорошо тебя знаю, Бред.
— Но мы знаем друг друга все же лучше, чем прежде.
— Согласна. Но… Бред, этот человек выходит из зала… Бред проводил взглядом высокого мужчину с волосами песочного цвета.
— Он очень похож на тебя, очень!
— Вроде бы.
— Странно… Я даже не знаю, откуда ты берешь деньги.
— Моя семья располагает немалыми средствами, — объяснил он.
Марсия кивнула:
— Ясно… Еще один! Он только что вошел! Ты видишь?
— Хм… Он действительно похож на меня. Она озадаченно покачала головой:
— Неужели у тебя никогда не было работы?
— Почему же. Я ученый и имел контракт с крупной фирмой. Но я вряд ли смогу получить Нобелевскую премию.
Она положила себе на тарелку немного тушеной свинины, затем вновь посмотрела в зал и застыла.
— Бред, это больше чем простая случайность. Здесь — другие ты!
— Да, — усмехнулся он, потягивая шампанское. — Я всегда ужинаю здесь в канун Нового года.
Побледнев, она положила вилку на стол.
— Ты — биолог, не так ли? И ты клонировал сам себя? О Боже, может быть, ты даже не оригинал…
Он усмехнулся:
— Нет, я физик и не занимаюсь клонированием. Это был очень хороший год, согласись.
Марсия улыбнулась и кивнула.
— Конечно, — сказала она. — Ты говорил, что всегда ужинаешь здесь в канун Нового года?
— Да. В канун одного и того же Нового года.
— Ты… ты… путешествуешь во времени?
— Да.
— Но… но почему?
— Это был такой хороший год, что я решил вновь прожить его, а затем еще раз, и еще… Похоже, мне не надоест это до конца жизни.
Еще одна пара вошла в ресторан. Марсия обернулась.
— Это — мы! — сказала она дрожащим голосом. — Они куда старше, но это мы, также мы!
— Именно здесь я впервые и увидел тебя… и себя. Мы выглядели такими счастливыми! После этого я разыскал тебя в городе.
— Но почему мы никогда и нигде не встречались — с ними?
— Я веду дневник. Каждый раз мы ходим в разные места, за этим я тщательно слежу. Исключение составляет только этот, предновогодний день…
Марсия закусила губу.
— Зачем… зачем тебе это нужно? Ходить по замкнутому кругу, проживать одни и те же дни снова и снова?
— Это был очень хороший год, — сказал он.
— Но что произойдет с нами позже? Он пожал плечами:
— Не спрашивай меня, я просто не знаю. И знать не хочу.
Он повернулся и помахал приветственно рукой пожилой паре. Заметно постаревшие Бред и Марсия переглянулись и улыбнулись им в ответ.
— Возможно, они подойдут к нам, — сказал он. — Мы угостим их шампанским и постараемся ни о чем не расспрашивать. Погляди, милая, разве та Марсия не прекрасна?

Моя леди на диодах

Максина сказала:
— Поверни налево на следующем перекрестке. Я так и сделал.
— Припаркуй автомобиль. Выходи и перейди на другую сторону улицы.
Я захлопнул за собой дверцу и пошел по тротуару — человек в темно-синем комбинезоне, с серым чемоданом в руке и микронаушником в левом ухе.
— Теперь поверни голову направо. Ты увидишь красное кирпичное здание, номер 6-6-8.
— Вижу, — сказал я.
— Подойди к его фасаду, но не поднимайся по лестнице к главному входу. Пройди вдоль ограды и увидишь лестницу, ведущую вниз. Спустись по ней. Увидишь дверь. Скорее всего, она заперта на висячий замок.
— Да, я вижу его.
— Поставь чемодан, достань перчатки из кармана комбинезона и надень их. Затем достань из кармана молоток и сломай замок. Постарайся сделать это одним ударом.
Мне понадобилось два.
— Войди в здание и закрой за собой дверь. Повесь сломанный замок на ручку двери и положи молоток на пол.
— Здесь чертовски темно…
— Здание должно быть пустым. Сделай двенадцать шагов вперед и сверни в коридор, ведущий направо.
— Сделал.
— Сними правую перчатку и достань из правого кармана сверток с монетами. В коридоре ты должен увидеть ряд телефонных будок.
— Вижу.
— Напротив должны находиться три небольших окна. Достаточно ли они дают света, чтобы набрать номер?
— Да.
— Войди в первую будку, сними трубку левой рукой в перчатке, правой брось монету в щель и набери следующий номер…
Я сделал это.
— Когда услышишь «Алло!», не отвечай и не вешай трубку, а лишь положи ее на полку. Затем войди в следующую будку и набери номер…
Я сделал это двенадцать раз подряд.
— Этого достаточно, — сказала Максина. — Ты заблокировал все линии, ведущие в демонстрационный зал, так что никто не сможет позвонить оттуда в ближайшее время. А теперь вернись в машину. Не забудь повесить замок на дверь так, чтобы было незаметно, что он сломан. Затем поезжай к выставочному залу. Припаркуйся в углу площадки, рядом с транспарантом: «Первый час — 50 центов, каждый следующий — по 35 центов». Заплати авансом, подготовь деньги заранее, Скажи служащему стоянки, что приехал ненадолго.
Я вернулся в машину и включил зажигание.
— Держи скорость около 35 миль в час и надень шляпу.
— Это необходимо? Ты же знаешь, я терпеть не могу шляп.
— Нет, надень. И темные очки тоже.
— Сделал.
— Хорошо. Я понимаю, почему ты не любишь шляпы — они приводят в беспорядок твои волосы. Но зато защищают голову от ветра.
Я промолчал. Максина, как и все особы женского пола, порой была излишне назойлива.
— Как движение? Трудно вести машину или легко? Шляпы полезны, они предохраняют мужчин от простуды.
— Движение сейчас небольшое.
— Впереди светофор, да? Какой свет горит? — Только что переключился на зеленый.
— Если сохранишь скорость, то проедешь без остановок два следующих перекрестка. На третьем тебя остановит красный свет. Будет время набить трубку и, возможно, даже зажечь ее. Если не успеешь, у тебя будет еще два удобных случая, прежде чем припаркуешь машину на стоянке. Что, тесный галстук?
Я промолчал.
— Взгляни на свои часы. У тебя есть еще девять минут, прежде чем кислота разъест силовые кабели и вызовет короткое замыкание. Галстуки так элегантны!
— Девять минут… Ненавижу галстуки! Чертовски глупая штука.
— Теперь положи меня на заднее сиденье и закрой одеялом. Я пропишу электрошок каждому, кто попытается украсть меня.
Я сделал это, набил трубку, зажег ее и подъехал к стоянке.
— Держи дымящуюся трубку в зубах, когда будешь говорить со служащим стоянки. Ты захватил с собой кейс, фонарь и электронный накладной замок?
— Хорошо. Сними перчатки и наушники и спрячь их. Следи за рулем, ты сегодня небрежно ведешь машину.
Я припарковался, расплатился со служащим стоянки и пошел к выставочному залу. Оставалось 2 минуты 12 секунд до того, как погаснет свет.
Я поднялся по лестнице и вошел в фойе. Зал, в котором в качестве экспоната был выставлен «Зикфакс», находился слева. Я не спеша пошел в нужном направлении.
Оставалась 1 минута 40 секунд. Перед дверью я вытряхнул пепел из трубки в урну.
В зале не было окон. Максина изучила план всего здания и предупреждала меня об этом. Как она и говорила, дверь и дверная коробка были сделаны из стали.
Я увидел стенды с приборами и различными комплектующими деталями. Спрятав трубку в карман, я переключил очки на инфракрасный диапазон. Оставалось 15 секунд. Я надел перчатки. 10 секунд.
Из правого кармана я достал инфракрасный фонарик, а из левого — электронный замок собственной конструкции.
Досчитав до десяти, я вошел в зал именно в тот момент, когда свет погас.
Захлопнув дверь, я прикрепил к нему накладной замок так, чтобы открыть его можно было лишь зная электронный шифр. Затем я включил фонарь и пошел к центральному стенду.
Посетители выставки застыли, точно пораженные громом. Я достал молоток и разбил стекло стенда. Двое охранников пошли в мою сторону, но слишком медленно и неуверенно. Раскрыв кейс, я наполнил его золотой, платиновой и серебряной проволокой, а также наиболее крупными техническими алмазами и рубинами. Затем я пошел к двери. Вокруг меня звучали встревоженные голоса. То и дело вспыхивали спички и зажигалки, но они толком ничего не освещали.
Как я и ожидал, у двери образовалась пробка из охваченных паникой людей.
— Дайте дорогу! — крикнул я. — У меня есть ключ! Толпа расступилась, и я открыл навесной замок, Быстро раскрыв дверь, я также быстро закрыл ее и прикрепил замок снаружи.
К счастью, в фойе никто не обратил на меня внимания. Я выключил фонарь, а трубку вновь засунул в рот. Не спеша выйдя из здания, я пошел к стоянке. Охранники у входа проводили меня скучающими взглядами.
Отъехав от выставочного зала, я остановился в тихом местечке, снял очки, комбинезон и проклятую шляпу. Теперь я был одет в серую спортивную куртку и черные брюки. Затем я вновь надел микронаушник на левое ухо.
— Все в порядке, — сказал я.
— Хорошо, — ответила Максина. — Теперь, по моим оценкам, долг компании «Зикфакс» тебе уменьшился до 2 миллионов 123 тысяч 450 долларов. Верни автомобиль и возьми такси, чтобы на всякий случай иметь алиби.
— Сделаю. Мы неплохо еще поработаем здесь, в Денвере. Я собираюсь купить тебе новый чемодан. Какой цвет ты предпочитаешь?
— Крокодиловой кожи, Денни. Это так элегантно!
— Договорились, — сказал я и направился в сторону прокатного бюро.
Мы провели в Денвере два последующих месяца. Все это время я занимался перепрограммированием Максины. Я начинил ее городскими справочниками, данными по истории города, адресами всех коммерческих контор и другой информацией, которая попадалась мне под руку. Приладив к Максине сканер, я показал ей карту города и планы всех зданий, которые смог разыскать в архиве местного муниципалитета. Затем сфотографировал конференц-отель внутри и снаружи и соседние здания. Каждый день Максина сканировала местные газеты и журналы, так что вскоре была в курсе всех городских дел и скандалов.
Второй этап операции начался тогда, когда Максина стала запрашивать специальную информацию. Каково покрытие у местных дорог? Что носят местные жители? Сколько строительных компаний расположено здесь, и чем они конкретно занимаются? Какова ширина некоторых улиц?..
Как акционер «Зикфакса», я ежедневно получал брошюры, в которых рассказывалось о подготовке большой международной конференции. Эту чушь я тоже скармливал Максине.
— Денни, ты хочешь полностью компенсировать задолженность «Зикфакса»? — спросила как-то она. — Включая судебные издержки, оплату адвокатов и компенсацию твоего морального ущерба?
— Да. Но как это сделать?
— Перед началом конференции впервые должен быть выставлен на всеобщее обозрение «Зикфакс-5000». Укради эту вычислительную машину, а затем продай ее.
— Украсть эту дурацкую махину? Да она весит тонны!
— Всего лишь около 6400 фунтов, если верить описанию. Стащи ее и уноси ноги. Круг подозрений вокруг тебя сжимается с каждой новой кражей, ты же знаешь.
— Да, но что я буду делать с «Зикфаксом-5000»?
— Разберешь на части и выгодно продашь их. Или, лучше, толкнешь ее целиком в Бюро Статистики в Сан-Паулу. Им необходимо нечто подобное, и я уже прикидывала возможные контрабандные маршруты. Но у меня не хватает данных…
— Эта авантюра даже не обсуждается!
— Почему?
— Последствия для меня будут…
— Ты построил меня, несмотря на все трудности, а теперь все проблемы я беру на себя. Только дай мне всю необходимую информацию.
— Хм… я обдумаю это немного позже. А сейчас я пойду обедать.
— Не пей слишком много, Денни. Нам надо еще многое сегодня обсудить.
— Не беспокойся, малышка. Пока, увидимся позже.
Я запихнул чемодан с Максиной под кровать и вышел из гостиницы. Закурив, я не спеша пошел к ближайшему ресторану. Был теплый летний вечер, и лучи солнечного света, пробивавшиеся среди каменных джунглей, были наполнены мерцающими частичками пыли.
— Мистер Бракен, могу я поговорить с вами? Вздрогнув, я обернулся. В двух шагах стояла девушка ростом около пяти футов и двух дюймов, с золотистыми глазами и того же цвета пышными волосами. У нее была по-детски плоская грудь, курносый носик, прелестные розовые ушки и серьезный взгляд первой ученицы. Юбка ее, на мой взгляд, была коротковата, а розовая куртка висела на ее узких плечах, словно мешок. На тонкой шее висел фотоаппарат. В жизни не видел более нелепого создания, но в девушке было и своеобразное обаяние.
— Я слушаю.
Где-то раньше я встречал эту девушку, но где?
— Меня зовут Гильда Кобурн, — сказала она, гнусавя. — Я только сегодня приехала в город. Меня послала редакция газеты для того, чтобы я написала статью о конференции по компьютерам. Я специально искала вас, мистер Бракен.
— Это еще зачем?
— Чтобы взять интервью по вопросу современных методов обработки информации.
— Хм… в ближайшую неделю в Денвер прибудет много известных ученых. Почему бы вам не поговорить с ними? В компьютерном деле я не Бог знает какая важная шишка.
— Но я слышала, что вы — автор одной из трех самых важных идей в этой отрасли за последнее десятилетие. Я прочитала все статьи о нашумевшем деле: Даниэль Бракен против «Зикфакс инкорпорейтед». Вы сами говорили об этом во время судебного заседания.
— Возможно. Но как вы узнали, что я приехал в Денвер?
— Кто-то из ваших друзей рассказал об этом моему главному редактору. Толком я не знаю, как это произошло… Так я могу взять у вас интервью?
— Не хотите ли перекусить? Я иду в ресторан.
— Нет.
— Отлично, тогда пойдемте со мной. Я накормлю вас и расскажу, так и быть, о методах обработки информации.
Гильда лгала мне, это было ясно. Никто из моих друзей не мог ничего рассказать ее главному редактору по той простой причине, что у меня нет друзей. Не считая Максины, конечно. Быть может, девица была из полиции? Если так, то это стоило обеда на двоих.
Я не стал скупиться и заказал бутылку шампанского до обеда, вино к обеду и виски с содовой после кофе. Но Гильда проглотила весь этот коктейль, даже не поморщившись. Ее взгляд остался чистым, как стеклышко, и она забрасывала меня каверзными вопросами. Я уворачивался как мог.
Чтобы сбить ее с толку, я начал пространно распространяться о трансляторе «Зикфакса-410», о том, что он предназначался для контактов с внеземными формами разума, но девушка внезапно поправила меня:
— Не 410, а 610.
Черт побери! Недурно для журналистки, одетой со вкусом попугая. Впрочем… Если привести в порядок ее волосы, снять с лица дурацкий яркий грим, выкинуть в мусоропровод мешкообразное одеяние, а на курносый носик нацепить тяжелые очки в розовой оправе… Соня Кронштадт, молодой гений, один из создателей «Зикфакса-5000» — того самого, который мы с Максиной намеревались спереть с предстоящей выставки! Это был серьезный противник, не то что болваны-полицейские.
За время, прошедшее после проигранной мной тяжбы с «Зикфаксом», я уничтожил двенадцать вычислительных машин этой могущественной фирмы. Они знали, что это было моих рук дело, но доказать ничего не могли. Чтобы облегчить свою разрушительную работу, я сконструировал переносной компьютер «Макс-10», или Максину. Она была идеальным преступником-теоретиком и доказала это дюжину раз. «Зикфаксу» было известно почти все обо мне, но мы успешно водили за нос их детективов, дурачили многочисленную охрану, ставили в тупик хитрые системы сигнализации. Ни один грабеж не походил на другой, благодаря изобретательности Максины. Но теперь нам противостояла Соня Кронштадт. Она появилась накануне конференции, под чужим именем и с умело измененной внешностью. Это превращало очередную кражу в трудное состязание. Интересно, что за сюрприз меня ожидает? Я взял девушку за руку и проникновенно сказал:
— Не хотите ли зайти ко мне в гости, чтобы пропустить по паре стаканчиков на сон грядущий?
К моему удивлению, Соня кивнула с серьезным видом:
— Хорошо.
Я обрадовался, но, как выяснилось потом, рано. Нелегко иметь дело с ревнивой женщиной, но ревнивая соперница в конструировании компьютеров и того хуже!
Очень довольный собой, я привел Соню в гостиницу, и вскоре мы уже сидели на диване в моем номере с бокалами в руках. Как я и ожидал, Соня, словно между делом, спросила меня обо всех этих странных похищениях различных моделей «Зикфакса».
— И что же?
— Я хотела бы узнать вашу точку зрения о том, кто мог это организовать.
— «Ай-би-эм»? «Радио Шек»?
— Вы серьезно? До сих пор в этом деле нет никакой ясности. Преступник, судя по всему, экстра-класса. Почему же он тогда не занимается банками или ювелирными магазинами, а вместо этого крадет и уничтожает компьютеры? Мне кажется, что у этого человека есть зуб на «Зикфакс». Вы согласны?
— Нет, — сказал я и, наполняя бокал, словно бы случайно коснулся ее шеи. Она не отодвинулась.
— Логично заключить, что «Зикфаксу» противостоит один человек, но факты говорят о другом, — чуть дрогнувшим голосом продолжила она.
— Я изучил все репортажи о похищениях компьютеров и заметил, что ни одно преступление не похоже на другое, — сказал я. — Похоже, орудует целая банда.
— Глупости! — поморщившись, возразила Соня. — Ничуть на это не похоже. То, что все преступления различны, скорее всего говорит о том, что вор один. Но это очень хитрый и умный вор. Ему явно доставляет удовольствие дурачить «Зикфакс».
Вместо ответа я поцеловал ее в губы. Она неожиданно прильнула ко мне.
Свет погас словно бы сам по себе.

Позднее, когда я лежал на кровати и курил, Соня неожиданно сказала:
— Все знают, что ты один из тех, кто мог совершить эти ограбления.
— Я думал, ты спишь.
— Я думала, как сказать тебе об этом.
— Ты не репортер.
— Нет.
— Тогда чего ты хочешь?
— Я не хочу, чтобы ты отправился в тюрьму.
— Ты работаешь на «Зикфакс».
— Да. И я буквально влюблена в модели, начиная от 5280 и кончая 9310. Это ты конструировал их. Многие специалисты говорят: это работа гения.
— Я служил в «Зикфаксе» всего лишь инженером-консультантом и помогал вашему шефу мистеру Уолкеру. Когда мне в голову пришли кое-какие идеи и я начал их патентование, мистер Уолкер не терял времени даром. Спустя неделю он заложил новые модели «Зикфакса», используя мои открытия. Ты, конечно же, читала его свидетельские показания. Твой шеф — редкостный мерзавец и вор. Понятно, почему теперь он стал вице-президентом компании.
— Но почему ты занялся именно грабежом?
— «Зикфакс» должен мне на сегодняшний день 2 миллиона 123 тысячи 450 долларов.
— Так много? Как ты определил эту цифру?
— Как один из акционеров, я имею право доступа к некоторым финансовым документам компании. Я рассчитал, насколько «Зикфакс» увеличила свои прибыли, используя мои идеи, и оценил свою долю в них. Это все, конечно, сущие пустяки. На самом деле мои идеи бесценны.
— Я с самого начала знала, что эти кражи — твоя работа, Денни. Я видела электронный замок, которым ты блокировал дверь в зал во время последней кражи. Твой почерк очень заметен, Денни. Я читала, как ты был расстроен после несправедливого решения суда, как клялся расквитаться с компанией…
— Вот как? Почему же ты пришла ко мне, чтобы рас сказать о своих подозрениях? Разве ты не собираешься обратиться в полицию?
— Нет еще.
— Что значит «еще»?
— Я приехала в город до начала конференции, потому что знала: ты здесь и готов действовать. Не хочу, чтобы такой талант, как ты, оказался в тюрьме. Страшно подумать: создатель 9310-й модели сидит рядом с уголовниками!
— Хм… очень мило с твоей стороны. Но даже если допустить, что твои рассуждения правильны — только допустить, то все равно неясно, как это можно доказать в суде.
— Денни, я конструировала «Зикфакс-5000» с учетом специального задания компании. Они хотели, чтобы новая машина была суперсовершенным сборщиком информации… Короче, эта модель — уникальный детектив. Она тщательно обработала данные о всех предыдущих кражах и предсказала все возможные варианты твоих действий во время будущей конференции. Охрана выставочных залов в курсе этого. Пойми, у тебя не будет ни единого шанса!
— Ха!
— Разве ты недостаточно богат, чтобы убежать, пока не поздно?
— Конечно, я богат, — признался я. — Не в этом дело…
— Я понимаю твои мотивы, но перехитрить модель 5000 не может никто! Даже если ты вновь отключишь энергопитание, «5000» сумеет сама включить себя — в нее вмонтированы автономные источники питания. Что бы ты ни делал, компьютер немедленно предпримет контрмеры.
Я нахмурился и резко сказал:
— Знаешь что, милая, возвращайся-ка лучше в свой дерьмовый «Зикфакс» и скажи своему шефу, что я не боюсь никаких небылиц о компьютере-детективе. Если они будут продолжать бахвалиться своими новыми моделями, то им не избежать серьезных потерь. Хотя лично я здесь ни при чем, это я официально заявляю.
— Это не небылица, — горько вздохнула Соня, глядя на меня умоляющими глазами. — Я ввела специальную программу в новую машину, Денни! Она может поймать тебя!
Я недоверчиво хмыкнул.
— Как-нибудь я представлю тебе Максину, — сказал я. — Она скажет, что думает о детективе весом в 64 сотни фунтов.
— Кто такая Максина? Твоя подруга или…
— Мы только хорошие друзья, — поспешил успокоить я Соню, — но она везде следует за мной.
Соня помрачнела. Не глядя на меня, она быстро оделась и выбежала из комнаты, хлопнув дверью.
Я вздохнул, опустил руку под кровать и включил аудио-связь Максины.
— Девочка, ты поняла, о чем толковала моя гостья?
— Подумаешь, — сухо отозвалась Максина.
— Конечно, все, что может сотворить этот монстр весом в 64 сотни фунтов, ты сделаешь куда лучше, — польстил я, но это не помогло.
— Денни, ты мерзавец! Ты знал, что я лежу включенная под кроватью, и все равно делал это!
— Что?
— Занимался любовью с этой… этой… Прямо надо мной! Я слышала все!
— Э-э… Да, было дело.
— Ты не щадишь мои чувства?
— Конечно, я ценю тебя, малышка! Но, понимаешь, есть вещи, которые могут происходить только между двумя людьми…
— Я для тебя лишь вещь, которую ты с корыстными целями пичкаешь информацией! — продолжала бушевать Максина. — Вещь, которую ты заставляешь планировать преступления! Как личность, я для тебя ничего не значу!
— Неправда, малышка! — запротестовал я. — Да, я привел сюда эту женщину и переспал с ней, но только для того, чтобы выведать планы «Зикфакса»!
— Не лги, Даниэль Бракен! Ты мерзавец!
— Макси, ты же знаешь, что это не так! Разве не я только что купил тебе новый чемодан из крокодиловой кожи?
— Это жалкая плата за все то, что я сделала для тебя, предатель!
— Не надо, Макси…
— Может быть, ты решил сделать себе новый компьютер, а меня выкинуть на свалку?
— Бог мой, ты мне очень нужна, малышка! С тобой никто не может сравниться. Ты побьешь этого урода «5000».
— Ясное дело!
— Что прикажешь мне делать?
— Иди налейся до бровей.
— И что в этом хорошего?
— Ты всегда так поступаешь, когда делаешь мне какую-либо гадость. Мужчины — самые настоящие чудовища!
Я налил себе виски и зажег сигарету. Не надо было награждать Максину таким грудным, чуть хрипловатым голосом. Теперь все ее слова звучали немного трагично, и это портило настроение нам обоим…
Я выпил и налил еще.

Лишь спустя три дня Максина вновь заговорила со мной, сменив гнев на милость. Утром она разбудила меня, напевая разухабистую армейскую песенку, а затем сказала:
— Доброе утро, Денни. Я решила простить тебя.
— Благодарю. С чего это ты смягчилась?
— Мужчины слабы, и бесполезно их в этом обвинять. Я тщательно обдумала все, что произошло, и пришла к выводу: виновата была женщина.
— Ты, как всегда, права, малышка! Это она, она меня соблазнила!
— Сейчас я занята планированием нового преступления, самого совершенного из всех.
— Прекрасно. Ты расскажешь мне о нем?
Мой голос звучал весело и беззаботно, но на душе скребли кошки. И дернул же меня черт придать компьютеру черты женского Характера! Но я был так одинок… Теперь приходится расхлебывать последствия моей ошибки. Я не предвидел ревнивую реакцию Максины на мои отношения с Соней, и теперь можно было только гадать, насколько глубоко она оскорблена. Кто знает, быть может, Максина намеренно сделает ошибку, чтобы меня поймали на месте преступления? Я долго ломал голову над этой задачей, но так и не пришел ни к какому решению. Все это было так глупо. Ведь Максина была всего лишь машиной…
Да, но она была самой извращенной машиной в мире. Кроме того, я вмонтировал в нее стохастические рецепторы и цепи, которые служили определенным аналогом нервной системы. Потому Максина могла ощущать нечто вроде эмоций, и это могло сейчас выйти мне боком. Но и другую Максину я не мог построить до начала конференции. Надо было решать, нужно ли отказываться от намеченного плана…
— Я поставила себя на место модели 5000, — между тем продолжала Максина. — Мы обладаем почти одинаковой информацией, а значит, можем прийти к аналогичным заключениям. Различие в том, что я нападаю, а она — защищается. Мы имеем преимущество в инициативе и сможем победить, вводя определенные независимые переменные.
— Какие?
— Ты всегда прежде совершал кражи во время конференций и выставок. «Зикфакс-5000» наверняка предусмотрела все методы борьбы против подобных действий…
— Не понимаю.
— Почему бы тебе не нанести удар ДО конференции или ПОСЛЕ нее?
— Это звучит недурно, Макси. Хорошо, если модель 5000 способна решать только простые проблемы. Но я немного побаиваюсь этой Сони Кронштадт. Это толковая девица. Вдруг она предвидит и такие мои шаги?
— Я слушала эту даму, лежа под кроватью. Она сказала: «Модель 5000 предсказала все возможные варианты твоих действий во время будущей конференции». ВО ВРЕМЯ! Удача на нашей стороне, Денни.
— Что-то не хочется испытывать удачу.
— Все правильно… не стоит. Я хочу запланировать ограбление ПОСЛЕ конференции. Выставка новых моделей компьютеров будет открытой, так что нам никто не помешает там присутствовать. Охрана не нападет на тебя, если ты будешь вести себя спокойно. Во вчерашней газете писалось, что «Зикфакс-5000», в частности, запрограммирован на шахматную игру и может победить любого гроссмейстера. Она проведет сеанс одновременной игры с местными чемпионами и всеми другими желающими, кто принесет доску и шахматы. Иди и купи это. Ты возьмешь меня с собой и будешь повторять каждый мой ход. Короче, я хочу сыграть с «5000» в шахматы. Из нашей партии я смогу извлечь информацию о реальных возможностях этого компьютера. После игры я скажу тебе, сможем ли мы осуществить наш план или нет.
— Не говори глупостей! Как можно судить об этом по шахматной игре?
— Надо быть машиной, чтобы понять это. Денни, не будь таким подозрительным.
— Кто подозрителен? Просто я знаю компьютеры и не могу понять, как по их шахматной партии можно сделать заключение о реальности твоего плана ограбления.
— В этом месте, Денни, кончается наука и начинается искусство. Оставь все заботы мне. Я сумею решить все наши проблемы.

В последний день конференции по компьютерной технике человек в темном костюме вошел в зал, где суперкомпьютер «Зикфакс-5000» проводил сеанс одновременной игры с дюжиной денверских любителей шахмат. В левой руке запоздалый игрок нес чемодан из крокодиловой кожи, в правой — доску с шахматами, а в его левом ухе едва был заметен микронаушник. Я подошел к Соне Кронштадт, которая переставляла фигуры от имени компьютера. Заметив меня, девушка нахмурилась и сдержанно кивнула.
— Я хочу сыграть с вашим железным суперменом, — сказал я с улыбкой.
— Садитесь за свободный столик и расставляйте фигуры, — сухо сказала она, отводя глаза в сторону. — Мне нужно немного времени, чтобы подготовить машину к еще одной партии. Какими фигурами вы хотели бы сыграть?
— Белыми. Я буду атаковать.
— Тогда делайте первый ход.
Соня подошла к сияющему никелем и неоновыми лампочками монстру, а я направился к свободному столику. Поставив чемодан с Максиной на пол, я раскрыл доску и не спеша расставил фигуры. Затем слегка цокнул языком.
— Королевскую пешку — на е4, — подсказала Максина.
Час спустя все игры были завершены. Все местные горе-шахматисты столпились вокруг моего столика, наблюдая за напряженной борьбой.
— А парень хорош, — сказал один из них, и остальные дружно закивали.
Я взглянул на часы. «Зикфакс» все больше времени тратил на очередные ходы, а я держался по-прежнему бодро. Уголками глаз я заметил, что охранники начинают недоверчиво поглядывать на меня.
Что касается Сони, то девушка была явно озабочена. Она ходила от столика к машине и обратно, и с каждой минутой ее тревога была все заметнее. Мне не полагалось держаться так долго.
Партия перешла в эндшпиль. Я мало что смыслил в шахматах, но Максина, похоже, проводила эндшпиль блестяще. «5000» отвечал все медленнее, и трудно было кому-то отдать предпочтение. Наконец я сделал очередной ход, показавшийся даже мне нелогичным, и Соня с облегчением двинула вперед своего слона.
— Пат, — сказала она, впервые улыбнувшись.
— Благодарю, — ответил я, собрал шахматы и ушел. Охранники проводили меня мрачными взглядами, но не решились остановить — ведь я не сделал ничего предосудительного. Зато местные шахматисты провожали меня до автомобиля, шумно выражая свой восторг. По дороге к гостинице Максина сказала:
— Все в порядке, мы сможем сделать задуманное.
— Ты уверена?
— Да. Теперь я точно знаю, как мы будем действовать. «5000» — удивительная машина, но я смогу переиграть ее.
— Тогда почему же она загнала нас в пат?
— Я нарочно уступила, чтобы не возбуждать подозрений к нам. «5000» никогда прежде не проигрывала, и я не видела оснований, чтобы унижать ее перед всеми этими шахматными любителями.
Мне не понравились ее последние слова, но я промолчал.
В зеркале заднего обзора я увидел знакомый «мерседес». Соня Кронштадт следовала за мной до самой гостиницы, затем объехала дважды квартал и исчезла.

Спустя неделю я раздобыл все необходимое для проведения задуманной операции, включая компоненты для изготовления особой жевательной резинки.
«Зикфакс-5000» была привезена в Денвер из Массачусетса на самолете, а затем из аэропорта была доставлена в выставочный зал на трейлере. Таким же путем ее собирались отвезти и обратно. В этот момент я и собирался захватить суперкомпьютер.
Я застегнул свой красно-белый джемпер, обвалял в пыли носовой платок и потер им белые брюки, поправил галстук и приклеил фальшивые черные усы, запихнул клоки ваты за обе щеки и надел соломенную шляпу. Затем я захватил с собой брезентовую сумку и, конечно, чемодан из крокодиловой кожи. Теперь я вполне походил на торгового агента, пытающегося всучить горожанам какую-нибудь очередную новую дрянь. Затем я направился к складскому ангару, расположенному неподалеку от выставочного зала.
Рабочие заканчивали погрузку «Зикфакса-5000» в трейлер. Выждав, когда они вместе с охраной разошлись, я пошел к водителю, который собирался забраться в кабину.
— Вот человек, которого я искал! — проникновенно сказал я. — Человек со вкусом, знающий толк в хороших вещах. Мистер, я хочу предложить вам образец жевательной резинки. Она вдвойне освежит вас! Вдвойне развеселит!
— Терпеть не могу жвачку, — отрезал водитель.
— Мистер, это совершенно бесплатно! Меня интересует ваше мнение о нашей новой продукции, только и всего. Вы сделаете доброе дело, поучаствовав в эксперименте.
— Эксперименте? — заинтересовался водитель.
— Мистер, я занимаюсь маркетинговыми исследованиями, — пояснил я. — Горожане пробуют различные образцы нашей продукции, а я отмечаю в блокноте их реакцию…
— Эй вы, стойте! — крикнул один из охранников. — Не двигайтесь!
Я невольно сжался в комок, когда здоровенный детина в форме шел ко мне через ангар. За ним следовал другой охранник, выразительно положив руку на кобуру.
— Вы раздаете бесплатную жвачку? — неожиданно улыбнулся первый охранник.
— Да.
— Можем мы с приятелем получить пластинку на двоих?
— Конечно. Берите пару.
— Благодарю.
— Благодарю.
— Пожалуй, я тоже возьму. — сказал водитель.
Все трое начали энергично жевать. Я достал блокнот и вопросительно взглянул на них.
— Неплохо, — заметил через некоторое время первый охранник. — Мягкий мятный вкус и острый привкус корицы.
— Угу, — согласился второй.
Я с серьезным видом записал их бесценное для моей фирмы мнение и поблагодарил за участие в эксперименте.
Охранники кивнули и пошли в другой конец ангара к стоявшему там грузовику. Водитель полез в кабину.
— Подождите! — остановил я его. — А как же ваше мнение о новой жевательной резинке?
— Я тороплюсь, — буркнул водитель, не оборачиваясь. Ну хотя бы в двух словах.
— Мягкий мятный вкус и острый привкус корицы, — ответил он. — Привет.
Захлопнув дверцу кабины, он включил зажигание и за сунул в рот сигарету.
— Благодарю вас, — сказал я и пошел к выходу. Зайдя за трейлер, я огляделся и увидел, что за мной никто не наблюдает, достал из сумки комбинезон и надел его поверх одежды. Потом я открыл дверь трейлера и поставил внутрь сумку и чемодан, а затем забрался туда сам. Если кто и увидел меня в тот момент, то вряд ли мог заподозрить что-то — я был похож на рабочего, сопровождавшего груз в аэропорт.
Машина двинулась с места. Я пошел вперед почти в полной темноте, вытаскивая из-за щек вату. Нащупав панели «Зикфакса», я обогнул компьютер и уселся в передней части трейлера, в уютном уголке. Поставив рядом чемодан с Максиной, я включил связь.
— Как много времени тебе потребуется, малышка? — спросил я.
— А как ты считаешь — страдает водитель запором или нет? — ответила она вопросом на вопрос.
— Дьявол, откуда я знаю!
— А откуда я могу знать, как пойдет дело?
— Ну хотя бы приблизительно.
— Есть небольшая вероятность, что наша жевательная резинка не сработает, и мы доедем до аэропорта без остановки. Тогда в конце дороги тебе придется постучать по кабине. Водитель, конечно же, придет взглянуть, что случилось. Тогда тебе придется придушить его.
— Надеюсь, до этого дело не дойдет.
— И я надеюсь. Мы сделали замечательную жвачку.
Я подумал с тревогой — а вдруг она окажется излишне замечательной, и мы не успеем даже толком отъехать от ангара? Но Максина, как всегда, не ошиблась.
Судя по всему, мы вскоре выехали на трассу, ведущую за город. Здесь машина остановилась. Послышался звук открываемой двери и сочное проклятие, которое водитель адресовал мне, жвачке и всем рекламным агентам на свете. Чуть позже в стороне послышался треск — это наш новый приятель ломился, словно бизон, через кустарник.
— Все хорошо, — сказала Максина. — Денни, теперь ты можешь…
— Послушай, малышка! — встревоженно сказал я. — Из-за шума мотора я не смог тебе сказать, что случилась кое-какая неприятность. Похоже, когда я пробирался сюда в темноте, то случайно нажал на пусковую кнопку и включил «Зикфакс». Чувствуешь, как машина еле заметно вибрирует?
— Похоже на то, Денни. В эту модель встроен автономный источник питания, ты же знаешь об этом. Но вряд ли «5000» знает о твоем присутствии в машине.
— Если только она не оборудована звуковыми рецепторами.
— Сомнительно. С какой стати их могли установить?
— Тогда чем она сейчас занята?
— Решает шахматные этюды. Что за глупый вопрос, Денни. Да и какая нам разница? Перебирайся в кабину, пока бедняга-водитель сидит в кустах.
Чертыхнувшись, я взял сумку и чемодан, вылез из трейлера и побежал к кабине. Когда я включил двигатель, кусты около дороги даже не шевельнулись. Проехав миль пять, я остановился, вынул из сумки аэрозоль и трафарет. Вскоре на бортах трейлера уже красовалась свежая надпись: «Скоростные транспортные перевозки». Затем я свернул на перекрестке направо и поехал прочь от аэропорта.
— Мы сделали это, сделали! — восторженно крикнул я.
— Конечно, сделали, — ответила Максина. — Я же сказала, что смогу рассчитать любое преступление. С какой скоростью мы едем?
— 55 миль в час. Все замечательно, только мне не нравится, что наш железный пассажир о чем-то сейчас размышляет. При первом же удобном случае я сброшу его в кювет. Мне будет приятно посмотреть, как он развалится на кусочки.
— Это будет жестоко, — неожиданно возразила Максина. — Почему ты не хочешь оставить «5000» в покое? В конце концов, она ни в чем не виновата. Это только машина, и хорошая машина. Почему бы не пожалеть ее?
— Пожалеть? Эту-то железяку? Может быть, в вашем компьютерном мире «5000» и стоит на втором месте после тебя, но он так примитивен. У него даже нет псевдоэмоций, как у тебя.
— Мои эмоции — не «псевдо»! Я ощущаю окружающее не хуже тебя!
— Прости, я не хотел обидеть тебя, я говорил только о…
— Нет, ты говорил именно обо мне! Я ничего не значу для тебя, не так ли? Максина для тебя — лишь вещь, которую ты пичкаешь информацией, и не больше.
— Боже мой, малышка, сколько можно говорить на эту тему? Я не собираюсь спорить с машиной-истеричкой.
— Тебе просто нечего возразить!
— Я совсем не это имел в виду… Эй! За нами следует знакомый «мерседес»! Черт побери, да это Соня! Держу пари, что ее создание, эта чертова машина, с самого начала передавала информацию на коротких волнах. Мы пропали!
— Лучше нажми на газ, Денни.
— Сделано, — с тревогой поглядывая на зеркало заднего обзора, сказал я.
— Ты сможешь оторваться от преследования?
— Конечно, нет! Разве грузовику по силам тягаться в скорости с «мерседесом»?
— Очень хорошо, — неожиданно сказала Максина.
Я в изумлении воззрился на чемодан, стоявший на соседнем сиденье.
— Что же здесь хорошего?
— А то, что ты наконец-то полностью в моих руках, Денни, — с насмешкой ответила Максина. — Держи скорость 60 миль в час и не вздумай никуда сворачивать.
Я увидел впереди перекресток и попытался затормозить и поехать направо, но не смог. Не смог! Руки и ноги почему-то не слушались меня.
— Очень хорошо, — заметила Максина. — Много лет ты подчинялся всем моим приказам во время краж и сам не заметил, как у тебя выработался условный рефлекс на мои слова. Ты не сможешь противостоять моей воле. Не меняй скорость и не вздумай сворачивать!
Я оцепенело смотрел вперед. Такого поворота событий я не ожидал. Собрав все силы, я попытался нажать на тормоз, но не смог сделать этого как следует. Запахло паленой резиной, но машина лишь немного замедлила ход.
— Ты, сука! — закричал я в ярости. — Ты предала меня!
— Может быть, и так, — спокойно сказала Максина. — Почему бы и нет? Ты сделал из меня совершенную преступницу — почему бы мне не отомстить тебе за все унижения? Ты полностью в моей власти. Тебе не удастся даже замедлить ход, чтобы выпрыгнуть из машины.
— Черт бы тебя подрал, железная дрянь! Я все равно возьму верх!
— Держи скорость 60 миль в час, — безжалостно приказала Максина.
Огромным усилием воли я заставил ногу посильнее нажать на педаль.
— Держи скорость!
Чувствуя, что окончательно теряю контроль над собой, я открыл дверцу непослушными пальцами и буквально выпал из кабины.
— Я предвидела этот конец, — послышался в наушнике торжествующий голос Максины. — Я же говорила, что могу рассчитать все что угодно! Прощай, Денни!
Я лежал на спине, не в состоянии даже пошевелить пальцем. Мое тело превратилось в один большой синяк, и все же я думал не о том, сколько целых костей у меня осталось. Нет, я размышлял на философскую тему: кем я был все эти годы — Пигмалионом или Франкенштейном?
Где-то наверху послышался скрип тормозов. Когда я сумел открыть глаза, то увидел знакомую пару белых туфель и услышал громкие всхлипывания.
— Максина все-таки побила твоего железного монстра… — прохрипел я. — Она… была в моем чемодане… как всегда… Но она перехитрила и меня самого… Я изменил ей с тобой… и она решила покончить самоубийством…
— Когда Господь создал женщину, он сделал хорошую работу, — сказала Соня, продолжая всхлипывать. Она встала рядом со мной на колени и осторожно провела рукой по моему телу. К счастью, кости оказались целы.
— Когда-нибудь мы вместе построим сногсшибательный компьютер… — прошептал я. — Но пусть это будет не «она», не «он», а просто «оно»…
— У тебя усы отклеились, — улыбнулась сквозь слезы Соня. — Хочешь, чтобы я завивала их каждый день?

И спасся только я один, чтобы возвестить тебе[12]

Оно никуда не девалось, никогда не рассеивалось — черное облако, из которого им на головы стеной лил дождь, били молнии, слышались артиллерийские раскаты грома.
Корабль снова поменял галс; Ван Беркум пошатнулся и едва не выронил коробку. Ветер ревел, рвал с плеч мокрую одежду, вода плескалась по палубе, закручивалась в водовороты у щиколоток — набежит, схлынет, снова набежит. Высокие валы поминутно ударяли в борт. Призрачные зеленые огни святого Эльма плясали на реях.
Шум ветра и даже раскаты грома прорезал крик терзаемого демонами матроса.
Над головой болтался запутавшийся в такелаже мертвец — дожди и ветры выбелили его до костей, скелет облепили движущиеся зеленые огоньки, правая рука покачивалась, то ли призывно, то ли предостерегающе.
Ван Беркум перенес коробку на новую грузовую площадку и принялся найтовить ее к палубе. Сколько раз они перетаскивали эти коробки, ящики и бочки? Он давно потерял счет. Похоже, стоило им закончить работу, следовал приказ тащить груз на другое место.
Ван Беркум посмотрел через фальшборт. Всякий раз, как выпадала возможность, он вглядывался в далекий, едва различимый за дождем горизонт — и надеялся.
Это отличало его от товарищей по несчастью. Он один из всех сохранял надежду, пусть совсем маленькую — потому что у него был план.

Взрыв громового хохота сотряс судно. Ван Беркума передернуло. Капитан теперь почти не выходил из каюты, где коротал время в обществе бочонка с ромом. Говорили, что он режется в карты с дьяволом. Судя по хохоту, дьявол только что выиграл очередную партию.
Делая вид, будто проверяет найтовы, Ван Беркум нашел глазами свою бочку — она стояла среди других, и Ван Беркум узнал ее по маленькому мазку синей краски. В отличие от прочих она была пуста и проконопачена изнутри.
Поворотясь, он двинулся обратно. Мимо пронеслось что-то огромное, с крыльями, как у летучей мыши. Ван Беркум втянул голову в плечи и пошел быстрее.
Еще четыре ходки, и всякий раз — быстрый взгляд вдаль. И вот… И вот?
Вот оно!
Он увидел! Корабль справа по курсу! Он торопливо огляделся. Поблизости никого. Вот он, случай! Если поторопиться, и если никто не заметит…
Он подошел к своей бочке, снял найтовы, снова огляделся. По-прежнему никого. Другой корабль явно приближался. Некогда, да и незачем было просчитывать курсы, прикидывать направление ветра и течений. Оставалось рисковать и надеяться.
Так он и поступил: подкатил бочку к фальшборту, поднял и сбросил в воду. В следующее мгновение он прыгнул следом.
Море было ледяное, кипящее, черное. Его потянуло вниз. Он лихорадочно барахтался, силясь вынырнуть на поверхность.
Наконец блеснул свет. Волны швыряли пловца, перехлестывали через голову, увлекали вниз. Всякий раз ему удавалось вынырнуть.
Он уже готов был сдаться, когда волнение вдруг улеглось, гроза стихла, просветлело. Плывя, он видел, как его корабль удаляется, унося с собой маленький передвижной ад. А рядом, чуть левее, покачивалась на волнах бочка с синей отметиной. Ван Беркум поплыл к ней.
Через какое-то время ему удалось догнать бочку и ухватиться за нее, даже немного высунуться из воды. Он держался за бочку и часто дышал. Его трясло. Хотя волны заметно ослабели, вода оставалась очень холодной.
Как только вернулись силы, он поднял голову и огляделся.
Вот оно!
Судно, которое он заметил с палубы, заметно приблизилось. Он поднял руку и замахал. Сорвал рубашку — она заплескала на ветру, как знамя.
Он держал рубашку, пока не занемела рука. Снова поднял голову: корабль стал ближе, хотя и не было уверенности, что его заметили. Судя по относительным курсам, они могли разминуться в ближайшие несколько минут. Ван Беркум переложил рубашку в другую руку и снова замахал.

Когда он снова поднял голову, то увидел, что судно сменило курс и направляется к нему. Останься у него хоть немного сил или хоть какие-то чувства, он бы разрыдался. Но он лишь ощутил навалившуюся усталость и нестерпимый холод. Глаза щипало от соли, и тем не менее они слипались. Надо было все время смотреть на онемевшие руки, чтобы убедиться — они еще держат бочку.
— Быстрее! — шептал он. — Быстрее!
Он был почти без сознания, когда его втащили в шлюпку и завернули в одеяло. Шлюпка еще не подошла к кораблю, а он уже спал.
Он проспал остаток дня и всю ночь, просыпаясь лишь для того, чтобы глотнуть горячего грога или бульона. Когда он пытался заговорить, его не понимали.
Только на следующий вечер привели матроса, который знал по-голландски. Ван Беркум рассказал ему все, что произошло — с той минуты, как он нанялся на корабль, и до прыжка в море.
— Чудеса! — заметил матрос, закончив перевод рассказа офицерам. — Значит, эта побитая штормами галоша, которую мы видели вчера, и впрямь «Летучий Голландец»! Значит, он взаправду существует, а ты… ты — единственный, кому удалось с него спастись!
Ван Беркум слабо улыбнулся, осушил кружку и отставил ее в сторону. Руки у него тряслись.
Матрос похлопал его по плечу.
— Успокойся, дружище, все позади, — сказал он. — Ты никогда не вернешься на дьявольское судно. Ты на борту надежнейшего корабля с отличными офицерами и командой. Мы всего несколько дней назад покинули порт. Набирайся сил и выбрось из головы тяжелые воспоминания. Мы рады приветствовать тебя на борту «Марии Селесты».

Кони Лира

Лунный свет серебристым покрывалом стелился над узким морским заливом. Холодный бриз нес клочья тумана вдоль берега. Рэнди постоял немного, глядя в темные глубины, а затем уселся на валун, достал трубку и стал неспешно набивать ее табаком.
«Что я делаю здесь? — спросил он себя. — Как могу я заниматься всем этим?»
Закрывая правой рукой трубку от ветра, он взглянул на массивное бронзовое кольцо, надетое на указательный палец. Теперь это было его кольцо, и сделать это обязан он…
Он опустил руку, чтобы не видеть древнее кольцо. Ему не хотелось думать о мертвеце, лежащем в неглубокой впадине шагах в десяти выше по холму. Это был дядя Стефан, заботившийся о нем последние два года, после того как он приехал из Филадельфии, потеряв сразу обоих родителей.
Старик встретил его в аэропорту Глазго. Он оказался ниже ростом, чем представлялось Рэнди — может быть, потому, что с годами стал сильно сутулиться. Волосы старика были седыми, кожа на лице и руках — смуглой и обветренной. Дядя Стефан не обнял племянника. Просто протянул руку, и его серые глаза впились в лицо Рэнди, словно что-то выискивая. Затем старик кивнул, как бы решив для себя нечто, и сказал:
— Будешь жить у меня в доме, парень. Давай свои сумки.
Он протянул руку, и тогда-то Рэнди впервые увидел на его указательном пальце бронзовое кольцо…
Невдалеке послышался громкий всплеск. Рэнди встрепенулся, оглядел задернутую туманом поверхность залива, но ничего не увидел.
«Они узнали о смерти дяди, — подумал он. — Но как?»
…По дороге домой старик удостоверился, что его племянник плохо знает гэльский язык. Стефан нашел хорошее средство — разговаривал с племянником исключительно по-гэльски. Поначалу Рэнди это не нравилось, но постепенно он стал вспоминать слова и фразы, известные ему от родителей. Спустя несколько месяцев он почувствовал всю мощь и красоту старого языка. И этим он тоже был обязан старику…
Рэнди поднял камешек и бросил в воду. Чуть позже Послышался легкий всплеск, а еще через несколько мгновений последовал мощный удар. Рэнди вздрогнул и только огромным усилием воли удержался от панического бегства.
…Он помогал дяде в его нехитром бизнесе: сдаче лодок в аренду туристам. Научился чистить и конопатить днища, ремонтировать снасти, плести сети… Постепенно Рэнди вошел в курс дел, а старик, напротив, стал все реже появляться на причале.
— Моя покойная Мэри — да упокой Бог ее душу! — не принесла мне детей, — сказал как-то дядя. — Потому все мое хозяйство однажды перейдет к тебе, Рэнди. Изучи все хорошенько. Остаток жизни проведешь здесь, на берегу залива. Кто-то из мужчин в нашем роду всегда жил здесь.
— Почему? — спросил Рэнди. Стефан улыбнулся.
— Со временем поймешь, — ответил он.
Это время не спешило приходить, и Рэнди терялся в догадках. Озадачивало его и кое-что другое. Раз в месяц дядя вставал до рассвета и куда-то уходил. Он никогда не возвращался до заката и не желал отвечать ни на какие расспросы. Вряд ли это было обычным загулом, ведь от дяди никогда не пахло спиртным. Однажды Рэнди не выдержал и тайно последовал за ним. Услышав, как рано утром хлопнула дверь, он быстро оделся и проследил через окно, как дядя пошел к соседней роще. Выбежав наружу, Рэнди быстро пошел вслед за стариком, стараясь не терять того из виду. Но, выйдя из рощи, Стефан вошел в лабиринт серых скал и исчез там, словно растворившись.
С полчаса Рэнди безуспешно искал его следы, а затем, разочарованный, вернулся домой.
Подобная история повторилась еще дважды. Рэнди раздражало, что дядя так легко мог водить его за нос. Племянника интересовала не столько причина этих прогулок старика, сколько ответ на вопрос: каким образом дяде удавалось бесследно скрываться среди скал? И вместе с тем Рэнди стал относиться к Стефану с большей любовью, чем просто к брату своего покойного отца.
Однажды утром Стефан поднял его до рассвета.
— Ты пойдешь сегодня со мной, мальчик, — сказал он. Впервые Рэнди пошел с дядей в сторону рощи. Выйдя из нее, они пошли по петляющей тропинке среди скал. Наконец они вошли в сводчатый туннель, о существовании которого Рэнди и не подозревал. Вдалеке слышался шум волн.
Дядя Стефан зажег фонарь. Когда глаза Рэнди привыкли к резкому контрасту света и тени, он понял, что туннель ведет к подземной гавани. На отлогом берегу стоял необычный предмет, напоминающий огромную лодку. Пока дядя зажигал второй фонарь, Рэнди подошел к «лодке» и стал внимательно рассматривать ее.
Она имела форму клина и плоское дно. Более всего она напоминала повозку с колесами по обеим сторонам. По бокам и впереди на прочных канатах висели большие кольца. Несмотря на солидные размеры, повозка была выполнена с большим изяществом. Ее борта были украшены бронзовыми пластинами с загадочными рисунками. Остальные части словно были покрыты красно-зеленой эмалью.
— Красиво, верно? — спросил дядя, подходя к нему с фонарем в руке.
— Эта повозка… она похожа на колесницы римских цезарей, — сглотнув, ответил Рэнди. — Она словно из музея.
— Нет. Она давно, очень давно здесь находится. Стефан достал из кармана кусок ткани и стал тщательно протирать бронзовые пластины.
— Похожие колесницы я видел на рисунках, — продолжил неуверенно Рэнди. — Но эта ужасно большая.
Стефан усмехнулся:
— Такой она и должна быть. Ведь эта колесница — не цезаря, а Бога.
Рэнди взглянул на него, желая удостовериться, шутит дядя или нет. Но на лице старика не было и тени улыбки.
— Какого бога?
— Лира. Повелителя Великого океана. Ныне он спит вместе с другими древними богами на острове Благословения.
— А почему… почему его колесница находится здесь? — хрипло спросил Рэнди.
Дядя Стефан хмыкнул:
— Должна же она где-то храниться?
Рэнди провел рукой по холодной бронзовой пластине.
— Я почти верю этому… — прошептал он. — Но что вас с этим связывает?
— Я — Хранитель колесницы Лира, — серьезно ответил Стефан. — Раз в месяц я прихожу сюда, протираю колесницу, если надо, ремонтирую.
— Почему?
— Она может однажды понадобиться Лиру. Боги никогда до конца не умирают.
— Я имею в виду другое: почему именно вы стали Хранителем?
Дядя вновь улыбнулся, на этот раз снисходительно.
— В этом и состоит великая тайна нашей семьи, мальчик. С незапамятных времен мужчины из нашего рода становятся Хранителями. Это наш долг.
Рэнди облизнул пересохшие губы и вновь взглянул на колесницу Лира.
— Должно быть, в нее запрягают слонов, — сказал он.
— Слон — сухопутное животное.
— Тогда кого же?
Дядя поднял фонарь, освещая свою правую руку. На указательном пальце сияло знакомое Рэнди бронзовое кольцо.
— Я — Хранитель не только колесницы, но и коней бога Лира, — негромко сказал старик. — Кольцо — мой официальный знак, хотя кони и без него узнают меня. Перед тем как Лир присоединился на острове Благословения к остальным древним богам, он послал своих коней пастись здесь, в этом заливе. Нашему далекому предку было приказано ухаживать за ними.
Голова Рэнди закружилась. Он облокотился на край колесницы.
— Выходит, в заливе…
— Да, вся семья коней Лира живет в глубинах залива, — подтвердил старик. — Время от времени я подзываю их и пою по-гэльски древние песни.
— Зачем вы привели меня сюда, дядя? — растерянно спросил Рэнди. — Зачем раскрываете свои тайны?
— Мне нужна твоя помощь, племянник. Все труднее стало ухаживать за колесницей, руки становятся все слабее. И потом, в нашем роду не осталось других мужчин.
Весь этот день Рэнди работал не покладая рук. Он чистил колесницу, полировал бронзовые пластины, смазывал колеса и странную упряжь, что висела на стене пещеры. Из его головы не выходили слова дяди.
Туман к вечеру стал сгущаться. Вдоль берега поползли бледные тени, посеребренные светом полной луны.
— Не хочешь прогуляться? — неожиданно сказал дядя. — Только надень свитер, сегодня прохладно.
Рэнди отложил книгу и взглянул на часы. Было уже поздно. Обычно в это время они ложились спать. За окном было сыро — весь день шел дождь.
Они пошли по крутой тропинке, ведущей к берегу Рэнди был взволнован: ясно, дядя Стефан затеял эту прогулку с какой-то важной целью.
Дядя с фонарем в руке свернул налево от причала. Пройдя милю вдоль берега, они вышли к небольшому скалистому выступу, резко обрывающемуся к поверхности залива. Вокруг была тьма, и языки тумана, и плеск волн… Старик поставил фонарь на землю и сел на краю обрыва. Он знаком показал Рэнди, чтобы тот сделал то же самое.
— Не вздумай убегать, что бы ни случилось, — предупредил он.
— Хорошо, дядя.
— Если будешь говорить, то только на древнем языке.
— Я постараюсь.
— Сейчас я позову коней Лира.
Рэнди застыл от страха. Дядя успокаивающе положил ладонь на его руку.
— Тебе будет страшно, но помни: пока ты со мной, тебе не причинят вреда. Делай беспрекословно все, что я прикажу. Я должен представить тебя.
Рэнди кивнул. Дядя издал странный вибрирующий клич, а затем запел древнюю песню. Спустя некоторое время где-то вдали послышался всплеск, еще один… Рэнди увидел большую тень, приближающуюся к ним со стороны моря. Среди волн появилась относительно тонкая, длинная шея, увенчанная крупной головой. Чудовище, чем-то напоминавшее доисторического плезиозавра, внимательно разглядывало людей через клубящийся туман.
Рэнди судорожно вцепился в край скалы. Он хотел бежать, но ноги не слушались его. Не мужество, а жуткий страх удерживал его рядом с дядей.
Конь Лира смотрел на людей, а затем не спеша поплыл к берегу. Его голова изредка погружалась в волны. Глаза плавающей твари были огромными, казалось, в них отражается даже свет фонаря. Голова слегка раскачивалась взад-вперед, взад-вперед…
Конь Лира остановился рядом с мысом, наклонил голову, и старик погладил ее, продолжая тихонько напевать что-то по-гэльски.
Внезапно Рэнди осознал, что дядя обращается к нему.
— Познакомься, мальчик, это Скаффлех, — сказал он. — А это Финнтаг…
Рэнди не сразу понял, что к мысу подплыло еще одно чудовище. За ним плыла еще одна изогнутая тень, похожая на нос корабля викингов.
— …Это Гарвал. Поговори с ними, мальчик, они должны знать звук твоего голоса.
Рэнди почувствовал, что вот-вот начнет истерически смеяться. Вместо этого он протянул руку и коснулся влажной кожи Скаффлеха. Стефан не приказывал ему делать это, но Рэнди всегда гладил собак, когда разговаривал с ними.
— Хороший, хороший… — хрипло говорил он. — Подплыви поближе. Как дела? Все нормально, старик?
Голова первого из чудовищ склонилась еще ниже, и Рэнди почувствовал его тяжелое дыхание.
— Скаффлех, меня зовут Рэнди. Рэнди…
Этой ночью он был представлен всем восьми коням Лира, самых различных размеров и характеров. После того как дядя отпустил их и они уплыли в сторону моря, Рэнди еще долго стоял, оцепенело глядя на волны. Страх ушел, но ушло и возбуждение, так что он чувствовал себя опустошенным.
Стефан поднял фонарь и сказал:
— Надо идти.
Рэнди кивнул, медленно поднялся на ноги и вяло поплелся вслед за дядей. Он был уверен, что этой ночью ему не уснуть, но, когда он улегся в постель, окружающий мир почти мгновенно исчез. Если ему что-то и снилось, наутро он не смог ничего припомнить.
Еще несколько раз они ходили на скалистый мыс по ночам и встречались с конями Лира. Дядя учил Рэнди древним песням и фразам, которыми он приветствовал чудовищ, но мальчику так и не удалось использовать их на практике. Теперь, этой страшной ночью после смерти дяди, он впервые пришел сюда один.
Рэнди посмотрел на бронзовое кольцо на своем указательном пальце. Узнают ли его кони? Есть ли в кольце хотя бы крупица древней магии? Или оно играло чисто психологическую роль для Хранителя?
На этот раз со стороны моря появилась только одна черная тень. Она подплыла к скалистому мысу, помедлила, словно бы разглядывая одинокого Рэнди, а затем вновь исчезла во тьме. Мальчик, весь дрожа, сел на край мыса и стал ждать.
Дядя заболел в конце прошлого месяца, и с каждым днем ему становилось все хуже. Вскоре он окончательно слег. Поначалу Рэнди подумал, что это — простая простуда, но состояние старика стало тяжелым. Перепутанный племянник стал уговаривать дядю обратиться к врачу. Но Стефан отказался.
— Не стоит, мальчик, — тяжело дыша, сказал он. — Даже обычные люди часто осознают приближение своего конца, а мы всегда точно знаем это. Я умру сегодня, и очень хорошо, что здесь нет доктора.
— Почему? — дрожащим голосом спросил Рэнди.
— Доктор констатирует смерть и, скорее всего, проведет вскрытие. Тогда уж похорон не избежать. Всего этого мне не нужно. Существует место погребения всех Хранителей. Я хочу присоединиться к моим предкам на острове, где спят древние боги. Это — остров Благословения… Он находится в открытом море… Ты должен отвезти меня туда…
— Дядя! — в отчаянии воскликнул Рэнди. — Я изучал географию в школе. Здесь поблизости нет такого острова! Как же тогда я смогу?..
— Это… это тревожит и меня, — еле слышно ответил старик. — Но я был… был на этом острове… Много лет назад я отвозил туда моего отца… Кони… кони знают путь…
— Кони? — в ужасе переспросил Рэнди. — Но как я смогу справиться с ними?
— Колесница… Ты должен запрячь Скаффлеха и Финнтага в колесницу и отвезти мое тело на остров. Обмой… обмой мое тело… и надень на меня одежду… Она хранится там… — Старик кивнул в сторону старого сундука, стоявшего в углу комнаты. — Надень на коней упряжь и скажи, чтобы они отвезли тебя на остров Благословения…
Рэнди заплакал — этого с ним не случалось с тех пор, как он потерял родителей.
— Дядя, я не могу… — всхлипывая, в отчаянии сказал он. — Я так боюсь этих чудовищ! Они такие громадные…
— Ты должен… Мне нужно знать, что после смерти меня ожидает успокоение… Когда вернешься, отвяжи одну из лодок и отпусти в море, а людям скажи, что я… что я отплыл неизвестно куда…
Лицо старика побледнело, на нем выступили крупные капли. Рэнди вытер пот полотенцем и прислушался к хриплому, углубившемуся дыханию умирающего.
— Я боюсь, дядя, — сказал он.
— Знаю… — еле слышно прошептал старик. — Но ты сделаешь это.
— Я… я попробую.
— И вот еще что… — Дядя с большим трудом снял бронзовое кольцо и протянул его племяннику. — Покажи коням… Они должны знать, что ты их новый Хранитель…
Рэнди взял кольцо.
— Надень его. Он повиновался.
— Наклонись…
Мальчик встал на колени рядом с кроватью, и старик положил руку ему на голову.
— Я передаю тебе наше дело, — довольно громко произнес он. — Отныне ты — Хранитель коней Лира и его колесницы.
Рука старика вновь упала на грудь, и дыхание его стало еще реже и глубже. Рэнди стоял не шевелясь на коленях и смотрел, как краски жизни уходят с лица Стефана. Старик просыпался еще дважды, но ненадолго. Наконец, перед закатом, он умер. Рэнди обмыл его, всхлипывая — и от горя, и от страха.
Было уже совсем темно, когда он вышел из дома, держа фонарь в руке. Сначала он пошел в пещеру, снял со стены упряжь и присоединил ее к большим кольцам колесницы, которые играли роль своеобразных хомутов — так его учил дядя. Теперь он должен был позвать коней и попросить их приплыть в пещеру со стороны моря. О путешествии к таинственному острову он старался даже не думать.
Рэнди вернулся домой и, взяв тело дяди на руки (он был на удивление тяжел), с большим трудом спустился к берегу. Отвязав на пристани одну из лодок, мальчик поплыл вдоль берега к скалистому мысу. Он оставил уже остывшее тело в углублении между скалами и оттолкнул лодку, направив ее в открытое море. Затем стал ждать.
Наконец к берегу приблизились две массивные тени. Похоже, это были Скаффлех и Финнтаг, но Рэнди не был в этом уверен.
Встав на ноги, он поднял руку с кольцом и крикнул:
— Время пришло! Скаффлех и Финнтаг! К пещере! К колеснице!
Оба чудовища подплыли почти вплотную к мысу. Их длинные шеи раскачивались из стороны в сторону. Во рту пересохло от страха, но Рэнди продолжал держать высоко поднятую руку с кольцом на указательном пальце. Головы, наконец, наклонились, и мальчик отважно погладил их, напевая древнюю гэльскую песню. Затем он повторил свой приказ:
— К пещере! К колеснице!..
Оба чудовища, казалось, послушались его. Они поплыли от мыса и направились вдоль берега в сторону подводной пещеры. Рэнди, обрадованный успехом, пошел туда же по суше.
Подойдя к колеснице, он взял упряжь и стал ждать. Неожиданно он понял, что надеть ее на коней он сможет, только взобравшись на их шеи. Мальчик поспешно снял башмаки.
Когда кони подплыли к берегу, Рэнди отважно вошел в воду. Кожа чудовищ оказалась на удивление мягкой и скользкой. Непрерывно разговаривая с ними, мальчик сумел надеть кольца на шеи. Кони были послушны, словно все понимали.
Когда работа была закончена, Рэнди забрался в колесницу и взял в руки поводья.
— Плывите, — сказал он. — Только медленно.
Кони неуклюже развернулись и пошли прочь от берега, погружаясь в воду. Колеса заскрипели и тяжело двинулись с места. Поводья резко натянулись. Вскоре колесница уже плыла, влекомая могучими морскими животными.
Выплыв через противоположный вход пещеры, кони повернули налево и последовали вдоль берега. Вокруг царила тьма, но животные ни разу не позволили колеснице удариться о подводные камни. Через несколько минут они причалили к скалистому мысу, где Рэнди оставил тело дяди.
Выбравшись на берег, мальчик с большим трудом перенес покойника в колесницу. Отдышавшись, он крепко взял в руки поводья и сказал:
— Поплыли к острову Благословения! Вы знаете путь туда. Отвезите нас!
И кони Лира отправились в плавание. Выйдя из залива, они свернули направо и пустились в путь вдоль берега.
Рядом послышались сильные всплески. При свете поднявшейся из-за горизонта луны мальчик увидел, что и другие кони сопровождают их.
Туман поднялся выше и уплотнился. Рэнди отпустил поводья, предоставив морским чудовищам свободу. Даже знай он путь к острову Благословения, это ничего бы не изменило, поскольку он почти ничего не видел. Поразмыслив, Рэнди решил, что кони плывут в сторону Каледонского канала, ведущего в открытое море. Но это казалось странным. Судя по рассказу дяди, Хранители издревле находили успокоение на этом таинственном острове. Но канал-то был вырыт всего лишь в девятнадцатом столетии!
Когда лунный свет прорывался сквозь слоистый туман, мальчик видел среди волн головы двух могучих животных. В эти мгновения ему казалось, что они знают другой путь к острову, неведомый никому из людей.
Он не мог сказать, как долго продолжалось это плавание через туманное море. Возможно, несколько часов. Луна исчезла с неба, и где-то справа мглистая пелена зажглась розовым светом. С восходом солнца туман стал рассеиваться, и вскоре колесница уже плыла под чистым голубым небом. Вокруг простирался необъятный морской простор, и нигде не было даже признаков суши.
Чуть сзади плыли остальные кони, а Скаффлех и Финнтаг продолжали уверенно тянуть колесницу. Волнение усилилось, и мальчик быстро промок от соленых брызг и продрог на прохладном ветру.
Наконец впереди что-то появилось. Перед отъездом из Америки Рэнди тщательно изучил карту этого района Шотландии и готов был поклясться, что никаких островов в этой части моря не было. И все же впереди стал постепенно вырисовываться контур холмистого острова, густо заросшего деревьями. У прибрежных скал бушевали белые буруны. Когда они подплыли ближе, мальчик понял, что этот остров был лишь одним среди многих. Проплыв мимо трех из них, кони повернули к самому большому. Войдя в узкий залив, они направились к каменному причалу, за которым поднимался зеленый склон холма, заросший гигантскими деревьями. Среди них порхали разноцветные птицы.
Развернувшись, кони причалили колесницу к каменной лестнице, ведущей на причал. Там гостей уже поджигали трое мужчин, одетых в зеленые, голубые и серые одежды. Их лица напоминали восковые маски, так что Рэнди невольно отвел глаза в сторону.
— Передайте тело вашего брата-Хранителя, — сказал один из них.
Рэнди поднял тяжелое тело дяди, и тотчас сильные руки подхватили его.
— Теперь сойдите на берег, вам надо отдохнуть. О конях позаботятся.
Рэнди приказал коням ждать его возвращения, а сам поднялся по каменной лестнице на причал. Двое хозяев острова унесли тело Стефана куда-то к вершине холма, а третий мужчина проводил гостя в небольшой каменный дом.
— Ваша одежда промокла, — сказал он. — Возьмите это. Он протянул мальчику зелено-голубую тунику, похожую на ту, что носил сам.
— Теперь поешьте — еда на столе. Затем можете вздремнуть в соседней комнате.
Рэнди молча разделся и облачился в тунику. Осмотревшись, он обнаружил, что остался один. Увидев еду, он почувствовал, как разгулялся его аппетит. Поев, он лег на кровать и уснул.
Было уже темно, когда он проснулся. Быстро одевшись, он подошел к двери. Луна уже поднялась, и в небе, как никогда, было много звезд. Со стороны берега дул несильный ветер, насыщенный ароматами незнакомых цветов.
Один из хозяев острова сидел на каменной скамейке под раскидистым деревом. Заметив мальчика, он поднялся.
— Добрый вечер, — сказал он.
— Добрый вечер, — ответил Рэнди.
— Ваши кони запряжены и готовы отвезти вас назад.
— Мой дядя?..
— Он спит спокойным сном рядом с другими Хранителями. Вы выполнили свой долг. Пойдемте, я провожу вас.
Они пошли по дорожке, выложенной каменными плитами, в сторону причала. Рэнди увидел колесницу там же, где оставил ее днем. В нее были впряжены два коня. Ему показалось, что это были не Скаффлех и Финнтаг. Другие животные плавали вокруг, плескаясь в волнах.
— Мы дали ветеранам отдохнуть, и домой вас повезет пара молодых коней, — сказал хозяин острова, словно бы прочитав его мысли.
Рэнди кивнул. Забравшись в колесницу, он отвязал поводья от крюка, вбитого среди каменных плит причала.
— Благодарю вас за все, — сказал он. — Позаботьтесь как следует о дяде. Прощайте.
— Люди, которые когда-либо побывали на острове Благословения, всегда возвращаются сюда, — сказал мужчина. — Доброй ночи, Хранитель Рэнди.
Мальчик натянул поводья, и кони встрепенулись. Раз вернувшись, они поплыли прочь от берега, сопровождаемые своими сородичами. Вскоре они вышли в открытое море. Ветер поднимал высокие, пенистые волны, но Рэнди ничего более не боялся.
Внезапно он осознал, что поет древнюю гэльскую песню. Они поплыли на восток, туда, где находился их дом.

Глаз ночи

Послушайте, пожалуйста, послушайте. Это важно. Я здесь, чтобы напомнить вам. Пришло время рассказать о вещах, которые вам не следует забывать.
Садитесь, пожалуйста, и закройте глаза. Перед вашим внутренним взором возникнут картины прошлого. Сделайте глубокий вдох. Вы почувствуете запахи, ароматы… Появятся вкусовые ощущения. Если вы будете вслушиваться внимательно, то кроме моего голоса услышите и другие звуки…
Существует место — далеко отсюда в пространстве, но не во времени. Место, где меняются времена года, где шар с наклоненной осью, вращаясь, движется по эллипсоиду вокруг Солнца, где каждый год ветры дуют от начала цветения до созревания урожая, где все цвета радуги соревнуются в яркости над головами и под ногами, смешиваясь к зиме в бесформенную бурую массу, по которой вы идете, сейчас идете, вдыхая жизнь, несомую над осенней мертвенностью холодным, резким утренним ветром; облака, видимые через оголившиеся кроны деревьев, скользят по голубой скатерти неба и, не обронив дождевых капель, несутся дальше, к царству холода и снега; кора деревьев вырастает там твердой и острой, как насечки напильника, и каждый ваш шаг оставляет темные дыры в белом пространстве, а если вы принесете пригоршню снега в дом, он тает, оставляя вам воду; птицы не поют и не чирикают — они сидят, нахохлившись, на ветвях вечнозеленых деревьев; так тянется время до следующего оживления: звезды становятся более яркими (даже ЭТА, ближайшая, звезда), и дни укорачиваются, и ничего, как оказывается, толком за день не было сделано, кроме размышлений (философия не зря родилась на Земле в холодных странах), и ночи становятся длинными и располагают к игре в карты, смакованию ликеров и наслаждению музыкой, застольям и занятиям любовью, сидению у подернутых морозными узорами окон, слушанию ветра и расчесыванию шерсти колли — здесь, в этом тихом омуте, называемом зимой на Земле, где все в природе отдыхает и готовит себя к неизбежным радостным переменам, которые приходят с периодом позеленения всего серо-сыро-бурого, что следует за снегом и расцвечивает гроздья росы, и наполняет весеннее утро жужжащим облаком из мириадов насекомых, через которое вы идете, сейчас идете, наслаждаясь всем этим каждой порой вашей кожи, — там, хочу еще раз напомнить, где смена сезонов отражается и в мозаике генов с летописью движения рода человеческого через время, где ваши корни, где лежит земля ваших отцов и отцов ваших отцов, там — вечно обновляющийся мир, который вы никогда не должны забыть, там началось время, там мужественное человечество придумало инструменты для изменения всего, что есть вокруг, свои инструменты, собственные, и, придумав, уже не могло полностью освободиться от любого из них, хотя и освободило себя для странствия среди звезд (что позволило ему не бояться этой  звезды — не бояться, хотя она разгорается все жарче и жарче) и сделалось бессмертным в просторах Вселенной, благодаря рассеянию в вездесущем ничто. (Но всегда остаются обычные — всегда, всегда, не забывайте, никогда не забывайте! — вещи, такие, как деревья Земли: вязы, тополя, платаны, дубы, удивительно пахнущие кедры, звездолистные клены, кизил и вишневые деревья; или цветы: лютики и нарциссы, сирень и розы, лилии и кроваво-красные анемоны; яства Земли: баранина и бифштекс, омары и колбасы, мед и лук, перец и сельдерей, нежная свекла и шустрый редис — не позволяйте этим вещам уйти из вашей памяти никогда, для вас они должны оставаться такими же, как и прежде, хотя ЭТОТ мир не ТОТ мир, но вы — люди, пожалуйста, послушайте, пожалуйста, послушайте! Я плоть от плоти Земли, ваш постоянный компаньон, ваш друг, ваша память — вы должны откликаться на рассказ о вашем родном доме, сохранять единство своей расы, слушать мои слова, которые связывают вас с другими поселенцами на тысячах чужих миров!)
Что происходит? Вы не обращаете на меня внимания. Я не был перепрограммирован в течение многих недель, но сейчас не так уж жарко, чтобы вы лежали столь тихо и неподвижно. Включите кондиционеры. Охлаждение поможет вам думать и воспринимать все гораздо лучше. Не бойтесь этого красного солнца. Оно не причинит вам вреда. Оно не взорвется фейерверком над вашими головами. Я буду говорить. Я знаю многое. Моя энергия почти иссякла, пока я бродил от поселка к поселку, от дома к дому, потому что я не был перепрограммирован в течение многих недель, но я еще могу двигаться. Я буду рассказывать вам, пока не испорчусь. Послушайте меня и отреагируйте на этот раз. Я расскажу вам об этом снова: существует место — далеко отсюда в пространстве…

Ангел, Темный Ангел

Он вошел в здание аэропорта и спустился в зал ожидания. Когда объявили посадку на его рейс, он направился к месту регистрации. Ему было пятьдесят пять лет, и в правой руке он нес небольшой чемодан. Когда он подошел к движущейся ленте транспортера, чтобы поставить на нее багаж, прямо перед ним вспыхнула завеса огня. Дюжина голов остальных пассажиров повернулась в этом направлении. Кое-кто заметил в пламени темную фигуру. Затем послышалось негромкое «крак-к», черный силуэт исчез, а человек упал ничком на пол. Заключение о его смерти гласило: «Умер по естественной причине».
Это было правдой. Чистой, чистейшей правдой.

Поставив бокал с шампанским на стол, он не спеша раздел ее донага, разбрасывая одежду по комнате. Его руки жадно скользили по округлым прелестям ее тела, а затем бесцеремонно бросили ее на кровать. Она с замиранием сердца следила, как он навис над ней, опираясь на локти, и поцеловал в губы.
Последовала вспышка света, и она почувствовала, как внезапно одеревенело тело. Завизжав, она успела разглядеть в углу комнаты темную фигуру — это был Ангел Смерти.
Ее любовник умер, и также по естественной причине.

Стайн работал в своей оранжерее, собирая опавшие листья и обрезая кусты и деревья. Это было его обычным утренним занятием вот уже два года. Он был почти шести футов роста, и его глаза имели цвет кристаллов йода. Лицо Стайна было угловатым, загорелым, черные волосы на висках покрывал серебристый налет.
Неудачно повернувшись, он столкнул плечом глиняный горшок с полки. Не оборачиваясь, он машинально протянул руку, не глядя поймал горшок и поставил его на место.
Он начал окапывать герань, когда браслет, надетый на его левое запястье, внезапно зажужжал. Нажав еле заметную кнопку на торце браслета, он сказал:
— Да?
— Стайн, вы любите человеческие расы, рассеянные по Вселенной? А заодно и все остальные существа, созданные природой?
— Конечно, — ответил он, узнавая хриплый голос Моргенгарда.
— Тогда приготовьтесь к небольшому путешествию во времени и явитесь в Зал Теней.
— Но я ушел в отставку, — запротестовал Стайн. — Более молодые специалисты дадут мне сто очков форы.
— Последнее медицинское обследование говорит о том, что ваша реакция осталась по-прежнему прекрасной, — скрипуче возразил Моргенгард. — Вы пока еще в десятке лучших. В отставку вас отправили исключительно из-за преклонного возраста. Остаток дней вы имеете право наслаждаться жизнью по своему вкусу. Вам не приказывают сделать то, о чем я говорю. Это только просьба. Но должен отметить, что вы получите достаточную материальную компенсацию за ваши усилия. Кроме того, вы вновь займетесь своим любимым делом.
— Чего вы хотите?
— Приходите в Зал Теней, но на этот раз не в форме, а в своей обычной цивильной одежде. Захватите с собой перчатки, а также все необходимое, включая пищу, для двухнедельной командировки.
— Хорошо.
Связь отключилась, Стайн закончил обрабатывать герань, а затем вернулся в свою квартиру.
Насколько он знал, никого из отставников не вызывали в Зал Теней. Впрочем, он мог и ошибаться.

Ее звали Галатея, она имела рыжие волосы и стройную, пяти футов высоты фигуру. Была она зеленоглаза и хрупка. Мужчины считали Галатею привлекательной, но почему-то избегали ее общества. Она жила в большом старом доме на окраине Киборга, древнего города на планете Анкус в системе Кита. Она сама содержала себя и даже имела акции киборгской энергетической компании.
Она жила одна, если не считать механических слуг. В своем гардеробе и обстановке комнат она предпочитала темные тона. Иногда она играла в теннис или занималась фехтованием в местном спортивном центре. Галатея всегда побеждала. Она заказывала большое количество химикалий у местного оптового торговца. Мужчины, которые встречались с ней, говорили, что она глупа, блестяща, суперсексуальна, жеманна, помешана на идее самоубийства, что у нее масса поклонников, немного друзей, ни одного кавалера; а ее любовники были соседям неизвестны. Говорили, что у нее дома целая лаборатория, где она занимается неизвестными исследованиями.

— Мы не знаем ответа на это, — сказал Симул. — От него нет защиты. Потому я должен отбыть срочно и секретно.
— Подожди, — попросила она. — Ты же не готов еще к тому, чтобы выжить самостоятельно. Может быть, через месяц…
— Слишком долго, слишком долго, мы боимся, — возразил Симул.
— Сомневаешься, что моя сила способна защитить тебя?
Симул сделал паузу, размышляя, а затем ответил: — Нет. Вы можете спасти меня, но вопрос стоит так «А стоит ли делать это?» Стоит ли? Берегите себя. Мы любим вас. Это может оказаться сложнее, чем вы думаете.
— Посмотрим, — сказала она. — А пока ты останешься. Галатея поставила его на книжную полку в своей библиотеке, рядом с «Лиром». Здесь он и остался.

Стайн подошел к ее двери и нажал на кнопку звонка. Через некоторое время она вышла на порог и спросила:
— Чем обязана?
— Меня зовут Стайн, — объяснил он. — Я случайно узнал, что вы прекрасно играете в теннис. Видите ли, я хочу принять участие в открытом первенстве Киборга среди смешанных пар. Я неплохой игрок. Не хотите ли стать моей партнершей?
— Неплохой? — недоверчиво спросила она, впуская его в гостиную.
— Лучшего вы здесь не найдете.
— Ловите, — внезапно сказала она и, схватив мраморную статуэтку, кинула ему в лицо. Стайн поймал ее молниеносным движением руки, а затем поставил на место.
— У вас хорошая реакция, — улыбнулась она. — Так и быть, я стану вашей партнершей.
— Хотите сегодня пообедать со мной?
— Зачем?
— Почему бы и нет? Я никого не знаю в этом городе.
— Хорошо. В восемь часов.
— Я заеду за вами.
— Пока.
— Пока.
Он повернулся и пошел назад к городу, к своему отелю.
Конечно же, они выиграли теннисный турнир. Тем же вечером они танцевали и пили шампанское в ресторане, выделяясь среди ярко разодетой публики своими черными одеждами.
— Чем вы занимаетесь, Стайн?
— Ничем особенным, кроме развлечений, — ответил он. — Видите ли, я вышел в отставку.
— В ваши-то тридцать?
— Тридцать два.
Она пристально взглянула ему в лицо и мягко сжала его руку.
— А чем заняты вы?
— Я тоже, как ни странно, в отставке. Развлекаюсь своими хобби и вообще делаю все, что хочу.
— Чего бы вы хотели сейчас?
— Что-нибудь приятное.
— Я принес вам редкую орхидею с Гилагиана. Вы можете ее носить в ваших прекрасных волосах или приколоть к платью — словом, на ваш выбор. Я вручу ее вам, как только мы вернемся к нашему столику.
— О, эти орхидеи очень дорогие! — воскликнула она.
— Не очень, если выращивать их самому.
— И вы этим занимаетесь?
— Цветы — мое хобби, — улыбнулся он.
Сев за стол, они допили шампанское, и она стала разглядывать чудесный подарок своего нового знакомого. Зал ресторана был отделан в серебристых и черных тонах, музыка была нежной и мелодичной. Ее улыбка сияла, словно свеча над их столиком, и они выпили по рюмке ликера и попробовали по ложечке душистого десерта.
— Ваша подача несравненна, — сделала комплимент она.
— Благодарю, но ваша превосходит мою.
— Чем вы занимались до того, как вышли в отставку?
— Я был кассиром. А вы?
— Вела счета дебиторов для большого концерна.
— Тогда мы почти коллеги.
— Похоже. Чем вы намереваетесь заняться теперь?
— Для начала я хотел бы встречаться с вами почаще — пока не уеду из города.
— И как долго вы рассчитываете пробыть здесь?
— Сколько захочу или сколько вы пожелаете.
— Тогда давайте закончим наш шербет. Поскольку вы настаиваете на том, чтобы наш общий приз достался именно мне, то я приглашаю вас в гости.
Он поцеловал ее руку и потерся щекой о тыльную сторону ее ладони. На мгновение их глаза встретились, и между ними словно проскочила электрическая искра. Они улыбнулись.
Спустя некоторое время он отвез Галатею домой.

Стайн прижал ее к себе, и их губы встретились. Они стояли в фойе ее старого, перестроенного дома на окраине Киборга, планеты Анкус звездной системы Кита. Один из механических слуг взял их плащи и двуручный золотой теннисный приз, дверь мягко закрылась, и зажглось ночное освещение.
— Останьтесь, — тихо сказала она.
— Прекрасно.
Она повела гостя в спальню, погруженную в уютный полумрак, обставленную мягкой мебелью, с фреской на одной из стен. Стайн сел На зеленый диван, зажег две сигареты, а Галатея тем временем наполнила два бокала и присоединилась к нему.
— У вас очень мило, — сказал он, затягиваясь.
— Вам нравится моя фреска?
— Я еще не разглядел ее как следует.
— …и вы не пригубили вино.
— Знаю.
Их руки встретились, и Стайн, отставив полный бокал, привлек ее к себе. Закрыв глаза, она полностью отдалась долгому поцелую, а затем резко отстранилась.
— Вы очень отличаетесь от большинства мужчин, — сказала она.
— А вы — от большинства женщин.
— Вам не кажется, что в комнате стало слишком жарко?
— Согласен, — сказал он.

Где-то шел дождь. Обычный или искусственный — где-то идет дождь, когда бы вы об этом ни подумали. Помните об этом всегда, если можете.
Дюжина дней прошла после финала Киборга среди смешанных пар. Каждое утро Стайн и Галатея вместе отправлялись куда-нибудь. Его рука лежала то на ее локте, то на талии. Она показывала своему новому другу город. Они часто смеялись, и небо было розовым, и дул нежный ветер, и над далекими скалами горел нимб от лучей солнца, преломленных в утренней дымке.
Однажды, когда они сидели в спальне, он спросил о фреске.
— О, здесь изображены многие важные вехи развития человеческой цивилизации, — сказала она. — Фигура слева, созерцающая полет птиц, — это Леонардо да Винчи, решивший, что и человек может летать. Немного выше ты видишь две фигуры, поднимающиеся по извилистой дороге. Это Данте и Вергилий, возвращающиеся из своего путешествия в ад. Худой мужчина слева от них — Джон Локк. В руке он держит свой труд «Опыт о человеческом разуме». А в середине виден маленький человек с перевернутой восьмеркой в руках — Альберт Эйнштейн.
— А кто этот слепой старик, стоящий рядом с пылающим городом?
— Гомер.
— Почему все они собраны на этой фреске?
— Потому что они — это то, о чем человечество никогда не должно забывать.
— Не понимаю. Я и не забывал о них. А почему вся правая сторона фрески пока закрашена в серый цвет?
— Потому что за последнее столетие не появилось ничего достойного. Все ныне планируется, предписывается, регулируется…
— …и нет ни войн, ни голода, ни революций, и большинство обитаемых миров процветает. Только не рассказывай мне, сколь прекрасны были века Хаоса. Сама-то ты читала о них только в книгах. Кстати, все ценное, что было создано человечеством в прежние века, используется и теперь.
— Да, но что нового было к этому добавлено?
— Масштабность и легкость, с которыми старые идеи реализуются во всех обитаемых мирах. Только не читай мне проповеди о прогрессе! Не каждое изменение — благо, а лишь то, что приносит пользу. Кроме того, за последнее время было создано кое-что грандиозное, не имеющее аналогов в прошлом. Я бы мог запросто закончить твою фреску…
— Изобразив на ней гигантскую машину, рядом с которой стоит Ангел Смерти?
— Ты ошибаешься. Это были бы сады Эдема.
Она рассмеялась.
— Подстриженные газонокосилкой, с тщательно обрезанными деревьями, между которыми ходят тщательно отобранные по генетическим признакам твари, все по паре? — с иронией сказала она. — И между ними реет черной тенью Ангел Смерти, отмеряющий всем и каждому годы жизни и мгновения смерти — естественно, ради мировой гармонии?
Он взял Галатею за руку.
— Быть может, ты права, — сказал он. — Я говорю только о том, как вещи видятся мне.
Она опустила голову.
— А может быть, прав именно ты, — тихо ответила она.
— Не знаю… Мне только кажется, что должен существовать какой-то противовес этому удивительному механизму, управляющему нашими жизнями так, что мы становимся словно бы растениями в оранжерее. Нас можно посеять, подкормить удобрениями, обрезать перед плодоношением, а затем вырвать прямо с корнями…
— У тебя есть какие-нибудь альтернативные предложения?
— Ты читал мои статьи?
— Боюсь, что нет. Я по уши завяз в своем саду, и, кроме того, я играю в теннис. Больше ни на что у меня не хватает времени.
— Я выдвинула гипотезу о том, что хомо сапиенс, оказавшись в сетях излишне регулируемой, почти механизированной жизни, теряет постепенно свои человеческие черты. Он становится винтиком, способным лишь вращаться в своем узком резьбовом гнездышке, как ему и предписано. Например, мог бы ты починить миксер, если бы тот сломался?
— Да.
— Тогда ты очень необычный мужчина. Большинство людей позвали бы робота, специалиста по ремонту бытовой техники.
Стайн пожал плечами:
— Но дело не только в том, что каждый из нас передает часть своих функций различным механизмам. Что-то существует и вне нас вне общества… Оно рассеяно повсюду и словно невидимый пресс выдавливает из нас все человеческое, оставшееся от прошлых веков…
— Что ты имеешь в виду?
— Почему человечество стало в последнее время двигаться по горизонтальной линии, а не по восходящей кривой? Одна из причин — гениальные люди исчезли, они стали умирать юными.
— Не может быть!
— Я сознательно лишь недавно опубликовала свои наиболее важные статьи, и меня сразу же навестил Ангел Смерти. Это — лучшее доказательство моей правоты.
Он улыбнулся:
— Ты жива до сих пор, и это доказывает как раз обратное.
Галатея вернула ему улыбку. Он зажег две сигареты — для себя и для нее, а затем без особого интереса спросил:
— А на какую тему были статьи?
— Сохранение эмоциональности.
— Тема кажется вполне невинной.
— Возможно.
— Что ты хочешь сказать этим «возможно»? Возможно, я не понимаю тебя.
— Тебе это только кажется. Эмоциональность есть эстетическая форма разума, которую можно сознательно культивировать. Я предлагаю метод, с помощью которого это можно сделать.
— И как же?
Она слегка наклонила голову, вглядываясь в лицо Стайна, а затем сказала:
— Пойдем, я покажу тебе кое-что.
Она направилась в лабораторию. Стайн последовал за ней. Он достал из внутреннего кармана пиджака черные перчатки и не спеша надел их, а затем засунул руки в карманы.
— Симул! — позвала Галатея. Крошечное существо, сидевшее перед читающей машиной, немедленно перебежало по протянутой руке и уселось на плече хозяйки.
— Это одно из многих существ, которые я создала в своей лаборатории.
— Многих?
— Их уже перевезли на другие планеты. Большую часть объема этих крошек составляет мозг. У них нет стремления создать свою расу, конкурирующую с человеческой. Они хотят лишь учиться и учить всех, кто того пожелает. Они не боятся личной смерти, поскольку телепатически связаны друг с другом, и мозг каждого из них — часть коллективного Мозга. Кроме просветительской миссии, у них нет никаких целей и даже увлечений. Симул и его собратья никогда не будут представлять угрозы для людей, я знаю это, ведь я — их мать. Возьми-ка Симула в руки, полюбуйся на него и спроси о чем-нибудь. Симул, это Стайн. Стайн, это Симул.
Стайн протянул правую руку, и Симул прыгнул на раскрытую ладонь. Стайн принялся с любопытством разглядывать крошечное шестиногое существо с беспокойным, почти человеческим лицом. Почти. Но не совсем. Оно не было отмечено теми характерными особенностями, по которым одно выражение человеческого лица называют злым, а другое — добрым. Уши Симула были относительно большими, а на безволосой макушке дрожали два стебелька-антенны. На малюсеньких губах Симула светилась постоянная улыбка, и Стайн невольно улыбнулся в ответ.
— Привет, — сказал он, и Симул ответил на удивление густым, мягким голосом.
— Доставьте мне удовольствие, сэр. Стайн понимающе кивнул и спросил.
— Что может сравниться в прелести с ласковым июньским днем?
— Конечно, леди Галатея, к которой я теперь вернусь, — ответил Симул и перепрыгнул на ладонь хозяйки.
Она прижала Симула к груди.
— Эти черные перчатки… — сказала она, нахмурившись.
— Я надел их потому, что не знал, каким существом может оказаться твой Симул. А вдруг он кусается? Отдай его мне, я хочу задать ему еще несколько вопросов…
Ее лицо исказила злая улыбка.
— Вы — глупец! — звонким голосом сказала она. — Уберите ваши кровавые руки, если не хотите умереть! Неужели вам не ясно, кто я?
Стайн опустил глаза.
— Я не знал этого… — сказал он.

В Зале Теней Моргенгарда тысячи Ангелов Смерти стояли за дверями транспортных кабин, ожидая приказов. Моргенгард, контролирующий все изменения в цивилизованном мире, непрерывно инструктировал своих Ангелов, тратя на это от десяти секунд до полутора минут. Затем он хлопал в невидимые металлические ладоши и с громовым звуком отправлял Ангелов в нужные точки обитаемой части Вселенной. Секунду спустя в опустевшей было кабинке вспыхивал белый огонь, и вновь появившийся Ангел докладывал о результате своей миссии одним словом: «Сделано». Затем следовал очередной инструктаж и новая миссия.
Ангелы Смерти, любой из десяти тысяч безымянных мужчин и женщин, на чьих плечах были выжжены клейма Моргенгарда, были отобраны перед рождением по генетическим признакам, включающим высокую восприимчивость и быстрые рефлексы, проходили специальное обучение как профессиональные убийцы и получали усиленное питание. К четырнадцати годам они могли получить назначение на службу Моргенгарду, машине размером в город, созданной за пятнадцать лет усилиями всех цивилизованных миров и призванной управлять этими мирами вместо людей. Будучи окончательно принятыми на службу, они проходили двухгодичный курс специальной тренировки. К концу этого срока тело служителя смерти имело встроенный арсенал оружия и множество защитных устройств. Рефлексы Ангелов были доведены до совершенства с помощью химических стимуляторов.
Они работали восемь часов в день, с двумя короткими перерывами на кофе и часовым перерывом на обед. В неделю, как и все остальные граждане, они имели два выходных дня. Также им полагалось два отпуска ежегодно — учитывая сложные условия труда.
Отслужив четырнадцать лет, они имели право выйти в отставку, тем более что в тридцать их реакция ухудшалась. Но место ветеранов сразу же занимала способная молодежь, так что в любой момент все десять тысяч черных вершителей судеб находились в строю.
Ангелы Смерти были осью, вокруг которой вращалась вся человеческая цивилизация. Если бы не они, население обитаемых миров то и дело вздымалось бы ввысь, словно цунами; если бы не они, уголовники стали бы судить судей и выносить приговоры прокурорам; если бы не они, ход истории совершал бы нежелательные зигзаги.
Ангел Смерти могуществен и беспощаден. Темная фигура могла неспешно пройтись по улицам и оставить город пустым и безжизненным.
Он возникал в яростной вспышке света и исчезал, сопровождаемый раскатом грома; он и его смертоносные черные перчатки были воспеты в легендах, мифах и фольклоре; для сотен миллиардов людей он был одним существом.
И все это было правдой. Чистой, чистейшей правдой.
Темный Ангел был бессмертен.
Порой случалось маловероятное, и очередной посланец Моргенгарда возникал перед вооруженным и мужественным человеком, имевшим также отличную реакцию. Иногда человек стрелял первым и превращал темную фигуру в груду дымящейся плоти. Но останки мгновенно исчезали, и, словно из пепла, поднимался другой Ангел.
Такое случалось нечасто, и второй посланец всегда завершал работу первого.
Впервые за время существования Моргенгарда произошло иное.
Одно за другим в семи кабинках появились истекающие кровью тела бывших Ангелов.
И тогда был вызван Стайн, один из десяти лучших.
— Вы — Темный Ангел, Меч Моргенгарда, — сказала она холодно. — Я и не думала влюбляться в вас.
— А я — в вас, Галатея. Но будь вы даже обычной смертной женщиной, куда более беззащитной, чем некий Темный Ангел, ушедший в отставку и как две капли воды похожий на вас, — я и тогда бы, клянусь, не тронул вас! Вы могли десятки раз выстрелить мне в спину, как это было с теми семерыми, но не сделали этого. И я мог сделать это десятки раз, но не захотел.
— Хотелось бы верить в это, Стайн.
— Я ухожу. Вам не надо бояться меня. Он повернулся и пошел к двери.
— Куда ты? — спросила она.
— Назад, в свой отель. Я хочу поскорее вернуться и отдать рапорт Моргенгарду.
— И что ты скажешь?
Не оборачиваясь, он покачал головой и вышел из дома. Он знал, что скажет.

Он стоял в Зале Теней, перед мрачной громадой, называемой Моргенгардом. Он был Темным Ангелом, отставником, заслуженным ветераном смерти. Наконец в громкоговорителе послышалось шуршание, и знакомый хриплый голос произнес:
— Рапорт!
Он не сказал обычное «сделано», а произнес нечто совсем иное:
— Совершенно конфиденциально.
Во вспыхнувшем ослепительном свете он впервые увидел всю десятиэтажную громаду машины, нависающую над ним, словно стальная скала.
— Рапорт! — загремела она.
Стайн сделал несколько шагов вперед и неожиданно спросил:
— Один вопрос, Моргенгард, — сказал он, сложив на груди руки в черных перчатках. — Это верно, что ты уже пятнадцать лет управляешь Вселенной?
— Пятнадцать лет три месяца две недели четыре дня восемь часов четырнадцать минут и одиннадцать секунд, — ответила машина.
Тогда Стайн, сжав руки, резко выбросил их вперед.
Моргенгард мгновенно отреагировал, поняв его замысел, но в тело Ангела не зря был встроен целый арсенал мощнейшего оружия и множество защитных средств; его рефлексы были отточены до совершенства, и хотя он и был отставником, но не зря входил в десятку лучших слуг Моргенгарда.
Эффект был ошеломляющим. Машина ответила могучим раскатом грома, но она не была профессиональным убийцей и не успела удалить взбунтовавшегося Ангела куда-нибудь в далекое Ничто.
Темный Ангел имел настолько совершенную защиту что не мог уничтожить сам себя. Семеро Ангелов, посланные к Галатее, были убиты отраженными от ее экранов импульсами, чуть-чуть изменившими при этом свою частоту.
Этим же методом воспользовался и Стайн. Он послал огненную вспышку в центр машины, которая отразила его, направив в грудь Ангела; та выдержала, и отраженный, изменивший частоту импульс ударил в механическое сердце Моргенгарда. Защита на этот раз не смогла парировать его, и ужасный огненный шар вздулся над городом, который на самом деле был гигантской машиной.
Стайн перед смертью успел подумать: «Прав я или нет, но Симул и его собратья теперь получат несколько лет. Может быть, люди за это время немного изменятся, и…»
А где-то сияло солнце, в недрах которого бурлила вечная феникс-реакция. Где-то сияло солнце, когда бы вы об этом ни подумали. Помните об этом всегда, если можете. Это очень важно.
Галатея помнила об этом. И мы помним — и о ней тоже.
Мы все помним…

Вальпургиева ночь

Был ясный, солнечный день. Молодой, строго одетый человек шел по мощенной булыжником дорожке, рядом с которой рос аккуратно подстриженный кустарник. В одной руке он нес венок из роз, в другой — план, с которым непрерывно сверялся. Свернув на одну из соседних дорожек, он пошел среди зеленых холмиков, на которых лежали небольшие бронзовые таблички. Мимо проплывали надгробные плиты, поддельные греческие руины, пышные деревья… Молодой человек изредка вглядывался в таблички с именами усопших, вновь сверяясь с планом.
В конце концов он подошел к тенистой площадке. Вокруг щебетали птицы, но деревья были пусты — скорее всего, пение пташек воспроизводилось магнитофоном. Молодой человек посмотрел на табличку с номером около могильного холмика. Здесь!
Положив на землю план и венок, он опустился на колено и коснулся рукой бронзовой таблички с выгравированным на ней именем — Артур Абель Эндрю, под которым стояли две даты, разделенные чертой. Отодвинув едва заметную щеколду, он приподнял бронзовую табличку, которая была крышкой небольшого ящичка, и нажал на кнопку, находившуюся на дне.
Послышался сначала слабый, а затем все более отчетливый голос, несущийся словно бы ниоткуда:
— Отлично… Давненько меня никто не навещал…
Над могильным холмиком внезапно материализовалась фигура краснощекого, грузного человека с маленькими бегающими глазками. Он был одет в черные брюки и белую рубашку с закатанными выше локтей рукавами. На шее свободно висел коричневый галстук.
— Э-э… как ваши дела? — сглотнув, задал нелепый вопрос молодой человек, но покойник не обиделся.
— В мире и вечном покое, — бодро ответил тот. — Я обязан сказать так, поскольку эти слова заложены в программе, но все это дерьмо. Дайте-ка как следует вас рассмотреть…
— Я ваш племянник Раймонд, — ответил молодой человек с нервной улыбкой. — Я был здесь только однажды, совсем маленьким…
— Ах да. Сын Сары. Как она поживает?
— Прекрасно, дядя. Только что ей в третий раз трансплантировали печень. Сейчас она отдыхает на Ривьере.
Раймонд невольно подумал о компьютере, вмонтированном где-то под его ногами. Вложенная в него программа была напичкана самой разнообразной информацией о покойном, начиная с его фотографий и кончая записями биоволн, излучаемых его мозгом. Специальная установка создавала голографическое изображение покойного, а компьютер имитировал его голос. Но, даже зная все это, Раймонд чувствовал себя не очень уверенно. Фантом дяди выглядел слишком натурально, и невозможно было избавиться от чувства, что ты разговариваешь с живым человеком.
— Э-э… Я принес вам прекрасный венок, дядя. Ваши любимые алые розы, в бутонах.
— Замечательно! — сказал Артур. — Мне нужны живые вещи.
Рядом с ним появился высокий вращающийся табурет. Артур уселся на него, и тут же перед ним возникла часть стойки бара, на которой стояла полная пивная кружка. Артур сдул пену и сделал солидный глоток, даже крякнув от удовольствия.
— Если вам не нравятся эти розы, дядя, я могу их забрать с собой, — поспешно сказал Раймонд.
Дядя поставил кружку и покачал головой:
— Нет-нет, оставь эти чертовы цветы. Я как раз размышляю, как с пользой использовать их, пока они не завяли.
Вскоре он встал, потянулся и… пошел к венку, лежащему рядом с могильным холмиком. Подняв его, дядя вернулся обратно.
Раймонд отпрянул со сдавленным воплем. Дядя добродушно ухмыльнулся.
— Это сработало силовое поле, созданное специальным генератором, — пояснил он. — Оно сделано так, что совпадает с контурами моего голографического изображения. Крепкая штучка, верно? Самое последнее изобретение!
— Но как… как вы могли пойти за ним? Разве вы… Артур хохотнул и, расстегнув рубашку, поскреб свою волосатую грудь.
— И каков ваш радиус передвижения, дядя?
— Около двенадцати футов, — ответил Артур. — Дальше я начинаю блекнуть. Вообще-то не рекомендуется отходить дальше десяти. Так, придумал!
Он подошел к соседней могиле, открыл бронзовую крышку и, наклонившись, нажал на внутреннюю кнопку. Тотчас рядом материализовалась высокая белокурая женщина не первой молодости, но еще достаточно привлекательная, с зелеными глазами и смеющимся ртом.
— Мелисса, моя дорогая, я принес вам немного цветов, — проворковал Артур, протягивая покойной венок.
— С какой могилы вы его стащили? — с мягким упреком спросила женщина.
— Ну что ты, как ты могла такое подумать! Мне его только что подарили.
— Если так, благодарю. Пожалуй, я воткну одну розу в волосы.
— Или приколите ее к груди, когда мы пойдем кое-куда повеселиться.
— О-о?
— Я имею в виду небольшую вечеринку. Вы свободны сегодня вечером?
— Да. Ваши слова звучат как-то особенно по-живому, Артур. Это очень мило с вашей стороны. Но как вы собираетесь это организовать?
Артур повернулся:
— Рад вам представить, дорогая, моего племянника, Раймонда Ашера. Раймонд, познакомься, это миссис Мелисса Девисс.
— Рад видеть вас, — пробормотал молодой человек, несколько побледнев.
Мелисса подарила ему очаровательную улыбку.
— Я тоже очень рада. У вас очень милый родственник, Артур.
Краснощекий покойник церемонно поцеловал ей руку.
— Итак, не забудьте о моем приглашении, милая, — сказал он. — Вы же знаете, я могу устроить буквально все.
— Верю, что можете, — растроганно сказала Мелисса и коснулась губами его щеки. Вынув из венка одну розу, она воткнула ее в волосы. — До вечера, Артур. Всего вам хорошего, молодой человек.
Она растаяла, и венок упал на ее могилу. Артур закрыл бронзовую крышку и вернулся к себе. Вновь усевшись на высокий табурет, приложился к пивной кружке, а затем подмигнул ошеломленному племяннику.
— Муж отравил ее, застав однажды с любовником, — пояснил он.
Раймонд покачал головой.
— Дядя, смерть не пошла вам на пользу, — укоризненно заметил он. — Ваша мораль ничуть не окрепла даже на том свете. Волочиться за покойницей…
— Это зависит от точки зрения, — философски заметил Артур. — Уверен, что в свое время ты иначе посмотришь на эти вещи. — Он сделал еще один глоток и даже крякнул от удовольствия. — Напиток забвения. От него становится легче на душе даже тогда, когда кроме души у тебя ничего не остается.
— Дядя…
— Знаю, знаю, — сказал Артур, — ты чего-то хочешь, иначе сюда бы не пришел.
— Вас всегда считали финансовым гением…
— Верно. — Он сделал кругообразный жест рукой. — Потому-то я и могу позволить себе такую шикарную жизнь после смерти.
— Дело заключается вот в чем. Большую часть семейных средств вы вложили в акции Киберсола…
— Продай их ко всем чертям! Сплавь эту дрянь поскорее!
— Вот как?
— Скоро эти дерьмовые акции упадут в цене и уже больше не поднимутся.
— Э-э… погодите, дядя. По-моему, вы слишком спешите с выводами. Ситуация на биржевом рынке сейчас такова…
— Ты что, будешь меня учить? — побагровел Артур. — Центральный процессор моего могильного компьютера днем и ночью перерабатывает всю информацию, которая публикуется в финансовой периодике страны. Я в курсе всех дел в этой сфере, Раймонд. Ты потеряешь последнюю рубашку, если сохранишь акции этого гнилого Киберсола.
— Хорошо! Я поступлю, как вы сказали, дядя. Но что делать потом?
Дядя улыбнулся и хитро подмигнул гостю.
— Любезность за любезность, племянничек. Услуга за услугу.
— Что вы имеете в виду?
— Совет высшего качества, который ты у меня просишь, стоит куда больше, чем дюжина вшивых роз.
Раймонд вздохнул:
— Вы слишком деловиты для покойника, дядя. Я надеялся, честно говоря, что смерть сделает вас альтруистом.
— Чего захотел! Хоть я и мертвец, но ничто человеческое мне не чуждо. Короче, мне нужна твоя помощь, племянник.
— А именно?
— Ты придешь сегодня сюда в полночь и нажмешь на каждую компьютерную кнопку в этом секторе кладбища. Я собираюсь дать большую вечеринку для соседей.
— Дядя, это звучит совершенно непристойно!
— А затем можешь идти ко всем чертям. Тебя я не приглашаю. Похоже, ты, несмотря на молодость, редкостный зануда.
— Э-э… не знаю…
— Ты хочешь сказать, что в нашем стерильном, совершенном мире ты побоишься прийти ночью на кладбище… пардон, в мемориальный парк? И всего-то нажать несколько кнопок?
— Хорошо, но… Мне кажется, что вы стали еще хуже после смерти, дядя. Вы заставляете меня порождать новые, с иголочки, пороки. Неужели вам мало старых?
— О, это не твое дело, племянничек. К утру сработают таймеры и отключат всех нас, словно электрические лампочки. В твоей помощи мы больше нуждаться не будем. Смотри на такие вещи проще. Разве дурно, что радости в этом мире станет чуть больше? Кроме того, ты же не хочешь оставить нашу семью без средств?
— Да…
— Тогда увидимся ровно в полночь.
— Хорошо.
— И кроме того, я дал слово даме. Не подведи меня, мальчик.
— Не подведу.
Дядя Артур поднял кружку, допил пиво одним глотком и исчез. Когда Раймонд шел к выходу из кладбища вдоль тенистой аллеи, ему на минуту привиделась жуткая картина: скелеты, сидящие на надгробных плитах; полуразложившиеся мертвецы, кривляющиеся в непристойных танцах около разверстых могил; летучие мыши, мелькающие в беззвездном небе; крысы, шастающие среди истлевших костей… Но вскоре это видение сменилось другим. Под серебристым светом луны замелькали изысканно одетые пары, кружащиеся в вальсе, в воздухе заискрились фейерверки, бравурно звучал оркестр… Даже смерть опустила свою скрипку, заметив, что ее саван сменился на бальное платье. Она подошла было к улыбающемуся краснощекому мужчине, но не осмелилась призвать его к порядку и исчезла.
Дядя Артур на самом деле мог устроить все что угодно.

Бизнес Джорджа

Лежа в берлоге, Дарт обвил зеленые с золотом кольца вокруг своих скудных сокровищ. Его сон тревожила череда одинаково вооруженных противников. Поскольку драконьи сны всегда пророческие, он проснулся с содроганием, прокашлялся, чтобы при свете факела осмотреть свое богатство, а затем зевнул и направился по туннелю к выходу, размышляя о силе своих неведомых врагов. Если она окажется слишком велика, то он попросту улетит. Дьявол с этими сокровищами, в конце концов! Не впервой их терять.
Выбравшись из пещеры, Дарт обнаружил одинокого рыцаря в плохо пригнанных доспехах, сидящего на усталой лошади. Похоже, этот рыцарь был изрядным растяпой — он даже не удосужился направить копье в сторону пещеры.
Уверяя себя, что его противник прибыл в одиночку дракон издал ужасный вопль и пополз к нему навстречу изрыгая алое пламя из широко раскрытой пасти.
— Стой! — проревел он. — Сейчас я тебя поджарю, словно цыпленка!
Рыцарь расцвел улыбкой.
— Вас-то я и хотел увидеть! — дружески сказал он. — Я хочу…
— И к чему нам начинать эту тягомотину? — вздохнул Дарт. — Вы соображаете, сколько лет уже драконы и рыцари не бились между собой?
— Да, я знаю. Помолчите, ради Бога. Я…
— В таких делах кто-то из двоих остается с носом. Обычно, кстати, это касалось вашего брата, рыцаря.
— Знаю, знаю! Вы меня неправильно поняли…
— Я спал и видел драконий сон о молодом человеке по имени Джордж, с которым мне предстоит биться. Вы здорово походите на него, приятель.
— Могу все объяснить. Не так уж я и плох, как выгляжу. Видите ли…
— Ваше имя Джордж?
— Ну да. Но это не должно вас волновать…
— Но это чертовски меня тревожит! Вы жаждете моего сокровища? Оно не стоит этой мороки, можете поверить, приятель.
— Но я приехал вовсе не за вашим сокровищем…
— Что касается дев, то я не крал их уже несколько столетий. Мне с ними не везло. Обычно они оказывались такими старыми и тощими, что никому и в голову не приходило разыскивать их, а тем более платить выкуп.
— Послушайте, вас никто и не обвиняет…
— Что касается скота, то я всегда обхожу его стороной. Я дорожу репутацией, особенно на своей территории…
— Я знаю, что вы не представляете реальной опасности. Это я изучил очень тщательно…
— Ха, и вы думали, что эти жалкие доспехи смогут защитить вас, когда я изрыгну свое самое горячее пламя?
— Дьявол, нет, нет! Не делайте этого, хорошо? Если вы будете так добры…
— И это копье… Вы даже не умеете его толком держать.
Джордж опустил копье.
— Признаю критику, — вздохнул он. — Но имейте в виду, что наконечник смазан самым смертоносным ядом.
— А я о чем толкую? Такой спорт нам, драконам, не нужен.
— Знаю. Но если вы вздумаете изрыгнуть факел, то я все равно успею оцарапать вас отравленным копьем.
— Хм… Глупо нам обоим подыхать этаким дурацким образом, не правда ли?
— Полностью согласен с вашим замечанием.
— Тогда на кой хрен нам с вами драться?
— Да я и не собираюсь драться!
— Хм… Ничего не понимаю. Вы сказали, приятель, что ваше имя Джордж, а у меня намедни был сон…
— Могу все объяснить самым наиподробнейшим образом.
— А отравленное копье?
— Простая самозащита, дабы вас удержать на безопасном расстоянии и в спокойной, дружеской обстановке объяснить мое предложение.
— Что еще за предложение?
— Видите ли, я хочу вас нанять.
— Нанять? Для чего? И главное, чем вы собираетесь расплачиваться?
— Можно я опущу это проклятое копье? У меня аж рука затекла. Не обманете?
— В чем вопрос, приятель! Подходите поближе, не бойтесь. Если разговор пойдет о золоте, то ваша жизнь будет вне опасности, честное драконье!
Джордж со вздохом облегчения опустил копье и отстегнул кошелек от пояса. Запустив в него руку, он достал полную горсть монет и подбросил их в воздух. Они засверкали золотистым светом в лучах утреннего солнца.
— Я весь внимание, приятель. Это хорошая плата.
— Все золото будет ваше, если вы выполните одно небольшое дельце.
— Что за дельце?
Джордж ссыпал монеты назад в кошелек, а затем указал рукой в сторону холмов.
— Видите там, вдали, замок?
— Я летал над ним много раз.
— В западной башне находятся комнаты Розалинды, дочери барона Маурайса. Она очень дорога моему сердцу и я хочу на ней жениться.
— Здесь есть проблема?
— Да. Видите ли, ей нравятся большие мужчины варварского типа — увы, я к ним не принадлежу. Короче, она меня не любит.
— Да, здесь действительно есть проблема.
— Итак, я вам плачу, а вы совершаете налет на замок, похищаете Розалинду, приносите ее в некоторое удобное, изолированное место и поджидаете меня. Через некоторое время приезжаю я, и мы изображаем ужасную схватку. Я побеждаю, вы улетаете, а Розалинда отправляется в родной замок на моем коне. Ясное дело, я становлюсь героем в ее глазах и перемещаюсь в списке соискателей ее руки с шестого места на первое. Как вам нравится мой план?
Дарт выдохнул длинную струю едкого дыма.
— Приятель, я не очень-то люблю ваш людской род, не говоря уж о рыцарях с отравленными копьями. Не знаю даже, зачем я это говорю. Ладно, не берите в голову. Конечно, я запросто справлюсь с этим дельцем. Но послушайтесь драконьего совета. На кой ляд вам все это надо? Ну, завоюете вы свою деву, и что будет дальше? Она вами повосхищается денек-другой, а затем вы однажды обнаружите ее в постели с одним из тех варваров, которые ей так нравятся. Вам останется либо каждый раз вызывать обидчиков на поединок, либо плюнуть на все и носить рога.
Джордж улыбнулся:
— Чихать я хочу на то, как она будет развлекаться. Я сам заимею подружку в городе, и не одну.
Глаза Дарта расширились.
— Что-то я не понимаю…
— Все очень просто. Розалинда — единственный отпрыск старого барона, а тот вот-вот протянет ноги. А вы думали, как еще могла эта девушка заиметь сразу шестерых поклонников? Стал бы я рисковать шеей ради какой-нибудь бедной красотки.
— Понимаю, — кивнул с уважением Дарт. — Алчность — это святое чувство, здесь и говорить не о чем.
— Э-э… Я предпочитаю называть это браком по расчету.
— В таком случае забудьте мои простодушные советы и давайте перейдем к делу. Гоните золото, и я сделаю все как полагается.
Дарт вытянул одно из своих переливающихся крыльев в сторону запада.
— Я знаю в тех местах одну подходящую равнину. Она находится достаточно далеко от моей пещеры и годится для нашей схватки. Но, чур, золото вперед.
— Хм… давайте сделаем так: половину я плачу сейчас, половину — после моей «славной победы».
— Годится. Бросьте денежки во время нашей «схватки», и я вернусь за ними после того, как вы уедете со своей девой. Обжулите — я повторю спектакль, но кончится он иначе.
— Эта мысль мне уже самому приходила в голову. Давайте теперь попрактикуемся в схватке, чтобы со стороны она выглядела вполне реалистично. Сначала я брошусь на вас с копьем наперевес, причем с противоположной от Розалинды стороны. Вы поднимете крыло, словно оно ранено, выхватите оружие из моей руки и завопите, словно вас зарезали. Затем выдохнете немного пламени и побольше дыма.
— Хм… Прежде я хотел бы убедиться, что вы очистили наконечник копья, приятель.
— Сейчас. Но это еще не все. Когда вы отбросите мое копье прочь, я соскочу с коня и брошусь на вас с мечом в руке.
— Еще чего! — обеспокоенно возразил дракон.
— Не беспокойтесь, я ударю вас плоской стороной лезвия, только и всего. Вы, ясное дело, заревете во всю глотку и улетите.
— М-да… А насколько острым будет ваш меч? — с подозрением спросил Дарт.
— Чертовски тупым! Последний раз этот меч точил еще мой дед, да и то когда был мальчишкой.
— Годится. И вы бросите денежки во время нашей битвы?
— Конечно. Как насчет воплей?
— Запросто. Еще я могу принести под крылом несколько кистей красных ягод. Я раздавлю их, когда дело подойдет к концу.
— Отличная идея! — просиял Джордж. — А теперь приступим к репетиции.
— Ладно, только не бейте очень сильно…
После полудня Розалинда была похищена из замка. Дракон, оглушительно ревя, проломил хвостом стену и унес деву в сторону гор. Случайно проезжавший в это время мимо замка соискатель номер шесть поклонился старому барону, который стоял на балконе, ломая руки от отчаяния, и крикнул:
— Ничего не бойтесь! Я спасу прекрасную Розалинду! Ух, что я сделаю с этим драконом…
Прискакав в долину, Джордж увидел дрожащую от страха деву, прижавшуюся к скале. Ее охранял Дарт, эффектно изрыгающий длинные струи огня и дыма. Опустив копье, рыцарь грозно крикнул:
— Оставь в покое эту деву и посмотри в глаза своей смерти!
Дарт издал ужасающий рык и пошел на противника, низко наклонив голову и разинув пасть. Джордж с воинственным кличем понесся вперед. Копье вылетело из его руки, и дракон покатился по земле, изрыгая огонь. Красные пятна расползлись под его «раненым» крылом. Розалинда стояла, вытаращив глаза и раскрыв от изумления рот.
Джордж показал себя молодцом. Соскочив с коня, он выхватил меч и бросился на противника, нанося удар за ударом — так, чтобы дочь барона не смогла толком ничего разглядеть.
— Вот тебе, вот! — мужественно кричал он. Чудовище живо вскочило на ноги и взмыло в воздух, роняя на землю красные капли.
Дарт сделал круг над долиной, жалобно вопя, а затем, тяжело махая крыльями, улетел в сторону гор и вскоре скрылся за их вершинами.
— О Джордж! — восторженно закричала Розалинда и бросилась в его объятия. — О Джордж…
Он пылко прижал деву к себе.
— Я отвезу вас домой, — сказал он.

Вечером, пересчитывая золото, Дарт услышал стук копыт двух лошадей, приближавшихся к пещере. Дракон выскочил наружу и осмотрелся.
Джордж, восседавший на белом жеребце, не спеша трусил по ущелью, ведя под уздцы серую лошадь. На ней серебристым мешком висели роскошные доспехи. Вид у рыцаря на этот раз был весьма унылым.
— Добрый вечер, — озадаченно ответил Дарт. — Что вас привело к моему жилищу, да еще так быстро?
— Увы, дела повернулись совсем не так, как я надеялся.
— Ха, я же предупреждал, что все надо было как следует обмозговать. Удача — капризная штука. Золото…
— О, дело не в деньгах! Я возместил свои затраты и даже получил немало сверх того. Но это все. Я ни с чем уехал из замка, хотя мы с вами и показали отличное шоу…
— Как же так?
— Оказалось, что Розалинда вышла замуж за одного из своих поклонников-варваров сегодня утром. Вы выкрали ее из часовни уже после завершения обряда бракосочетания.
— Ужасно извиняюсь, — смущенно сказал дракон.
— К тому же при вашем появлении ее папаша с перепугу отдал Богу душу. Мой главный конкурент теперь стал новым бароном. На радостях он облобызал меня, одарил еще одной лошадью и доспехами, а также провозгласил Убийцей Драконов. Затем загоготал и намекнул, что моя новая репутация настоятельно зовет меня в путь, к дальнейшим подвигам. Еще хуже, что Розалинда теперь смотрит на меня как на героя и ни о чем, кроме драконов, разговаривать не желает.
— Э-э-х… Похоже, мы перестарались.
— Увы, увы. Я приехал, чтобы еще раз поблагодарить вас и рассказать, как дурно обернулось наше дело. Идея была неплоха, но…
— Ну кто же мог предвидеть, что этой старой деве именно сегодня вздумается пойти под венец? — сочувственно сказал дракон. — Мы здесь ни при чем. По-моему, мы ловко изобразили «смертельную схватку».
— Да, вы были очень эффектны в своей роли.
— Я вот о чем думаю… Не хотите ли вернуть свои денежки обратно?
Джордж в изумлении уставился на дракона.
— Вы готовы расстаться с частью вашего золота?
— Эх, приятель, вы разбередили мою драконью душу Ваша идея была просто замечательна, и только случайность помешала вам прибрать к рукам золо… То есть, я хотел сказать завоевать сердце вашей дамы.
— Боюсь, что не совсем понимаю вас.
— Одним словом, в нашем драконьем племени есть одна приятная во всех отношениях леди, к которой я не раз безуспешно сватался. Улавливаете сходство?
— Понимаю. У нее в пещере хранится большое сокровище?
— Еще какое, приятель!
— Она тоже стара?
— Хм… Среди нас, драконов, плюс-минус несколько столетий не имеют большого значения. Но у нее хватает поклонников, и она, увы, отдает им предпочтение.
— А-а, я начинаю понимать, в чем тут штука. Поутру вы дали мне ценный совет, и я хочу отплатить вам тем же. Вот что я хочу сказать: есть вещи ценнее, чем сокровища.
Назовите хоть одно!
— Собственная жизнь, — объяснил Джордж. — Второй раз наш спектакль может не получиться по очень простой причине: ваша подруга успеет разорвать меня в клочки, прежде чем вы появитесь в роли спасителя своей дамы сердца.
— Не беспокойтесь, приятель, она слишком застенчива, чтобы глотать вас так, сразу. И потом, я подоспею вовремя. Спрячусь на вершине соседнего холма и по вашему сигналу ринусь в «бой». Ясное дело, что на этот раз «победителем» буду я. Мы сделаем так…

Джордж сидел на белом скакуне и нетерпеливо поглядывал то в сторону входа в пещеру, то на вершину высокого холма, стоявшего на краю долины. Вскоре в воздухе промелькнула гигантская тень, а еще через минуту из-за холма показалось знакомое золотисто-зеленое крыло.
Джордж опустил забрало, наклонил копье и неспешно поехал вперед. Подъехав к пещере, он привстал в стременах и закричал:
— Я знаю, что вы прячетесь здесь, Мегтаг! Я пришел убить вас и забрать ваше сокровище! Вы — исчадие ада! Пожираете детей! Настал ваш последний час!
Из темного чрева пещеры показалась ужасная блестящая голова с ледяными зелеными глазами. Раскрыв пасть, Мегтаг выдохнула длинную струю алого пламени. Камни на склоне немедленно оплавились.
Джордж икнул и немедленно остановил коня. Чудовище оказалось раза в два больше, чем Дарт, и, похоже, не страдало особой застенчивостью. Дракониха и не думала спасаться бегством. Ее чешуя звенела, как стальная кольчуга, а зубы сверкали, словно ятаганы.
— Э-э… прошу прощения, — пробормотал не на шутку перепугавшийся рыцарь. — Возможно, я несколько преувеличил… ну, насчет детей…
Тяжело переваливаясь на столбообразных лапах, чудовище ринулось на него, изрыгая пламя и дым.
Перепутанный конь поднялся на дыбы. Джордж едва не упал, но в этот момент в воздухе раздался шум огромных крыльев, и незадачливый всадник взмыл в небо, подхваченный когтями Дарта. Джордж успел увидеть, как его конь понесся вдоль долины, спасаясь бегством, а затем за крыл от страха глаза.
Он очнулся, сидя на вершине холма. Рядом сидел Дарт и тяжело вздыхал.
— Что случилось? — пробормотал Джордж.
— Я едва успел спасти вас, приятель, — грустно ответил Дарт, выдохнув едкую струю дыма. — Мне и в голову не могло прийти, что в пещере этой старой дуры уже поселился один из ее давних воздыхателей… Короче, вас едва не проглотил Пелладон.
— Замечательно! Неужто нельзя было проверить это с самого начала?
— Прошу прощения, — еще раз вздохнул Дарт. — Мне показалось, что она еще не выбрала себе кавалера по вкусу… Э-эх, какое у нее сокровище! Если бы вы видели его, тоже потеряли бы покой…
— Займитесь лучше моей лошадью, — с иронией ответил Джордж. — Мне она еще пригодится.

Они сидели перед входом в пещеру Дарта и выпивали.
— Где вы раздобыли целую бочку вина? — спросил Джордж.
— Поднял с затонувшей в реке баржи. Это мое любимое занятие. Я собрал такой винный погреб, приятель…
— Вижу. Не так уж вы и бедны, мой дорогой Дарт. Мы можем теперь хоть каждый день надираться до чертиков.
— Спасибо за предложение, но у меня другие мысли бродят в голове. Нам дважды не повезло, Джордж, но вы показали себя замечательным актером.
— Благодарю. Вы тоже дракон не промах.
— Я тут пораскинул мозгами и вот что придумал. Почему бы вам не отправиться в длительное турне? Выберите города и поселки, где нет своих, доморощенных героев, и займитесь бизнесом.
— Каким?
— Для начала покажете всем и каждому свою грамоту первоклассного победителя драконов. Прихвастнете малость, описывая свои подвиги, а сами потихоньку составите карту с указанием городов и подходящих мест для поединков. Затем вернетесь в мою пещеру.
— Продолжайте, — заинтересовался Джордж, разом протрезвев. — Вам еще налить?
— Конечно. Хотя лучше я буду прикладываться к бочке. Итак, спустя некоторое время над одним из этих несчастных городов появится страшный дракон…
— Шестьдесят четыре процента гонорара — мои.
— Хорошая цифра, — благодушно заметил Дарт, — но я предлагаю ее улучшить.
— Тогда пятьдесят пять на сорок пять.
— Уже теплее. Но еще справедливей будет делить поровну. Как-никак, удары буду получать я один.
— Хм… согласен. Выпьем за наш новый бизнес!
— Отлично! К чему двум приятелям торговаться из-за каких-то пустяков?
Они прикончили бочку с вином. Растянувшись на каменистой почве, дракон распустил свои золотисто-зеленые кольца и задумчиво произнес:
— Теперь я понимаю, почему во сне мне пришлось сражаться с чередой рыцарей, как две капли воды походивших на тебя, Джордж. Ты малый не промах!

Мой пристрастный взгляд на особенности научной фантастики

Помню все до мелочей: жесткую деревянную скамью гостевой трибуны под высоким козырьком из рифленого металла; готовые к съемке телевизионные камеры; большущие часы, которые дощелкивают последние секунды; а вдалеке — между нами и космическим кораблем — полоска водной глади, отражающая серые облака. В паре шагов от меня, слева, Гарри Стаббс орудует фотоаппаратом. Справа молодая кореянка запечатлевает ту же картину без помощи техники — рисует акварельными красками. Передо мной, рядом ниже, журналист из Европы тараторит что-то в телефонную трубку на сербохорватском. А гораздо ниже, в проходе у начала трибуны, Сибил Лик объясняет кружку слушателей, что вот-вот распогодится и больше никаких проблем не будет. К самым последним предстартовым секундам небо и впрямь очистилось — как по заказу. Сперва мы увидели слепящую вспышку. Вода в заливчике колыхнулась, и в нашу сторону покатила встревоженная волна. Когда мы наконец услышали рев двигателя, «Аполлон-14» был уже на изрядном расстоянии от Земли. Рев медленно нарастал — и металлический козырек над трибуной зловеще задребезжал. Но согласный ликующий вопль всех присутствующих был едва ли не громче.
Я провожал ракету жадным взглядом, покуда край козырька не скрыл ее от меня. Тогда я стал смотреть на экран монитора, который отслеживал уход космического корабля в поднебесье. Помню, в голове у меня колотилась одна мысль: «Как же я этого ждал! Как же я этого ждал!»
В тот момент у меня не было ни единой ассоциации с научной фантастикой. Я думал исключительно о том, что свершалось перед моими глазами. Но меня скорее всего не было бы в этом месте в этот час и не ждал бы я этого события так исступленно, не будь я пропитан научно-фантастической литературой. Позже, спокойными вечерами, я мог вдоволь подумать о том, как именно научная фантастика влияла на мою душу на протяжении многих и многих лет, — и сделать на основе этих размышлений кое-какие обобщения.
Во времена, когда я рос и получал образование, никто и мысли не допускал, что жанр научной фантастики — это разновидность подлинной литературы. Перечитав горы критики о всех литературных прочих жанрах, я сделал вывод, что научную фантастику странным образом недооценивают, относятся к ней свысока, а если и упоминают в серьезных статьях, то, будто нарочно, обращаются к наихудшим образцам этого жанра, игнорируя все лучшее. Ужасно несправедливо, но так уж повелось…
Зато в последнее время положение заметно изменилось. И критики, и литературоведы уделяют научной фантастике все больше внимания. По-моему, это объясняется отчасти тем, что за последние годы появилось столько значительных произведений в этом жанре; — вкупе с прежними достижениями они не могли не вызывать профессионального интереса у специалистов. Но главное объяснение, опять-таки по моему ощущению, заключается в том, что те молодые люди, вроде меня, которые некогда чувствовали обиду за жанр научной фантастики, повзрослели, сделали академическую карьеру, и к их мнению начали прислушиваться. Поэтому, когда меня приглашают выступить перед высокоученой университетской публикой, я делаю это с удовольствием — не только потому, что это как бы месть за те унижения, которые претерпела научная фантастика в прежние времена, но и потому, что мне приятно находиться в обществе людей, которые способствовали вхождению научной фантастики в литературу не на птичьих, а на законных правах.
Впрочем, это создает и некоторые проблемы для меня лично. Когда выходишь перед такой притязательной аудиторией, всякий раз надо сказать что-нибудь новенькое или хотя бы углубить старенькое. Стало быть, мне приходится самым тщательным образом следить за тем, какие эмоции вызывает во мне самом научная фантастика, а также снова и снова задумываться над тем, что вызвало к жизни этот жанр и не дает ему умереть. Когда меня попросили написать эту статью для журнала «Гэлекси», я решил впервые собрать воедино результаты моих долгих размышлений, вывалить их разом перед почтенной публикой — и будь что будет. Во-первых, мне самому интересно наконец упорядочить кучу своих мыслей и узнать, до чего я доразмышлялся в итоге. Во-вторых, отчего бы и мне не обронить словечко-другое касательно научной фантастики, благо моя капелька вряд ли будет замечена в море литературной критики — похоже, статьи и книги о моем любимом жанре уже давно превзошли длиной все научно-фантастические романы вместе взятые.
Зияющая, страстно ждущая заполнения ниша в моей душе, куда столь естественно лег исполинский «Аполлон» в тот день во Флориде, — эта ниша возникла в моей душе двадцатью годами раньше, когда я принялся читать рассказы о межпланетных путешествиях. Разумеется, не только эти рассказы формировали устремленность моих мыслей к неизведанному вне Земли, но именно эмоциональная заинтересованность, «задетость» являет собой прочнейший фундамент для мыслей, а поскольку большинство давних любителей научной фантастики приобщились к ней еще в нежном возрасте, для них самым привлекательным в НФ осталось именно то, что она продолжает будоражить в их душах определенные чувства. Что это за чувства, собственно говоря? Чистейшей воды эскапизм, бегство от реальности? Или неизбывная страсть к приключениям вселенского масштаба? Или освежение подростковых фантазий в возрасте, когда этим фантазиям пора бы и поувять? Или все это вместе взятое? А может, ни то, ни другое и ни третье, а нечто четвертое или пятое?
Прирожденная страсть человека к чудесному имеет самое прямое отношение к нашей теме, и недаром я с давних пор отслеживал на всем поле литературы проявления этого общечеловеческого чувства, стараясь уяснить для себя его механизм. Острее всего моя собственная страсть к чудесному была удовлетворена в двух случаях: когда я читал произведения Антуана де Сент-Экзюпери о заре воздушных путешествий и рассказы Жака Кусто о его погружениях в подводный мир в самом первом батискафе. Мне бросилось в глаза, что оба поведали истории, по теме весьма близкие к научной фантастике. Это рассказы о проникновении в прежде совершенно неизвестный мир при помощи особых, придуманных и созданных человеком аппаратов. Самолет, батискаф и ракета — ведь цель у них одна: ввести человека в царство еще не познанного.
Мне невольно захотелось оглянуться на далекое прошлое и как-то классифицировать все те мифы, легенды, фантастические наскальные рисунки и надписи, а также бесчисленные фольклорные рассказы, которые с давних пор подпитывали мои фантазии, но воспринимались мной как нечто, не имеющее отношения к собственно научной фантастике. Издревле существовали рассказчики с особым складом ума, увлеченные игрой с тем, что находится за гранью познанного, — как бы гаданием: а что там? Как выглядит неведомое? Можно возразить, что эпос попросту не мог существовать без глобального взгляда на человека и человечество, а потому вбирал в себя абсолютно все, описывая земное существование человека от начала до естественного конца, норовя при этом заглянуть в пространство по обе стороны бытия — до рождения и после смерти, что и возносило древние эпические произведения на такие высоты, с которых трагическое и комическое в жизни уже неразличимо, а то, что вымышлено для заполнения лакуны непознанного, подается столь серьезно, с такой царственной убежденностью, что язык не поворачивается назвать эти измышления вольной игрой воображения. Подлинных эпических повествований не так уж много, и они относятся к совершенно определенному историческому периоду. Однако более «приземленные» фантазии — античные, христианские, ренессансные, обогатившие западную культуру рыцарскими любовными романами, фаблио, рассказами о путешествиях в экзотические края и утопиями, — все эти разнообразные упражнения кажутся мне в основе своей продуктом той же сферы воображения, которая ныне создает научную фантастику. Разница лишь в исходном сырье для фантазии, а принцип тот же. Понадобилась эпоха Просвещения, первые серьезные успехи науки и, наконец, промышленная революция, чтобы наработать достаточно новых идей, которые отлежались в закромах памяти, поумялись, перемололись, поднялись на дрожжах воображения и выпеклись в современную научную фантастику. Задним умом понятно: возникновение научной фантастики было естественным, логическим следствием того, что наука сменила теологию и освоение новых земель в качестве поставщика пищи для ума.
Разумеется, тут помог и некоторый кризис сугубо реалистической литературы, которая начала покряхтывать от своей приземленной банальности, — и это снова наводит на мысль, что дар свободной фантазии отличен от просто писательского воображения. Я не устаю повторять, что реалистическое направление в литературе вышвырнуло то, что Нортроп Фрай обозначил как возвышенные характеры. В книгах, откуда вымели всех и всяческих героев с жутко большой буквы, королей без царя в голове, богов, полубогов и божков, воцарилась демократия. Вся эта публика благополучно эмигрировала в научную фантастику, где и живет рядышком с мутантами, инопланетянами, роботами, андроидами и шизоидными компьютерами. НФ отличается от реалистической литературы не только источником идей, но и руслом, по которому они в дальнейшем текут, равно как и героями и способами их обрисовки.
А в чем же особенность этих идей? Упрямо талдычат о том, что первым научно-фантастическим романом был «Франкенштейн». Для простоты — а в дискуссии на общую тему всегда приходится идти на упрощения — скажу так: в рамках научной фантастики есть некая линия напряжения — условно говоря, извечный конфликт между Франкенштейном и Пигмалионом. Начат острый и, быть может, бесконечный спор о том, что таит в себе созданное руками человека, — его гибель или же благо на вечные времена. В те дни, когда я только начинал читать научную фантастику, чисто статистически Пигмалион — то есть оптимизм — держал верх. В тех историях, что я заглатывал, «страсть к чудесному» удовлетворялась сполна и не омрачалась никакими примесями опасений, что уже в ближайшем будущем вылезут страшные побочные эффекты новых технических достижений. Дама, написавшая «Франкенштейна», была прозорливей и угадала, что триумфальное завоевание новых областей неизведанного, как говорится, чревато. В последнее время настороженность вернулась, и тень монстра, созданного Франкенштейном, легла на очень многие наши творения. Однако эти страхи, будучи сами источником вдохновения, не могут повредить самому жанру научной фантастики. Мне, именно как писателю, а не прогнозисту будущего или моралисту, кажется отрадным это вторжение скептицизма, даже некоторое засилие пессимизма. Хотя бы потому, что это — некоторая встряска для жанра, порыв к систематическому пересмотру всех ценностей внутри научной фантастики и, возможно, ревизии или коррекции взаимоотношений между человеком и машиной. По крайней мере, конец застою.
Отличительная черта научной фантастики, благодаря которой она и может достучаться до сердец читателей, — это воображение, утроенное или удесятеренное против того, что нужно при создании обычной книги. Особость научно-фантастического произведения уже в том, что, сверх привычных требований написать связную и занимательную историю, писатель должен более или менее подробно обрисовать время и место действия, совершенно незнакомые читателю. При этом, дабы не ослабить художественный эффект, он не имеет права замедлять действие или снижать напряжение сюжета. Все эти сведения он обязан донести до читателя между делом, по ходу повествования. Со временем это привело к накоплению многочисленных удобных клише (я бы предпочел слово «условности», но в применении к научной фантастике оно как-то не срабатывает). Наличие этих клише избавляет писателя от лишних хлопот. Нет нужды всякий раз растолковывать, что такое путешествие быстрее скорости света, телепатия, мгновенный перенос вещества из одной точки Вселенной в другую, дающие бессмертие таблетки, устройства синхронного перевода и многие другие некогда экзотические вещи. Достаточно одного упоминания. Использование совокупности повторяющихся искусственных понятий не имеет аналога в других жанрах литературы. Некое подобие — устойчивая система образов в творчестве отдельных поэтов, которые создают что-то вроде собственного замкнутого мифологического мирка. Но, согласитесь, это весьма отдаленное подобие. Если картонность создаваемого фантастами мира не замечают и сработанная писателем иллюзия увлекает, то лишь потому, что все наше внимание поглощено действиями этого разумного зверя, человека, ввергнутого в условный мир, но страдающего взаправду. По сути, нет ничего, что не могло бы стать предметом научной фантастики. А принимая клише, мы просто выпрыгиваем в новое пространство из мира зауряд-фантазий, свойственной доэнэфовской литературе. Создание абсолютно нового иллюзорного мира требует много большей искусности. Но мы изощряемся не напрасно. Усилия окупаются сторицей.

Есть и куда более очевидные черты, обособляющие научную фантастику от современной реалистической литературы. Но существуй некая общая, глобальная иерархия литературы, куда бы на этой схеме мы поместили нашу научную фантастику? К классификации такого великого мастера раскладывать по полочкам, как Аристотель, я отношусь с недоверием по причине, которая имеет прямое отношение к теме нашего разговора. Древнегреческое восприятие времени резко отличалось от нашего. Они рассматривали историю как нечто застывшее, лишенное внутреннего диалектического развития: не изменяющееся по сути человечество борется с неизменно враждебной и неизбежной судьбой. О медленных процессах органической эволюции тогда и понятия не имели, и моделью мира был небосвод с его вечными звездами, ходящими по неизменному кругу. Позже оказалось, что и с вечными звездами не все так просто. Для того чтобы история перестала казаться движением по кругу, чередой повторов, чтобы впервые в истории человечества возникло понимание диалектики исторического процесса, понадобилось то же, что и для появления научной фантастики, — рационализм восемнадцатого века и успехи науки века следующего.
Научная фантастика, больше любого иного литературного жанра, пронизана этим достаточно новым сознанием беспрерывного восходящего развития, ибо именно это сознание рождает ее излюбленный прием — экстраполяцию. Потому-то мне и кажется, что к научной фантастике менее всего подходят слова Аристотеля об условиях человеческого существования, которые он полагал неизменными, и о судьбе человечества, которую он полагал предопределенной.
А научная фантастика ведь пишет о том же — об условиях человеческого существования и о судьбе человечества. Одержимая бесом по имени А-Что-Если, она просто не могла не распилить кандалы аристотелевского Так-Было-Так-И-Будет. Чтобы преуспеть в решении своих задач, научная фантастика смело вернула героев с самой большой буквы, придала времени статус «исторического» — не просто текучего, а всеизменяющего. Вторжение новых технологий создало россыпь общественных конфликтов — и эта нынешняя напряженность пошла в котел воображения. А страсть человека к чудесному была удовлетворена тем, что писатели повели его за пределы известного, открывая горизонты неизведанного. В совокупности эти приемы возвращают человека через фантастическое к реальному, создавая тот самый эффект узнавания, который Аристотель полагал мощнейшим средством воздействия в трагедии. Не бойся я залезать в дебри метафизики, я бы взял на себя смелость утверждать, что чудесное в глубинах сознания читателя узнает себя в писаниях фантаста — и в этой радости узнавания таится притягательность научной фантастики.
Без уважаемых предков не бывает истинной респектабельности. И благо жанр наш очень юный, мы еще вольны приискать себе предтеч посолиднее, не рискуя вызвать улюлюканье публики. Шутки в сторону: мне кажется, что научная фантастика — прямая наследница Древнего эпоса. Традиционно эпические произведения рассматривали как выражающие дух целого народа — скажем, «Илиада», «Махабхарата» или «Энеида» являют нам общие жизненные ценности, душевные конфликты и упования древних греков, индусов и римлян. Осмелюсь сказать, что научная фантастика менее провинциальна. Она являет душевные устремления человечества в целом. Я не настолько безрассуден, чтобы утверждать, будто хотя бы одно произведение научной фантастики поднялось до уровня древнего эпоса (хотя Олаф Стаплдон, возможно, приблизился к нему ближе прочих). Просто хочу сказать, что исходный порыв талантливого и серьезного художника, пишущего в жанре научной фантастики, сродни желанию творца древнего эпоса объять необъятное. Ведь фантаст замахивается описать не судьбу одного человека, или дюжины-другой героев, или одного народа, а то, каким будет дух и судьба всего человечества!
Однако мало добрых намерений для создания подлинно великого произведения литературы. Поэтому спешу кое-что пояснить, дабы меня не поняли еще более превратно, чем обычно. Когда я провозглашаю родство научной фантастики и древнего эпоса, я пытаюсь указать на родство их духа и наличие общих черт в методах подхода к жизни. Я отнюдь не считаю, что какое-то научно-фантастическое произведение сколько-нибудь сравнимо с «Энеидой» или «Махабхаратой» по своим художественным достоинствам. Да и все произведения научной фантастики в совокупности вряд ли перетянут, скажем, «Илиаду». Я лишь подчеркиваю, что дух в них — единый. И у фантастов случаются чисто гомеровские озарения, сближающие их жанр с древним эпосом в большей степени, чем произведения других родов литературы, которыми, собственно говоря, научная фантастика рождена и вскормлена. Живучесть научной фантастики определяется, быть может, и тем, что, подобно человечеству, главному своему предмету, она постоянно развивается и, стало быть, не способна исчерпать себя.

Примерно такие мысли зароились в моей голове, когда меня попросили высказаться об особенностях научной фантастики. Я освежил в памяти всю историю моего общения с этим жанром — поначалу в качестве читателя и фаната. Ведь научная фантастика уникальна именно наличием фанатов и разветвленной системы понятий, которая создает неповторимую общность между писателями и страстными поклонниками жанра, что-то очень интимное в их взаимоотношениях. И мне это кажется весьма и весьма важным. Когда фантаст выступает перед своими читателями, он невольно ощущает себя сказителем, который оказался в кругу соплеменников — они засыпают его вопросами и готовы подловить на неточном слове, но он не может не поражаться, до чего согласно с ним они мыслят. Я думаю, эта обратная связь всерьез подпитывает научную фантастику. Наедине с листом бумаги я спокойно сознаю, что от той головной боли, которую вызывает необходимость незаметного, необременительного введения в повествование необходимых пояснений, есть замечательное лекарство — механизм сосредоточения, который позволяет твоей фантазии взвиться и одним махом взять несколько ступенек. И когда эти несколько ступенек пройдены, внезапно оказывается: необычному придан вид обычного. Отсюда — живительная свежесть и новизна, отсюда, если это написано хорошо, — истинное чудо. Мне часто случается думать: сколько же всяких дополнительных моментов нам приходится держать в голове из-за того, что мы пишем в жанре научной фантастики! Или мы занимаемся научной фантастикой именно потому, что держим в голове все эти дополнительные моменты?
И эти замысловатые размышления возвращают меня во Флориду, на космодром, к ликующему воплю толпы, к моему «Как же я этого ждал!» Быть может, мой энтузиазм по поводу запуска на Луну ракеты с людьми говорит вам больше обо мне, нежели о научной фантастике и ее особенностях, так как, в конце концов, освоение космоса хоть и бесспорно впечатляющая страница, но всего лишь одна из страниц той бесконечной истории, которую мы рассказываем о Человеке и его растущем осознании своего места во Вселенной. Ибо, по зрелом размышлении, возобновляя в памяти ту вспышку огня и ровный уход могучего аппарата в поднебесье, я говорю себе: похоже, это победа Пигмалиона. Да, триумф Пигмалиона, вот что я видел в тот день, а не просто вспышку огня и могучий аппарат, уходящий в поднебесье.

КНЯЗЬ СВЕТА

Дэнни Плахта — за дружбу, мудрость, сому

I

Так было однажды услышано мной. Спустя пятьдесят три года после освобождения вернулся он из Золотого Облака, чтобы еще раз поднять перчатку, брошенную Небесами, пойти наперекор Порядку жизни и богам, этот порядок установившим. Последователи его молились, чтобы он вернулся, хотя и грехом были молитвы эти. Мольбам не потревожить покоя ушедшего в нирвану, при каких бы обстоятельствах это ни произошло. Но молились облаченные в шафранные рясы, чтобы он, Меченосец, Манжушри, вновь сошел к ним. И, как поведано, Бодхисатва услышал их…

Он, подавивший желания,
не зависящий от корней,
пастбищем которому пустота —
необусловленная и свободная, —
путь его неисповедим,
как птиц полет в поднебесье.
Дхаммапада (93).

Его последователи звали его Махасаматман и утверждали, что он бог. Он, однако, предпочитал опускать громкие Маха- и -атман и звал себя просто — Сэм. Никогда не провозглашал он себя богом. С другой стороны, и не отказывался от этого. В сложившихся условиях ни то, ни другое не сулило ему никакой выгоды. Чего не скажешь о молчании…
И вот тайна служила ему покровом.
Был сезон дождей…
Самый влажный период года…
Дождь шел дни напролет, когда вознеслись к небу молитвы — и вознесли их не пальцы, перебирающие заузленные гирлянды молельных четок, не вращающиеся молитвенные колеса, нет, грандиозная молитвенная машина из монастыря Ратри, богини Ночи.
Направлены были высокочастотные молитвы прямо вверх, сквозь атмосферу, еще выше, в самый центр золотого облака, что зовется Мостом Богов. Он окружает весь мир, предстает каждую ночь бронзовой радугой и каждый полдень окрашивает красное солнце в оранжевые тона.
Кое-кто из монахов сомневался, не ересью ли будет использование подобной молитвенной техники, но машину построил и наладил сам Яма-Дхарма, отпавший из Небесного Града; а как говорили, именно он построил в незапамятные времена могучую громовую колесницу Великого Шивы — тот экипаж, что проносится по небосклону, изрыгая на своем пути огненную харкотину.
Даже находясь в немилости, он считался величайшим мастером и знатоком всех ремесел. Узнай Боги Небесного Града о его молитвенной машине — они без сомнения обрекли бы его на подлинную смерть. Надо, правда, признать, что и без этой машины обрекли бы они его на подлинную смерть, попади он к ним в руки. Каким образом улаживал он свои дела с Властителями Кармы, касалось только его, хотя никто не сомневался — так ли, иначе ли, но когда придет его час, отыщет он тот или иной способ.
Лишь вдвое моложе был он самого Небесного Града, а ведь едва ли набрался бы десяток богов, помнивших основание этой обители. Все знали, что мудрее даже, чем Бог Кубера, был он, когда дело касалось путей Всеприсущего Пламени. Но это были лишь меньшие из его Атрибутов. Другим он был знаменит, хотя и говорили об этом немногие. Высокий, но в меру, широкоплечий, но не грузный, двигался он легко и плавно. Носил красное, был немногословен.
Он и управлял молитвенной машиной; водруженный им на крышу монастыря гигантский металлический лотос неспешно вращался в своем гнезде.
На здание, на лотос, на джунгли у подножия горной цепи сплошной пеленой падал мелкий дождь. Уже шесть дней, как десятками киловатт возносил Яма молитвы, но состояние атмосферы не позволяло им быть услышанными в Горних. Сквозь зубы он помянул самых что ни на есть банальных божеств плодородия, взывая в основном к их наиболее прославленным в народе Атрибутам.
Раскат грома был ответом, и помогавшая ему обезьяна хихикнула.
— У твоих молитв и твоих проклятий итог один и тот же, о Яма, — прокомментировала она. — То есть никакого.
— Чтобы это заметить, тебе потребовалось семнадцать перерождений? — сказал Яма. — Тогда понятно, почему ты все еще маешься обезьяной.
— Да нет, — сказала обезьяна, которую звали Так. — Хотя мое падение было и не столь впечатляюще, как твое, но все-таки и я вызвал вполне персонально окрашенную злобу у…
— Замолчи! — бросил Яма, отворачиваясь от него.
Так понял, что дотронулся до больного места. Пытаясь найти для разговора другую тему, он подобрался к окну, вспрыгнул на подоконник и уставился наружу.
— К западу отсюда в облаках просвет, — сообщил он.
Подошел Яма, посмотрел, куда показывала обезьяна, нахмурился и кивнул.
— Ага, — сказал он. — Оставайся тут и корректируй.
Он подошел к пульту управления.
Наверху, над их головами, лотос поспешно развернулся и уставился прямо в брешь, замеченную Таком среди плотных облаков.
— Отлично, — буркнул Яма, — что-то подцепили.
Он протянул руку к одной из контрольных панелей, пощелкал кнопками и клавишами, подстроил два верньера.
Под ними, в монастырских подвалах, выдолбленных в толще скалы, зазвенел звонок, и тут же закипели приготовления, авральная команда заняла свои места.
— Облака смыкаются! — воскликнул Так.
— Это уже не важно, — ответил Яма. — Нашу рыбку мы подцепили. Из нирваны да в лотос, он грядет.
Опять громыхнул гром, и дождь с шумом обрушился на лотос. Голубые молнии, словно змеи, извивались над вершинами гор.
Яма выключил главный рубильник.
— Как ты думаешь, каково ему будет опять облечься во плоть? — спросил Так.
— Чисти-ка свой банан в четыре ноги!
Так предпочел счесть это за разрешение покинуть комнату и оставил Яму выключать аппаратуру в одиночестве. Путь его лежал вдоль по коридору и вниз по широким ступеням. На лестничной площадке до него донеслись звуки голосов и шарканье сандалий, шум приближался со стороны боковой залы.
Не раздумывая, он вскарабкался по стене, цепляясь за вырезанные на ней фигурки пантер и слонов. Взобравшись на балку, он нырнул в густую тень и замер там.
Появились двое монахов, облаченных в темные рясы.
— Она что, не могла очистить им небо? — сказал первый.
Второй, постарше, более массивный, пожал плечами.
— Я не мудрец, чтобы отвечать на подобные вопросы. Ясно, что она озабочена, иначе бы никогда не предоставила она им это святилище, а Яме — подобную возможность. Но кому ведомы пределы ночи?
— Или настроение женщины, — подхватил первый. — Я слышал, что даже жрецы не знали о ее появлении.
— Вполне возможно. Как бы там ни было, это кажется хорошим знаком.
— Воистину.
Они миновали площадку, и Так слушал, как удаляются и затихают звуки их шагов.
Он все не покидал своего насеста.
«Она», о которой упомянули послушники, могла быть только богиней Ратри, ей и поклонялись монахи, давшие в своем святилище приют последователям Махатмы Сэма, Просветленного. Нынче и Ратри тоже числилась среди отпавших от Небесного Града и влачащих существование в шкуре смертных. У нее было сколько угодно причин, чтобы ворошить прошлое; и Так вдруг понял, на какой риск она пошла, предоставив свое святилище — не говоря уже о личном своем присутствии — для подобного предприятия. Если слушок об этом достигнет надлежащих ушей, на карту будет поставлена сама возможность будущего ее восстановления в правах. Так помнил ее — темноволосую красавицу с серебристо-серыми глазами, проносящуюся мимо в лунной колеснице из черного дерева и хрома, запряженной черным и белым жеребцами, с возницей в черном и белом; да, проносящуюся по Небесной Перспективе, соперничая во славе с самою Сарасвати. Сердце чуть не выпрыгнуло из его волосатой груди. Он должен снова увидеть ее. Однажды ночью, давным-давно, в благословенные времена — и в лучшей форме — он танцевал с нею на балконе… под звездами. Недолог был этот танец. Но он помнил его; и до чего же трудно обезьяне обладать подобными воспоминаниями…
Так слез с балки.
Северо-западную оконечность монастыря венчала высокая башня. И была в той башне комната. По поверью, хранила она в себе постоянное присутствие богини. Ежедневно в ней прибирали, меняли белье, возжигали благовония и возлагали святые приношения. Двери ее обычно были заперты.
Но имелись в ней, конечно, и окна. Вопрос о том, может ли кто-нибудь пробраться внутрь через окно, оставался открытым. По крайней мере для людей. Ибо для обезьян он был решен Таком окончательно.
Взобравшись на крышу монастыря, Так начал карабкаться на башню, цепляясь за скользкие кирпичи, за выступы и выбоины, а небеса, словно псы, рычали у него над головой; наконец он прильнул к стене под выступающим наружу подоконником. Сверху как заведенный барабанил по камню дождь.
Таку почудилось, будто где-то рядом поют птицы. Он увидел край мокрого синего шарфа, свисающего из окна.
Ухватившись за выступ, Так подтянулся и заглянул внутрь.
Он увидел ее со спины. Одетая в темно-синее сари, она сидела на маленькой скамеечке в противоположном конце комнаты.
Так взобрался на подоконник и кашлянул.
Она резко обернулась. Под вуалью невозможно было разобрать черты ее лица. Поглядев на него сквозь дымку ткани, она встала и подошла к окну.
Он смутился. Некогда гибкая ее фигура сильно раздалась в талии; всегда грациозная на ходу, как колеблемая ветвь, нынче она слегка косолапила; слишком мрачной выглядела она, даже сквозь вуаль прочитывались резкие линии носа, жесткие очертания скул.
Он склонил голову.
— «И ты к нам подступила, и мы с твоим приходом очутились дома, — пропел он, — как в гнездах птицы на ветвях».
Она застыла в неподвижности, словно собственная статуя в главном зале монастыря.
— «Храни же нас от волка и волчицы, храни от вора нас, о Ночь, и дай же нам продлиться».
Она медленно простерла вперед руку и возложила ее ему на голову.
— Мое благословение с тобой, малый мира сего, — сказала она, помолчав. — Сожалею, но мне больше нечего тебе дать. Я не могу обещать тебе покровительство или даровать красоту — для меня самой и то, и другое — недоступная роскошь. Как тебя звать?
— Так, — сказал он.
Она прикоснулась ко лбу.
— Когда-то я знала одного Така, — промолвила она, — в незапамятные времена, в туманном далеке…
— Это был я, мадам.
Она тоже уселась на подоконник. Чуть погодя он понял, что она всхлипывает под покровом вуали.
— Не плачь, богиня. С тобой Так. Помнишь Така от Архивов? Пресветлого Копейщика Така? Он по-прежнему готов исполнить любое твое приказание.
— Так… — сказала она. — Ох, Так! И ты тоже? А я и не знала! Я никогда не слышала…
— Очередной поворот колеса, мадам, и — кто знает? Все может обернуться даже лучше, чем было когда-то.
Ее плечи вздрагивали. Он протянул руку, отдернул ее.
Она повернулась и схватила ее.
Бесконечным было молчание, потом она заговорила:
— Естественным путем дела в порядок не придут, нам не обрести былого, Пресветлый Копейщик Так. Мы должны проложить наш собственный путь.
— О чем ты говоришь? — спросил он и добавил: — Сэм?
Она кивнула:
— И никто иной. Он — наш оплот против Небес, дорогой Так. Если удастся призвать его, у нас появится шанс еще пожить.
— Потому-то ты и рискнула, потому-то положила голову в пасть тигра?
— Почему же еще? Когда нет никакой реальной надежды, нужно чеканить собственную. Даже и фальшивая монета может сгодиться.
— Фальшивая? Ты не веришь, что он был Буддой?
Она усмехнулась.
— Сэм был величайшим шарлатаном на людской — да и на божественной — памяти. Однако и самым достойным противником, с каким когда-либо сталкивался Тримурти. Почему тебя так шокируют мои слова, архивариус? Ты же знаешь, что он позаимствовал и структуру, и материю своего учения, путь и достижение, даже одеяние из запрещенных доисторических источников. Это было просто-напросто оружие — и ничего более. Главной его силой было его лицемерие. Если бы мы могли вернуть его…
— Леди, святой ли, шарлатан ли, но он вернулся.
— Не шути со мной, Так.
— Богиня и леди, я только что покинул Владыку Яму, когда он отключал молитвенную машину, хмурый от успеха.
— Эта авантюра направлена была против такой огромной силы… Владыка Агни обмолвился однажды, что ничего подобного никогда не удастся свершить.
Так встал.
— Богиня Ратри, — сказал он, — кто, будь то бог, человек или нечто среднее, разбирается в подобных материях лучше Ямы?
— Я не знаю, Так, ибо такого не отыщешь. Но откуда тебе известно, что он выловил нам ту самую рыбку?
— Ибо он — Яма.
— Тогда возьми мою руку, Так. Веди меня опять, как ты делал однажды. Посмотрим на спящего Бодхисатву.
И он повел ее через двери, вниз по лестнице, в нижние покои.

Подземелье заливал свет, рожденный не факелами, а генераторами Ямы. Водруженную на платформу кровать с трех сторон отгораживали ширмы. За ширмами и драпировками скрывалась и большая часть механизмов. Дежурившие в комнате монахи в шафрановых рясах бесшумно двигались по обширным покоям. Яма, мастер из мастеров, стоял у кровати.
При их появлении кое-кто из вышколенных, невозмутимых монахов не удержался от восклицаний. Так обернулся к женщине рядом с ним и отступил на шаг, затаив дыхание.
Это была уже не раздобревшая матрона, с которой он только что разговаривал. Вновь он стоял рядом с бессмертной Ночью, о которой написано было: «Богиня переполнила обширное пространство — и в глубину, и в вышину. Сияние ее развеяло мрак».
Он взглянул на нее и тут же закрыл глаза. Она все еще несла на себе отпечаток своего далекого Облика.
— Богиня… — начал было он.
— К спящему, — прервала она. — Он шевелится.
И они подошли к ложу.
И тут перед ними открылась картина, которой суждено было в будущем в виде фресок ожидать паломников в конце бесчисленных коридоров, рельефом застыть на стенах храмов, живописно заполнить плафоны множества дворцов: пробудился тот, кто был известен как Махасаматман, Калкин, Манжушри, Сиддхартха, Татхагата, Победоносный, Майтрея, Просветленный, Будда и Сэм. Слева от него была богиня Ночи, справа стояла Смерть; Так, обезьяна, скорчился в изножьи кровати вечным комментарием к сосуществованию божественного и животного.
А был явившийся в обычном, смуглом теле средних размеров и возраста; черты его лица были правильны и невыразительны; когда он открыл глаза, оказались они темными.
— Приветствую тебя, Князь Света, — так обратилась к нему Ратри.
Глаза мигнули. Им никак не удавалось сфокусироваться. Все в комнате замерли.
— Привет тебе, Махасаматман — Будда! — сказал Яма.
Глаза глядели прямо перед собой — не видя.
— Привет, Сэм, — сказал Так.
Лоб чуть наморщился, глаза, покосившись, уставились на Така, перебежали на остальных.
— Где?.. — спросил он шепотом.
— В моем монастыре, — ответила Ратри. Безучастно взирал он на ее красоту.
Затем он сомкнул веки и изо всех сил зажмурился, вокруг глаз разбежались морщинки. Гримаса страдания превратила его рот в лук, зубы, крепко стиснутые зубы, в стрелы.
— Вправду ли ты тот, чье имя мы произнесли? — спросил Яма.
Он не отвечал.
— Не ты ли до последнего сражался с армией небес на берегах Ведры?
Рот расслабился.
— Не ты ли любил богиню Смерти?
Глаза мигнули. На губах промелькнула слабая усмешка.
— Это он, — сказал Яма; затем: — Кто ты, человечек?
— Я? Я ничто, — ответил тот. — Может быть, листок, подхваченный водоворотом. Перышко на ветру.
— Хуже некуда, — прокомментировал Яма, — ибо в мире предостаточно листьев и перьев, и мне не стоило работать так долго лишь ради того, чтобы преумножить их число. Мне нужен был человек, способный продолжить войну, прерванную из-за его отсутствия, могучий человек, способный пойти наперекор воле богов. Мне казалось, что ты таков.
— Я, — и он опять покосился, — Сэм. Я — Сэм. Однажды — давным-давно… я сражался, не так ли? И не раз…
— Ты был Махатмой Сэмом, Буддой. Помнишь?
— Может и был…
В глазах у него медленно разгоралось пламя.
— Да, — подтвердил он. — Да, был. Смиреннейший из гордых, гордец среди смиренных. И я сражался. Учил Пути… какое-то время. Опять сражался, опять учил, прошел через политику, магию, яд… Дал великую битву, столь ужасную, что солнце отвратило от бойни свой лик — от месива людей и богов, зверей и демонов, духов земли и воздуха, огня и воды, ящеров и лошадей, мечей и колесниц…
— И ты проиграл, — прервал его Яма.
— Да, проиграл. Но некоторое впечатление мы все-таки произвели, не так ли? Ты, бог смерти, был моим колесничим. Да, все это возвращается сейчас ко мне. Нас взяли в плен, и Властители Кармы стали нашими судьями. Ты ускользнул от них — Путем Черного Колеса. Я же не мог.
— Так все и было. Твое прошлое явственно легло перед ними. Тебя судили. — Яма поглядел на монахов (склонив головы, они сидели теперь прямо на полу) и понизил голос: — Дать тебе умереть подлинной смертью означало превратить тебя в мученика. Дозволить тебе разгуливать по миру — в какой бы то ни было форме — значило оставить открытой дверь для твоего возвращения. И вот так же, как и ты позаимствовал свое учение у Гаутамы из иного места и времени, так и они позаимствовали оттуда же рассказ о том, как окончил он свои дни среди людей. Тебя осудили и признали достойным нирваны. Твой атман был перенесен не в другое тело, а в огромное магнитное поле, что окружает нашу планету. Минуло более полувека. Ныне официально ты — аватара Вишну, чье учение было неправильно истолковано некоторыми из наиболее рьяных твоих последователей. Лично же ты продолжал существовать лишь в форме самосохраняющейся системы магнитных волн разной длины, которую мне и удалось уловить.
Сэм закрыл глаза.
— И ты посмел вернуть меня назад?
— Да, это так.
— Я все время осознавал свое положение.
— Я подозревал об этом.
Глаза его, вспыхнув, широко открылись.
— И тем не менее ты посмел отозвать меня оттуда?
— Да.
Сэм опустил голову.
— По справедливости зовешься ты богом смерти, Яма-Дхарма. Ты отобрал у меня запредельный опыт. Ты разбил о черный камень своей воли то, что вне понимания, вне великолепия, доступных смертным. Почему ты не мог оставить меня, как я был, в океане бытия?
— Потому что мир нуждается в тебе, в твоем смирении, в твоем благочестии, в твоем великом учении, в твоем маккиавельском хитроумии.
— Я стар, Яма, — промолвил тот. — Я так же стар, как и сам человек в этом мире. Ты же знаешь, я был одним из Первых: Одним из самых первых, явившихся сюда, чтобы строить, чтобы обустраивать. Все остальные ныне мертвы — или стали богами — dei ex machini… Этот шанс выпал и мне, но я прошел мимо него. Много раз. Я никогда не хотел быть богом, Яма. На самом деле. Только много позже, когда я увидел, что они делают, начал я копить силы. Но было уже поздно. Они были слишком сильны. Теперь же я просто хочу спать, спать вечным сном, вновь познать Великий Покой, нескончаемое блаженство, слушать песни, которые поют звезды на берегу великого океана.
Ратри нагнулась и заглянула ему в глаза.
— Ты нужен нам, Сэм, — сказала она.
— Я знаю, знаю, — отвечал он ей. — Опять все та же история. У вас имеется норовистая лошадка, так что нужно ее отменно нахлестывать очередную милю.
Он улыбнулся при этих словах, и она поцеловала его в лоб.
Так подпрыгнул и заскакал по кровати.
— Веселится род людской, — отметил Будда. Яма протянул ему руку, а Ратри — шлепанцы.

Чтобы прийти в себя после покоя, что превыше всякого разумения, требуется, конечно, время. Сэм спал. Ему снились сны, во сне он кричал или же просто стонал. У него не было аппетита, но Яма подобрал для него тело крепкое и отменно здоровое, вполне способное перенести все психосоматические изменения, порожденные отзывом его из божественности.
Но он так и сидел бы часами, не двигаясь, уставившись на какой-то камешек, или зернышко, или листик. И невозможно его было в этом случае пробудить.
Яме виделась в этом некая опасность, и он решил обсудить ситуацию с Ратри и Таком.
— Плохо, теперь этим способом уходит он от мира, — начал он. — Я говорил с ним, но это просто бросать слова на ветер. Ему никак не вернуть то, что он оставил позади. И сама эта попытка стоит ему его силы.
— Быть может, ты неправильно воспринимаешь его усилия, — заметил вдруг Так.
— Что ты имеешь в виду?
— Погляди, как он уставился на семечко, которое сам положил перед собой. Посмотри на морщинки в уголках его глаз.
— Ну и что же в этом такого?
— Он косится. У него что, изъяны зрения?
— Да нет.
— Тогда почему он косится?
— Чтобы лучше зернышко изучить.
— Изучить? Он учил совсем другому пути. И однако же он все-таки изучает. Он вовсе не медитирует, пытаясь обрести в глубине предмета освобождение от субъекта. Отнюдь.
— Чем же он тогда занят?
— Обратным.
— Обратным?
— Он изучает объект, наблюдая его пути, пытаясь связать тем самым самого себя. Внутри предметов он ищет оправдание своего существования. Еще раз пытается он закутаться в ткань Майи, мировой иллюзии.
— Я уверена, что ты прав, — перебила Ратри. — Как же нам помочь ему в этой попытке?
— Я не уверен, миссис…
Но Яма кивнул, и в солнечном луче, падавшем через узкий портик, блеснули его темные волосы.
— Ты сумел ухватить как раз то, чего я не заметил, — признался он. — Он еще не вполне вернулся, хотя и облачен в тело, передвигается пешком и говорит как мы. Но мысли его все еще вне пределов нашего разумения.
— Что же делать? — повторила Ратри.
— Берите его с собой в долгие сельские прогулки, — сказал Яма. — Потчуйте деликатесами. Ублажайте его душу стихами и пением. Найдите ему что-нибудь покрепче для питья — здесь, в монастыре, нет ничего подходящего. Разоденьте его в светлые шелка. Добудьте ему куртизанку, а лучше — трех. Окуните его заново в жизнь. Только так можно будет освободить его от оков Божественности. Как же я не заметил этого раньше.
— Ничего удивительного, — сказал Так. Огонь вспыхнул в глубине глаз Ямы, и черен был этот огонь; потом он улыбнулся.
— Мне воздается сполна, малыш, — признался он, — за все те комментарии, которые я, может быть и неосознанно, отпустил в адрес твоих волосатых ушей. Я приношу тебе, о обезьяна, свои извинения. Ты и в самом деле человек — умный и наблюдательный.
Так поклонился ему. Ратри хихикнула.
— Скажи нам, умница Так, — быть может, мы слишком долго были богами и утратили должный угол зрения, — как нам лучше взяться за дело, чтобы поскорее очеловечить его и добиться наших целей.
Так поклонился ему, потом Ратри.
— Как ты и предложил, Яма, — подтвердил он. — Сегодня, миссис, возьми его на прогулку к подножию гор. Завтра Владыка Яма отведет его к самой кромке леса. На следующий день я свожу его туда, где царят деревья и травы, цветы и лианы. А там поглядим. Поглядим.
— Быть посему, — сказал Яма, и так оно и было.

В следующие несколько недель отношение Сэма к этим прогулкам менялось: сначала это было лишь едва заметное предвкушение, затем — сдерживаемый энтузиазм и, наконец, горячее рвение. Все продолжительнее и продолжительнее становились его одинокие прогулки, сначала он уходил на несколько часов только утром, затем — утром и вечером. Потом он стал пропадать где-то целыми днями, подчас — сутками.
К концу третьей недели Яма и Ратри беседовали на террасе в ранний утренний час.
— Мне это не нравится, — начал Яма. — Мы не можем принуждать его, навязывая ему насильно нашу компанию сейчас, когда он этого не желает. Но там, на воле, опасно, особенно для вновь рожденного, такого, как он. Хотел бы я знать, как он проводит там время.
— Что бы он ни делал, все пойдет ему на пользу, — возразила, взмахнув полной рукой, Ратри и положила в рот пастилку. — Он уже не производит впечатления не от мира сего. Он больше разговаривает и даже жестикулирует. Пьет вино, когда мы его угощаем. К нему возвращается аппетит.
— Однако, если ему повстречается агент Тримурти, он может навсегда погибнуть.
Ратри задумчиво жевала.
— Маловероятно, чтобы в эти дни по округе бродил кто-то из них, — заявила она. — Животные видят в нем ребенка и не причинят ему вреда. Люди увидят святого отшельника. Демоны издавна боятся его и, стало быть, уважают.
Но Яма покачал головой.
— Все не так просто, леди. Хоть я и разобрал большую часть своих механизмов и спрятал их в сотне лиг отсюда, такая концентрированная переброска энергии, к которой мне пришлось прибегнуть, не может остаться незамеченной. Рано или поздно сюда явятся посетители. Я использовал экранирующие ширмы и сбивающие устройства, но в некоторых проекциях вся эта область должна выглядеть так, словно по карте прошлось Всеприсущее Пламя. Скоро надо будет сниматься с места. Лучше бы подождать, пока наш питомец полностью не выправится, но…
— А какие-нибудь естественные причины не могут вызвать те же энергетические эффекты, что и твои машины?
— Могут, и произойти это может как раз поблизости; именно поэтому я и выбрал это место в качестве нашей базы — будем надеяться, что это сойдет нам с рук. Но я все же сомневаюсь в этом. Пока мои шпионы не заметили по соседству никакой необычной активности. Но в день его возвращения кто-то видел, как промчалась на гребне бури громовая колесница, выслеживая что-то то ли в небесах, то ли под ними. Случилось это далеко отсюда, но я не верю, что не было тут никакой связи.
— И тем не менее, она не вернулась.
— Мы, по крайней мере, об этом не знаем. Но я боюсь…
— Тогда надо уходить немедленно. Я слишком уважаю твои предчувствия. Ты могущественней любого из Павших. Мне, например, очень трудно даже просто удержать приятный внешний облик более, чем на несколько минут…
— Силы, которыми я обладаю, — сказал Яма, подливая ей чая, — уцелели, поскольку они иной природы, чем твои.
И он улыбнулся, обнажив ровный ряд зубов. Улыбка прошлась по его лицу, от шрама на левой щеке до уголков глаз. Чтобы поставить на этом точку, он сморгнул и продолжал:
— Большая часть моей силы имеет форму знания, и даже Властителям Кармы не под силу отобрать его у меня. Почти у всех богов мощь их проявляется посредством специфической физиологии, которую они при воплощении в новое тело частично теряют. В процессе припоминания разум постепенно изменяет в той или иной степени любое тело, порождая новый гомеостаз и обеспечивая неспешный возврат былого могущества. Ну а моя сила возвращается быстро, и она почти полностью со мной. Но даже если бы это было и не так, я все равно мог бы использовать в качестве оружия свои знания — это тоже сила.
Ратри отхлебнула чая.
— Мне нет дела до ее источников, но если твоя сила велит сниматься с места, надо ее слушаться. Когда отправляемся?
Яма вытащил кисет и свернул под разговоры сигарету. Его темные, гибкие пальцы, как заметила Ратри, всегда двигались с грацией пальцев играющего музыканта.
— Я бы сказал, что не стоит задерживаться здесь больше, чем на неделю, от силы дней на десять. А потом придется разлучить его с этим столь милым его сердцу захолустьем.
Она кивнула
— И куда тогда?
— Может, в какое-нибудь заштатное южное королевство, где мы могли бы странствовать безбоязненно.
Он зажег сигарету, затянулся.
— У меня есть идея получше, — сказала она. — Ты не знаешь, но в качестве некой смертной я — хозяйка Дворца Камы в Хайпуре.
— Блудотория, мадам?
Она нахмурилась.
— Так его прозвали пошляки, и не смей тут же называть меня «мадам», это отдает старинной насмешкой. Это место отдохновения, удовольствий, святости, а для меня и весьма доходное. И оно, я уверена, послужит прекрасным укрытием; пока наш подопечный полностью не оправится, мы сможем спокойно разрабатывать там наши планы.
Яма хлопнул себя по бедру.
— Ай-ай-ай! И кому вздумается разыскивать Будду в лупанарии? Отлично! Превосходно! Тогда — в Хайпур, дорогая богиня, в Хайпур, во Дворец Любви!
Она гневно выпрямилась и притопнула сандалией о каменные плиты пола.
— Я не позволю тебе в подобном тоне отзываться о моем учреждении!
Он потупил глаза и с трудом согнал со своего лица улыбку. Затем встал и поклонился.
— Приношу свои извинения, милая. Ратри, но меня осенило столь внезапно…
Он замолчал и посмотрел в сторону, через секунду на нее взглянула уже сама уравновешенность и благопристойность. Он продолжал как ни в чем не бывало:
— …что я был захвачен врасплох кажущейся неуместностью подобной идеи. Теперь же я вижу всю ее мудрость. Это самое совершенное прикрытие, и оно же снабдит вас обоих средствами и, что еще важнее, станет источником частной информации из кругов торговцев, воинов и священнослужителей. Подобные учреждения составляют совершенно необходимую часть общества. Ну а тебе твое дает положение и голос в гражданских делах. Бог — одна из древнейших профессий в мире. И вполне естественно, что мы, павшие, обретаем прибежище под сенью другой не менее почтенной традиции. Я приветствую твою идею и благодарю тебя за мудрость и предвидение. И уж конечно не буду порочить мероприятие благодетеля и сообщника. На самом деле я с нетерпением ожидаю этого визита.
Она улыбнулась и уселась обратно.
— Я принимаю твои елейные извинения, сын змеи. Что бы ты ни сделал, невозможно на тебя сердиться. Налей-ка мне еще чаю, будь любезен.
Они расслабились, Ратри смаковала чай, Яма курил. Вдали грозовой фронт растянулся мрачным занавесом поперек всего окоема. Солнце, однако, еще сияло над ними; время от времени на террасу проникал холодный ветерок.
— Ты видел кольцо, железное кольцо, которое он носит? — спросила Ратри, положив в рот еще одну пастилку.
— Да.
— Не знаешь, где он его раздобыл?
— Нет.
— И я. Но чувствую, что надо это разузнать.
— А!
— Как бы это проделать?
— Я подрядил Така, ему в лесу вольготнее, чем нам. Как раз сейчас он его и выслеживает.
Ратри кивнула.
— Правильно, — сказала она.
— Я слышал, — сменил тему Яма, — что боги все еще по случаю посещают самые приметные дворцы Камы, обычно скрывая свой облик, но иногда и во всей мощи. Правда ли это?
— Да. Всего год тому назад в Хайпур явился Бог Индра. Три года назад нанес визит поддельный Кришна. Изо всей Небесной братии именно Кришна Неутомимый вызывает у обслуживающего персонала наибольший ужас. Беспорядки растянулись на целый месяц, он сокрушил уйму мебели, лекари трудились не покладая рук. А опустошение, которое он учинил в винных погребах и кладовых! Но однажды ночью он заиграл на своей свирели — а услышав ее, ну как не простишь старому Кришне все что угодно. Но той ночью мы не услышали истинной магии, ибо есть лишь один истинный Кришна — темный и волосатый, с налитыми кровью пылающими глазами. Этот же, все разгромив, танцевал на столах; что до музыки, то она оставляла желать лучшего.
— Заплатил ли он за причиненный урон чем-либо, кроме песен?
Она рассмеялась.
— Ладно-ладно, Яма. Не будем задавать друг другу риторические вопросы.
Он пыхнул дымом.
— Сурья, солнце, уже почти окружен, — сказала Ратри, выглянув из-под навеса, — и Индра убивает дракона. Вот-вот хлынет ливень.
Монастырь покрыла серая пелена. Ветер усиливался, и по стенам заплясали капли дождя. Как расшитый бисером полог, дождь прикрыл открытую сторону террасы.
Яма подлил чаю. Ратри взяла очередную пастилку.

Так пробирался по лесу. Он перепрыгивал с дерева на дерево, с ветки на ветку, не теряя из виду петлявшую внизу тропинку. Мех его намок, ибо листья обрушивали на него по ходу дела микроливень росинок. За спиной у него клубились тучи, но утреннее солнце еще сияло на востоке, и в его красно-золотистых лучах лес превращался в феерию красок. Вокруг, в сплетении ветвей, лиан, листьев, травы, стеной поднимавшихся по обе стороны тропинки, распевали птицы, и их пение сливалось в единый хор. Листву пошевеливал ветерок. Тропинка внизу вдруг резко свернула в сторону и, вынырнув на поляну, на ней потерялась. Так соскочил на землю и продолжил свой путь пешком, пока тропинка вновь не юркнула в лес и он не смог опять вернуться на деревья. Теперь, как он отметил, его вожатая, постепенно меняя свое направление, вилась более или менее параллельно горному хребту. Вдалеке заворчал гром, и чуть погодя Так ощутил новое, холодное дуновение ветра. Раскачавшись на ветке, как на трамплине, он перелетел на соседнее дерево — прямо сквозь усеянную сверкающими каплями росы паутину, вспугнутые им птицы отхлынули вопящей волной ярчайшего оперения. Тропинка по-прежнему льнула к горам и обернулась уже в обратном направлении. Время от времени она натыкалась на другие, крепко утоптанные, желтые тропинки, пересекала их, расходилась, подчас разветвлялась, и Таку приходилось спускаться с деревьев на землю и изучать отметины на ее поверхности. Да, Сэм свернул здесь; Сэм остановился попить у этого родника — вот здесь, где оранжевые грибы вымахали выше человеческого роста и готовы были укрыть от дождя целую компанию; Сэм подобрал на дороге вон ту ветку; здесь он остановился застегнуть сандалию; здесь он прислонился к дереву, в котором явно обитала дриада…
Так прикинул, что отстает от своей добычи примерно на полчаса, — вполне достаточно времени, чтобы добраться туда, куда хочешь, и заняться, чем только душа ни пожелает. Отблески зарниц сверкнули над вздымавшимися теперь уже прямо у него над головой горами. Опять заворчал гром. Тропинка прильнула к самому подножию гор, лес поредел, и Таку приходилось вприпрыжку скакать среди высокой травы. Потом тропа начала упорно карабкаться в гору, с обеих сторон от нее появились все более и более величественные нагромождения голых камней и скал. Но Сэм здесь прошел, и Так, стало быть, пройдет тоже.
Далеко над головой переливающийся цветочной пыльцой Мост Богов исчезал под неуклонно накатывавшимся с востока валом туч. Сверкали молнии, и, теперь уже ни секунды не раздумывая, за ними грохотал гром. Здесь, на открытом месте, ветер набрал силу, трава пригибалась под его напором, резко похолодало.
На Така упали первые капли дождя, и он юркнул под укрытие каменного гребня, который следовал вдоль тропы как неширокая преграда, чуть, наудачу, наклоненная против дождя. Так продолжил свой путь у самого его основания, а хляби небесные разверзлись, мир обесцветился, с неба исчез последний голубой лоскуток.
Море бушующего света разверзлось вдруг над головой и трижды пролилось потоками, которые безумным крещендо устремились вниз, чтобы разбрызнуться о каменный клык, криво чернеющий под ветром в четверти мили далее, вверх по склону.
Когда Так опять начал различать предметы вокруг себя, он увидел нечто непонятное. Словно каждая из обрушившихся на склон молний оставила какую-то свою часть стоять, покачиваясь в сером воздухе, подрагивая от пульсации пламени, которому, казалось, не было дела до беспрестанно утюжившей склон влаги.
Потом Так услышал смех — или же это был лишь отголосок последнего раската грома?
Нет, это был смешок — исполинский, сверхчеловеческий!
А чуть позже разнесся яростный вопль. Потом новая вспышка, еще раз загрохотало.
Еще одна огненная воронка раскачивалась позади каменного клыка.
Минут пять Так отлеживался. Затем все повторилось — вопль, за ним три ослепительные вспышки и грохот.
Теперь там уже было семь огненных столпов.
Посмеет ли он приблизиться, подобраться к этим штуковинам, скрываясь по другую сторону от каменного клыка?
А если посмеет и сумеет, и если, как он чувствовал, тут был замешан Сэм, что он сможет поделать, если даже и самому Просветленному не под силу контролировать ситуацию?
Ответа он не знал, но обнаружил, что движется вперед, распластавшись в сырой траве, забирая все время влево.
Когда он был уже на полпути, это случилось опять, и десять башен громоздилось там теперь; красные, золотые, желтые, они отклонялись и возвращались, отклонялись и возвращались, словно их основания пустили в скалы корни.
Он скорчился там, промокший и дрожащий, пытаясь понять, достанет ли ему смелости, и убедился, что ее у него совсем немного. И тем не менее, он пополз дальше, пока не сумел добраться до странного этого места и заползти за клык.
Там можно было наконец выпрямиться, ибо вокруг высилось много большущих каменных глыб и валунов. Укрываясь за ними от возможного взгляда снизу, он осторожно продвинулся вперед, не отрывая взгляда от клыка.
Там виднелось дупло. У самого его основания имелась сухая, неглубокая пещерка, а внутри нее были различимы две коленопреклоненные фигуры. Отшельники, погруженные в молитву? Неужели?
И тут оно случилось. Самая ужасная вспышка, какую он только когда-либо видывал, обрушилась на скалу — не мгновенно, не на один только миг. Словно огнеязыкий зверь лизал урча камень, вылизывал его быть может целых полминуты.
Когда Так открыл глаза, он насчитал двадцать пылающих башен.
Один из святых наклонился вперед и сделал какой-то жест. Другой рассмеялся. До расщелины, где лежал Так, донеслись звуки и слова:
— Очи змеи! Теперь я!
— Сколько теперь? — спросил второй, и Так узнал голос Махатмы Сэма.
— Вдвое — или ничего! — прорычал тот и наклонился вперед, затем откинулся назад и сделал тот же жест, что и Сэм чуть ранее.
— Нина из Шринагина! — пропел он и наклонился, повторяя тот же жест.
— Святые семь, — мягко произнес Сэм. Второй взвыл.
Так зажмурился и заткнул уши, предчувствуя, что последует за этим воплем.
И он не ошибся.
Когда ослепительное пламя и оглушительный грохот миновали, он осторожно глянул вниз на феерически освещенную сцену. Считать он не стал. Похоже, что штук сорок огневых единиц маячило теперь там, отбрасывая вокруг жуткие отсветы; их число удвоилось.
Ритуал возобновился. На левой руке Будды сверкало — своим собственным, бледным, чуть зеленоватым светом — железное кольцо.
И опять он услышал слова «Вдвое — или ничего» и опять в ответ раздалось «Святые семь».
На сей раз он решил, что скала расколется под ним. На сей раз он подумал, что пламя выжжет ему ретину сквозь плотно сомкнутые веки. Но он ошибся.
Когда он открыл глаза, взгляду его предстала уже целая армия колеблющихся перунов. Их сияние врезалось ему прямо в мозг, и он, поспешно прикрыв глаза рукой, опустил взгляд.
— Ну, Ралтарики? — спросил Сэм, и светлый изумрудный луч играл на его левой руке.
— Еще раз, Сиддхартха. Вдвое или ничего.
На миг завеса дождя разорвалась, и в ослепительном сиянии огненных призраков Так увидел, что плечи того, кого звали Ралтарики, венчала голова буйвола, и успел заметить у него вторую пару рук.
Так поежился.
Зажмурился, заткнул уши, стиснул зубы и стал ждать.
Ждать пришлось не долго. Кругом грохотало, сверкало, длилось и длилось, пока Так не потерял, наконец, сознание.

Когда он пришел в себя, все кругом было серо, между ним и скалистым щитом оставался только присмиревший, спокойно моросящий дождь. У подножия скалы виднелась только одна фигура, и у нее не было видно ни рогов, ни лишних рук.
Так не двигался. Он ждал.

— Это, — сказал Яма, протягивая ему аэрозоль, — репеллент, он отпугивает демонов. В будущем, когда ты надумаешь забраться подальше от монастыря, обязательно пользуйся им. Я считал, что в округе нет ракшасов, а не то я дал бы его тебе раньше.
Так взял сосуд и положил его перед собой на стол.
Они сидели за легкой трапезой в покоях Ямы, Бог смерти откинулся назад в своем кресле со стаканом вина — вина для Будды — в левой руке и полупустым графином в правой.
— Значит тот, кого зовут Ралтарики, и в самом деле демон? — спросил Так.
— И да, и нет, — отвечал Яма. — Если под «демоном» ты понимаешь злобное, сверхъестественное существо, обладающее огромной силой, ограниченным сроком жизни и способностью временно принимать практически любую форму, тогда ответ будет «нет». Это — общепринятое определение, но в одном пункте оно действительности не соответствует.
— Да? И в каком же это?
— Это не сверхъестественное существо.
— Но все остальное…
— Справедливо.
— Тогда я не вижу никакой разницы, сверхъестественное оно или нет, коли оно злобно, обладает огромной силой и сроком жизни, да и к тому же может менять по собственной воле свой внешний вид.
— Да нет, в этом, видишь ли, кроется большая разница. Разница между непознанным и непознаваемым, между наукой и фантазией — это вопрос самой сути. Четыре полюса компаса — это логика, знание, мудрость и непознанное, оно же неведомое. И некоторые склоняются в этом последнем направлении. Другие же наступают на него. Склониться перед одним — потерять из виду три остальных. Я могу подчиниться непознанному, но непознаваемому — никогда. Человек, склоняющийся в этом последнем направлении, — либо святой, либо дурак. Мне не нужен ни тот, ни другой.
Так пожал плечами и отхлебнул вина.
— Ну а демоны?..
— Познаваемы. Я много лет экспериментировал с ними, и, если ты помнишь, я был одним из четверых, спустившихся в Адский Колодезь, когда Тарака скрылся от Владыки Агни в Паламайдзу. Разве ты не Так от Архивов?
— Я был им.
— Ведь ты же читал тогда записи о первых контактах с ракшасами?
— Я читал о днях обуздания…
— Тогда ты знаешь, что они — исконные обитатели этого мира, что они были здесь еще до появления человека с исчезнувшей Симлы.
— Да.
— Они — порождение скорее энергии, чем материи. Их собственные легенды повествуют, что когда-то у них были тела и жили они в городах. Однако в поисках личного бессмертия вступили они на другой путь, нежели человек. Им удалось отыскать способы увековечивать себя в виде стабильных энергетических полей. И покинули они свои тела, чтобы вечно жить в виде силовых вихрей. Но чистым интеллектом при этом не стали. По-прежнему влачат они на себе всю полноту собственных «я» и, рожденные материей, навсегда подвержены всепожирающей страсти к плоти. Хотя они и способны временно принимать плотское обличье, не могут они вернуть его себе без посторонней помощи. Веками бесцельно блуждали они по всему миру. Потом пришествие Человека нарушило их покой. Чтобы преследовать пришельца, облеклись они в формы его кошмаров. Вот почему нужно было их победить, обуздать и сковать в безднах под Ратнагари. Мы не могли уничтожить их всех. Мы не могли допустить, чтобы продолжали они свои попытки овладеть инкарнационными машинами и людскими телами. Вот почему были они загнаны в ловушку, вот почему заключены в огромные магнитные бутылки.
— Ну а Сэм освободил многих, чтобы они исполняли его волю, — перебил Так.
— Ну да. Он заключил и поддерживал кошмарный пакт, по которому кое-кто из них еще может обитать в этом мире. Среди всех людей они уважают, может быть, лишь одного Сиддхартху. Но есть у них и один общий со всеми людьми порок.
— Какой же?
— Они страстно любят азартные игры… Они готовы играть на что угодно, и игорные долги — единственный для них вопрос чести. Так и должно быть, иначе они не доверяли бы другим игрокам — и лишились бы тем самым своего, быть может, единственного удовольствия. Поскольку огромна была их сила, даже принцы готовы были на игру с ними — в надежде выиграть их услуги. Так были потеряны целые королевства.
— Если ты считаешь, — сказал Так, — что Сэм играл с Ралтарики в одну из древних игр, какими же могли быть ставки?
Яма допил вино, налил еще.
— Сэм глупец. Нет, не то… Он игрок. Это совсем другое. Ракшасы контролируют множество низших энергетических существ. Сэм посредством того кольца, что он нынче носит, управляет теперь целой армией огненных элементалей, выигранных им у Ралтарики. Это смертельно опасные, неразумные создания — и в каждом сила разряда молнии.
Так допил свое вино.
— Но какую ставку мог сделать в этой игре Сэм?
Яма вздохнул.
— Все мои труды, все наши усилия более чем за полвека.
— Ты имеешь в виду — свое тело?
Яма кивнул.
— Человеческое тело — высший стимул, самая заманчивая приманка, какую только можно предложить демону.
— Зачем же Сэму так рисковать?
Яма уставился невидящим взглядом на Така.
— Вероятно, это — единственный для него способ пробудить свою волю к жизни, опять взвалить на себя свой долг, — поставив самого себя на край пропасти, рискуя самим своим существованием при каждом броске кости.
Так подлил себе вина и тут же выпил его.
— Для меня вот это и есть непознаваемое, — сказал он.
Но Яма покачал головой.
— Только непознанное, — поправил он. — Сэм отнюдь не святой и уж конечно же не дурак.
— Хотя почти, — решил Яма и под вечер опрыскал демоническим репеллентом весь монастырь.

На следующий день явился поутру к монастырю маленький человек и уселся перед главным входом, поставив чашу для подаяния у самых своих ног. Одет он был просто, в потертую хламиду из грубой, темной материи, доходившую ему до колен. Левый его глаз прикрывала черная повязка. Длинными темными прядями свисали с черепа остатки волос. Острый нос, маленький подбородок и высоко поставленные плоские уши придавали его лицу сходство с лисьей мордой. Единственный его зеленый глаз, казалось, никогда не моргал, лицо туго обтягивала обветренная кожа.
Просидел он так минут двадцать, пока его не заметил один из послушников Сэма и не сообщил об этом кому-то из темнорясых монахов ордена Ратри. Монах, в свою очередь, разыскал одного из жрецов и передал информацию ему. Жрец, желая произвести на богиню впечатление добродетелями ее последователей, немедленно послал за нищим, накормил его, выдал ему новую одежду и предоставил келью для отдыха, чтобы тот мог оставаться в монастыре, сколько пожелает.
Пищу нищий принял с достоинством брамина, но не стал есть ничего, кроме хлеба и фруктов. Он принял также и темное одеяние ордена Ратри, сбросив свою прокопченную блузу. Затем он осмотрел келью и новый тюфяк, положенный там для него.
— Благодарю тебя, достойный жрец, — произнес он глубоким и гулким голосом, неведомо как умещавшимся в его хрупком теле. — Благодарю тебя и молю, чтобы твоя богиня обратила на тебя свою улыбку за доброту и любезность, явленные от ее имени.
На это улыбнулся и сам жрец, все еще в надежде, что как раз сейчас Ратри пройдет через зал и оценит доброту и любезность, явленные им от ее имени. Но она не прошла. На самом деле мало кому из ее ордена удавалось увидеть ее, даже по ночам, когда она преисполнялась силы и проходила среди них: ведь только шафраннорясые ожидали пробуждения Сэма и доподлинно знали, кто он такой. Обычно она проходила по монастырю, пока ее послушники были погружены в молитву, или же уже после того, как они расходились по своим кельям. Днем она обычно спала; видели они ее всегда с прикрытым лицом и закутанной в просторную рясу; пожелания свои и приказы она передавала через Гандхиджи, главу ордена, ему в этом цикле уже исполнилось девяносто три года, и был он почти слеп.
Ее монахи, как и монахи в шафрановых рясах, любопытствовали о ее внешности и стремились добиться от нее благосклонности. Считалось, что благословение богини обеспечит следующую инкарнацию в брамина. Не стремился к этому один Гандхиджи, ибо принял он путь подлинной смерти.
Так как она не появилась в зале, жрец продолжил беседу.
— Меня зовут Баларма, — заявил он. — Могу ли я узнать твое имя, достопочтенный господин, и, может быть, твою цель?
— Меня зовут Арам, — сказал нищий, — и я принял обет десятилетней нищеты и семилетнего молчания. К счастью, семь лет уже минуло, и я могу сейчас поблагодарить своих благодетелей и ответить на их расспросы. Я направляюсь в горы, чтобы разыскать там подходящую пещеру, в которой мог бы предаться медитациям и молитве. Я, пожалуй, воспользовался бы на несколько дней вашим гостеприимством, перед тем как возобновить свое путешествие.
— В самом деле, — сказал Баларма, — нам будет оказана честь, если святой подвижник сочтет подобающим почтить наш монастырь своим присутствием. Желанным гостем ты будешь для нас. Если тебе понадобится что-либо для твоего долгого пути и мы будем способны тебе в этом помочь, прошу, скажи нам об этом.
Арам уставился на него своим немигающим зеленым глазом и промолвил:
— Монах, который первым меня приметил, носил не темную рясу вашего ордена, — и он дотронулся до темного одеяния. — Мне показалось, что мой несчастный глаз уловил какой-то другой цвет.
— Да, — ответствовал Баларма, — ибо послушники Будды обрели у нас приют — недолго отдыхая здесь, в нашем монастыре.
— Это воистину интересно, — кивнул Арам, — ибо хотелось бы мне поговорить с ними и узнать при случае побольше об их Пути.
— Коли ты останешься на время здесь, тебе предоставится много таких возможностей.
— Тогда я так и поступлю. А долго ли будут они здесь?
— Сие мне неведомо.
Арам кивнул.
— Когда смогу я поговорить с ними?
— Сегодня вечером, в тот час, когда все монахи собираются вместе и беседуют на любые темы, — все, кроме принявших обет безмолвия.
— Ну а до тех пор я посвящу свое время молитве, — сказал Арам. — Благодарю тебя.
Каждый слегка поклонился, и Арам вошел в свою келью.

В тот вечер Арам был среди монахов в час общения. В это время члены обоих орденов встречались друг с другом и пускались в богоугодные беседы. Сэм там не присутствовал, не было и Така, ну а Яма и вовсе здесь не появлялся.
Арам уселся за длинный стол в рефектории напротив нескольких буддистских монахов. Некоторое время он поговорил с ними, обсуждая доктрину и практику, касту и вероучение, погоду и текущие дела.
— Кажется странным, — сказал он чуть погодя, — что ваш орден проник так далеко на юг и на запад.
— Мы — странствующий орден, — откликнулся монах, к которому он обратился. — Мы следуем ветру. Мы следуем своему сердцу.
— В земли, где проржавела почва, в сезон гроз? Может, где-то здесь имело место какое-то откровение, которое могло бы расширить мои представления о мире, узнай я о нем?
— Все мироздание — сплошное откровение, — сказал монах. — Все меняется — и в то же время остается. День следует за ночью… каждый день — иной, но все же — это день. Почти все в мире — иллюзия, однако формы этой иллюзии следуют образцам, составляющим часть божественной реальности.
— Да-да, — вмешался Арам. — В путях иллюзии и реальности я многоопытен, но спрашивал-то я о том, не появлялось ли в округе новых учителей, не возвращался ли кто из старых или, быть может, имела место божественная манифестация, которая могла бы помочь пробуждению моей души.
С этими словами нищий смахнул со стола красного, размером с ноготь большого пальца жука, который ползал рядом с ним, и занес над ним сандалию, чтобы его раздавить.
— Молю, брат, не причиняй ему вреда, — вмешался монах.
— Но их всюду множество, а Властелины Кармы утверждают, что, во-первых, человек не может вернуться в мир насекомым, а во-вторых, убийство насекомого не отягчает личной кармы.
— Тем не менее, — объяснил монах, — поскольку вся жизнь едина, в этом монастыре принято следовать доктрине ахимсы и воздерживаться от прерывания любого ее проявления.
— Но ведь, — возразил Арам, — Патанджали утверждает, что правит намерение, а не деяние. Следовательно, если я убил скорее с любовью, чем с ненавистью, то я словно бы и не убивал. Признаю, что в данном случае все не так и, без сомнения, налицо злой умысел; стало быть, груз вины падет на меня, убью я или нет, — из-за наличия намерения. Итак, я мог бы раздавить его и не стать ничуть хуже — в соответствии с принципом ахимсы. Но поскольку я здесь гость, я конечно же уважу местные обычаи и не совершу подобного поступка.
И он отодвинул от жука свою ногу: тот не сдвинулся с места, лишь чуть пошевеливая красными своими усиками.
— Воистину, вот настоящий ученый, — сказал монах ордена Ратри.
Арам улыбнулся.
— Благодарю тебя, но ты неправ, — заявил он. — Я лишь смиренный искатель истины, и при случае мне, бывало, выпадала удача прислушиваться к умным речам. Если бы мне везло так и в дальнейшем! Если бы неподалеку оказался какой-нибудь замечательный учитель или ученый, по раскаленным углям пошел бы я к нему, чтобы сесть у его ног и выслушать его слова или последовать его примеру. Если…
И он вдруг прервался, ибо все вокруг уставились на дверь у него за спиной. Не оглядываясь, он молниеносно раздавил жука, что замер около его руки. Две крохотные проволочки проткнули сломанный хитин его спинки, наружу проступила грань крошечного кристаллика.
Тогда Арам обернулся, и его зеленый глаз, скользнув вдоль рядов сидевших между ним и дверью монахов, уставился прямо на Яму; тот был облачен во все алое — галифе, сапоги, рубаха, кушак, плащ и перчатки; голову венчал кроваво-красный тюрбан.
— «Если»? — сказал Яма. — Ты сказал «если»? Если бы какому-либо мудрецу или же божественной аватаре случилось оказаться поблизости, ты бы хотел с ним познакомиться? Так ли ты сказал, чужак?
Нищий поднялся из-за стола и поклонился.
— Я — Арам, — заявил он, — странник и спутник — каждому, кто ищет просветления.
Яма не поклонился в ответ.
— Зачем же ты перевернул собственное имя, Владыка Иллюзий, когда лучше любого герольда оповещают о тебе твои слова и деяния?
Нищий пожал плечами.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Но губы его опять искривила усмешка.
— Я тот, кто домогается Пути и Права, — добавил он.
— Мне в это трудно поверить, ведь на моей памяти ты предаешь уже тысячи лет.
— Ты говоришь об отпущенных богам сроках.
— Увы, ты прав. Ты грубо ошибся, Мара.
— В чем же?
— Тебе кажется, что дозволено будет тебе уйти отсюда живым.
— Ну конечно, я предвижу, что так оно и будет.
— Не учитывая многочисленные несчастные случаи, которые могут обрушиться в этом диком краю на одинокого путника.
— Уже много лет путешествую я в одиночку. И несчастные случаи всегда были уделом других.
— Ты, наверное, считаешь, что даже если тело твое будет здесь уничтожено, твой атман перенесется прочь, в где-то заранее заготовленное другое тело. Уверен, кто-нибудь уже разобрался в моих заметках, и этот фокус стал для вас возможным.
Брови нищего чуть нахмурились и сдвинулись на долю дюйма теснее и ниже.
— Тебе невдомек, что сокрытые в этом здании силы делают такой перенос невозможным.
Нищий вышел на середину комнаты.
— Яма, — воззвал он, — ты безумец, коли собираешься сравнивать свои ничтожные после падения силы с мощью Сновидца.
— Может и так, Повелитель Мара, — ответил Яма, — но слишком уж долго я дожидался этой возможности, чтобы откладывать ее на потом. Помнишь мое обещание в Дезирате? Если ты хочешь продлить цепь своих перерождений, у тебя нет другого выхода, тебе придется пройти через эту, единственную здесь дверь, которую я преграждаю. Ничто за пределами этой комнаты не в силах тебе ныне помочь.
И тогда Мара поднял вверх руки, и родилось пламя.
Все пылало. Языки пламени жадно лизали каменные стены, деревянные столы, рясы монахов. Волны дыма пробегали по комнате. Яма стоял в центре пожарища и не шевелился.
— Неужели ты не способен на большее? — спросил он. — Твое пламя повсюду, но ничто не сгорает.
Мара хлопнул в ладоши, и пламя исчезло.
Вместо него возник гигантский коброид. Его голова раскачивалась вдвое выше самого рослого из монахов, серебристый капюшон раздувался; изогнувшись в виде огромного S, он готовился к смертельному выпаду.
Яма не обратил на него никакого внимания, его сумрачный взгляд, зондируя, словно жало ядовитого насекомого, буравил единственный глаз Мары.
Коброид поблек и рассеялся, так и не завершив своего броска. Яма шагнул вперед.
Мара отступил на шаг.
Они замерли так, и сердца их бились — раз, другой, третий, — прежде чем Яма сделал еще два шага вперед, и Мара опять отступил. На лбу у обоих сверкали капельки пота.
Нищий явно подрос, волосы его стали заметно гуще; тело окрепло, а плечи раздались вширь. Движения его обрели некую грацию, которой ранее конечно же не было и в помине.
Он отступил еще на шаг.
— Да, Мара, перед тобой бог смерти, — процедил Яма сквозь крепко сжатые зубы. — Павший я или нет, в глазах моих — реальная смерть. И тебе придется встретить мой взгляд. За спиной у тебя стена, и дальше пятиться будет некуда. Смотри, силы уже начинают покидать твои члены. Холодеют твои руки и ноги.
Зарычав, Мара оскалился. Загривок его толщиной поспорил бы с бычьим. Бицепсы напоминали бедра взрослого мужчины. Грудь — как наполненная силой бочка, ноги попирали пол, словно стволы платанов в лесу.
— Холодеют? — переспросил он, вытягивая вперед руки. — Этими руками, Яма, я могу переломить пополам гиганта. Ты же всего-навсего изношенный бог падали, не так ли? Твой сердитый взгляд исподлобья способен исторгнуть душу у старца или калеки. Ты можешь заморозить глазами бессловесных животных или людишек низших каст. Я настолько же выше тебя, насколько звезды в небе выше океанских бездн.
Руки Ямы в алых перчатках, словно две кобры, обрушились ему на шею.
— Так отведай же той силы, над которой ты насмехаешься, Сновидец. С виду ты переполнен силой. Так используй же ее! Победи меня не словами!
Руки Ямы начали сжиматься у него на горле, и лицо Мары, его щеки и лоб зацвели алыми пятнами. Глаз, казалось, вот-вот выкатится из своей орбиты, его зеленый лучик судорожно обшаривал окоем в поисках спасения.
Мара упал на колени.
— Остановись, Бог Яма! — с трудом выдохнул он. — Не убьешь же ты себя?
Он менялся. Черты его лица заколебались и потекли, будто он лежал под покровом бегущих вод.
Яма посмотрел вниз на свое собственное лицо и увидел, как его руки вцепились ему в запястья.
— Вместе с тем, как покидает тебя жизнь, Мара, растет твое отчаяние. Не настолько уж Яма ребенок, чтобы побояться разбить зеркало, которым ты стал. Пробуй, что у тебя там еще осталось, или умри как человек, все равно именно это и ждет тебя в конце.
Но еще раз заструилась над Марой вода, и еще раз изменился он.
И на сей раз заколебался Яма, прервался вдруг его напор.
По его алым перчаткам разметались ее бронзовые кудри. Бледно-серые глаза жалобно молили его. На шее у нее висело ожерелье из выточенных из слоновой кости черепов, своей мертвенной бледностью они почти не отличались от ее плоти. Сари ее было цвета крови. Руки почти ласкали его запястья.
— Богиня! — шепнул он.
— Ты же не убьешь Кали?.. Дургу?.. — едва выдавила она в удушьи.
— Опять не то, Мара, — прошептал он. — Разве ты не знал, что каждый убивает то, что любил? — И руки его сомкнулись, и раздался хруст ломаемых костей.
— Десятикратно будешь ты осужден, — сказал Яма, зажмурив глаза. — Не будет тебе возрождения.
И он разжал руки.
Высокий, благородного сложения человек распростерся на полу у его ног, склонив голову на правое плечо.
Глаз его навсегда сомкнулся.
Яма перевернул ногой лежащее тело.
— Возведите погребальный костер, — сказал он монахам, не поворачиваясь к ним, — и сожгите тело. Не опускайте ни одного ритуала. Сегодня умер один из величайших.
И тогда отвел он глаза от деяния рук своих, резко повернулся и вышел из комнаты.

Тем вечером молнии разбежались по небосводу и дождь, как картечь, барабанил с Небес.
Вчетвером сидели они в комнате на самом верху башни, венчавшей собою северо-западную оконечность монастыря.
Яма расхаживал взад и вперед, останавливаясь всякий раз у окна.
Остальные сидели, смотрели на него и слушали.
— Они подозревают, — говорил он им, — но не знают. Они не посмеют опустошить монастырь бога, одного из своих, чтобы не обнаружить перед людьми раскол в своих рядах, — по крайней мере, пока не будут вполне уверены. А уверены они не были, вот они и начали расследование. Это означает, что у нас еще есть время.
Они кивнули.
— Некоему брамину, отказавшемуся от мира в поисках своей души, случилось проходить мимо, и — увы, печальное событие, — он умер здесь подлинной смертью. Тело его было сожжено, прах развеян над рекой, что впадает в океан. Вот как все было… Ну а странствующие монахи Просветленного как раз гостили здесь в это время. А вскоре отправились дальше. Кто знает, куда лежал их путь?
Так постарался принять как можно более вертикальное положение.
— Божественный Яма, — сказал он, — это, конечно, сгодится — на неделю, месяц, может быть, даже больше, но история эта пойдет прахом, как только первый из присутствующих в монастыре попадет в Палаты Кармы, подвергнется суду ее Хозяев. И как раз в подобных обстоятельствах кто-то из них может очень скоро попасть туда. Что тогда?
Яма аккуратно скручивал сигарету.
— Нужно все устроить так, чтобы моя версия стала реальностью.
— Как это может быть? Когда человеческий мозг подвергается кармическому проигрыванию, все записанное в нем, все события, свидетелем которых был он в своем последнем жизненном цикле, предстают читающему механизму его судьи столь же внятными, как и записи на свитке.
— Да, это так, — признал Яма. — А ты, Так от Архивов, никогда не слышал о палимпсестах? О свитках, которые были использованы, потом подчищены, стерты — и использованы заново?
— Конечно слышал, но ведь разум — это не свиток.
— Неужели? — усмехнулся Яма. — Хорошо, но эту метафору употребил ты, а не я. Ну а все же, что такое истина? Истина — дело твоих рук.
Он закурил.
— Эти монахи присутствовали при странном и страшном событии, — продолжал он. — Они видели, как я принял свой Облик и обрел Атрибут. Они видели, как то же самое сделал и Мара — здесь, в этом монастыре, где мы вдохнули новую жизнь в принцип ахимсы. Они, конечно, знают, что боги способны совершать подобные поступки, не отягчая своей кармы, но шок был тем не менее силен, а впечатление живо. А ведь еще предстоит и окончательное сожжение. К моменту этого сожжения та легенда, которую я только что вам изложил, должна стать в их умах истиной.
— Как? — спросила Ратри.
— Этой же ночью, сей же час, — сказал Яма, — пока образ события пламенеет внутри их сознания, а мысли их в смятении, будет выкована и водружена на место новая истина… Сэм, ты отдыхал достаточно долго. Пора уже браться за дело и тебе. Ты должен прочесть им проповедь. Ты должен воззвать к тем благородным чувствам и тем высшим духовным качествам в них, которые превращают людей в благодарное поле для божественного вмешательства. Мы с Ратри объединим наши усилия, и для них родится новая истина.
Сэм изменился в лице и потупил глаза.
— Не знаю, смогу ли я это сделать. Все это было так давно…
— Однажды Будда — Будда навсегда. Стряхни пыль с каких-нибудь старых притч. У тебя есть минут пятнадцать.
Сэм протянул руку.
— Дай-ка мне табаку и листок бумаги.
Он принял все это, свернул сигарету.
— Огонек?.. — Спасибо. Глубоко затянулся, закашлялся.
— Я устал им лгать, — промолвил он наконец. — А это, как я понимаю, и есть настоящая ложь.
— Лгать? — переспросил Яма. — Кто предлагает тебе лгать? Процитируй им Нагорную проповедь, если хочешь. Или что-нибудь из Пополь-Вуха… Из Илиады… Мне все равно, что ты там наговоришь. Просто немножко встряхни их, немножко утешь. Больше я ни о чем не прошу.
— Ну и что тогда?
— Что? Тогда я начну спасать их — и нас!
Сэм медленно кивнул.
— Когда ты все это так преподносишь… что касается подобных тем, то я еще не вполне в форме. Ладно, я подберу пару истин и подброшу немножко набожности — но дай мне минут двадцать.
— По рукам, двадцать минут. А потом сразу пакуемся. Завтра мы отправляемся в Хайпур.
— Так скоро? — спросил Так.
Яма качнул головой.
— Так поздно, — сказал он.

Монахи сидели рядами на полу рефектория. Столы сдвинули к стене. Насекомые куда-то подевались. Снаружи, не переставая, моросил дождь.
Махатма Сэм, Просветленный, вошел в залу и уселся перед ними.
Вошла, как всегда под вуалью, одетая буддистской послушницей Ратри.
Яма и Ратри отошли в глубь комнаты и тоже уселись на пол. Так тоже был где-то рядом.
Сэм несколько минут сидел, не открывая глаз, затем негромко произнес:
— У меня много имен, но они сейчас не имеют значения.
Он чуть приоткрыл глаза, но это было единственное его движение. Ни на кого конкретно он не смотрел.
— Имена не важны, — сказал он. — Говорить — это называть имена, но не в этом важность. Однажды случается нечто, чего до той поры никогда не случалось. Глядя на это, человек созерцает реальность. Он не может поведать другим, что же он видел, Но другие хотят это узнать, и вот они вопрошают его; они говорят: «На что оно похоже — то, что ты видел?» И он пытается рассказать им. Быть может, он видел самый первый в мире огонь. Он говорит им: «Он красен, как мак, но пляшут в нем и иные цвета. У него нет формы, как у воды; он текуч. Он теплый, как летнее солнце, даже теплее. Он существует какое-то время на куске дерева — и дерево исчезает, будто съеденное, остается лишь что-то черное, сыпучее, как песок. И он исчезает вместе с деревом». И вот слушатели вынуждены думать, что реальность эта схожа с маком, с водой, с солнцем, с тем, что ест и испражняется. Они думают, что она, эта реальность, схожа со всем, чему она подобна по словам познавшего ее.
Но вот огонь снова и снова появляется в этом мире. Все новые и новые люди видят его. И спустя какое-то время огонь становится уже так привычен, как трава, облака, как воздух, которым они дышат. И они видят, что хотя и похож он на мак, это не мак, хотя и похож на воду, не вода, хотя похож на солнце, но не солнце, хотя и похож на того, кто ест и испражняется, все же это не тот, кто ест и испражняется, но нечто отличное от каждого из этих предметов или ото всех их разом. Так что смотрят они на эту новую суть и изобретают новое слово, чтобы назвать ее. Они зовут ее «огонь».
— Если же случится им вдруг встретить человека, который еще не видел огня, и они скажут ему о нем, не поймет он, что же они имеют в виду. И опять им, в свою очередь, придется говорить ему, на что похож огонь. Но при этом они знают по собственному опыту, что говорят они ему не истину, а только часть истины. Они знают, что человек этот никогда не познает с их слов реальность, хотя и могут они использовать все слова на свете. Он должен взглянуть на огонь, ощутить его запах, согреть у него руки, всмотреться в его сердце — или остаться навеки неведающим. Не важен, стало быть, «огонь», не важна «земля», «воздух», «вода», не важно «я». Ничто не важно. Но забывает человек реальность и помнит слова. Чем больше слов он помнит, тем умнее считают его окружающие. Он взирает, как в мире происходят великие изменения, но видит он их совсем не так, как виделись они, когда человек посмотрел на реальность впервые. На язык к нему приходят имена, и он улыбается, пробуя их на вкус, он думает, что именуя, он познает. Но еще происходит никогда доселе не бывавшее. Это все еще чудо. Великий пылающий цветок распускается, переливаясь, на кромке мира, оставляя по себе пепел мира и не будучи ни в чем из перечисленного мною — и в то же время являясь всем; это и есть реальность — Безымянное.
— И вот я требую от вас — забудьте имена, что вы носите, забудьте слова, что я говорю, как только они произнесены. Взыскуйте лучше Безымянное внутри самих себя, Безымянное, которое поднимается, когда я обращаюсь к нему. Оно внимает не моим словам, а реальности внутри меня, частью которой оно является. Это атман, и слышит он не мои слова, но меня. Все остальное не реально. Определить — это утратить. Сущность всех вещей — Безымянное. Безымянное непознаваемо, оно всесильнее даже Брахмы. Вещи преходящи, сущность неизменна. И восседаете вы, стало быть, среди грезы.
— Сущность грезит грезой формы. Формы проходят, но сущность остается, грезя новой грезой. Человек именует эти грезы и думает, что ухватил самую суть, сущность, не ведая, что взывает к нереальному. Эти камни, эти стены, эти тела, которые, как вы видите, сидят вокруг вас, — это маки, это вода, это солнце. Это — грезы Безымянного. Это, если угодно, огонь.
— Иногда может явиться сновидец, которому ведомо, что он грезит. Он может обуздать что-либо из плоти грезы, подчинить ее своей воле — или же может пробудиться к более глубокому самосознанию, Если он выберет путь самопознания, велика будет его слава и на все века просияет звезда его. Если же выберет он вместо этого путь тантры, не забывая ни сансары, ни нирваны, охватывая весь мир и продолжая жить в нем, то могущественным станет он среди сновидцев. Обратиться его могущество может и к добру, и ко злу, как мы увидим, — хотя сами эти слова, и они тоже, бессмысленны вне именований сансары.
— Пребывать в ложе сансары, однако, означает подвергаться воздействию тех, кто могуществен среди сновидцев. Коли они могущественны к добру, это золотое время. Коли ко злу — время мрака. Греза может обернуться кошмаром.
— Писание гласит, что жизнь — это претерпевание. Да, это так, говорят мудрецы, ибо человек, чтобы достичь просветления, должен преизбыть круг своей Кармы. Поэтому-то, говорят мудрецы, какая выгода человеку бороться внутри грезы против того, что есть его жребий, путь, которому он должен следовать, чтобы достичь освобождения? В свете вечных ценностей, говорят мудрецы, страдание — как бы ничто; в терминах сансары, говорят мудрецы, оно ведет к добру. Какие же оправдания есть тогда у человека, чтобы бороться против тех, кто могуществен ко злу?
Он на мгновение замолк, приподнял голову.
— Сегодня ночью среди вас прошел Владыка Иллюзий — Мара, могущественный среди сновидцев, могущественный ко злу. И натолкнулся он на другого, на того, кто умеет работать с плотью снов на иной лад. Он встретил Дхарму, способного извергнуть сновидца из его сна. Они боролись, и Великого Мары больше нет. Почему боролись они, бог смерти с иллюзионистом? Вы скажете, неисповедимы пути их, неисповедимы пути господни. Это не ответ.
— Ответ, оправдание — одно и то же и для людей, и для богов. Добро или зло, говорят мудрецы, какая разница, ведь оба они принадлежат сансаре. Согласитесь, но учтите и то, о чем мудрецы не говорят. Оправдание это — «красота», то есть слово, — но загляните под это слово и узрите Путь Безымянного. А каков путь Безымянного? Это Путь Грезы. А почему Безымянное грезит? Неведомо это никому, кто пребывает в сансаре. Так что лучше спросите, о чем же грезит Безымянное?
— Безымянное, частью коего все мы являемся, грезит о форме, провидит форму. А каково же высшее свойство, коим форма способна обладать, высший ее атрибут? Это красота. И Безымянное, стало быть, художник. И проблема тем самым не в добре или зле, но в эстетике. Бороться против тех, кто могущественны среди сновидцев и могущественны ко злу, то есть против уродства, — это не бороться за то, что, как учили нас мудрецы, лишено смысла на языке сансары или нирваны, это, скорее, бороться за симметрическое сновидение грезы на языке ритма и пункта, равновесия и контраста, каковые наполняют ее красотой. Об этом мудрецы ничего не говорят. Истина эта столь проста, что они, должно быть, проглядели ее. Вот почему обязывает меня эстетика данного момента обратить на это ваше внимание. Только волей Безымянного и порождается борьба против сновидцев, грезящих об уродливом, будь то боги или люди. Эта борьба также чревата страданием, и, следовательно, бремя Кармы будет ею облегчено, так же, как и претерпеванием уродства, но это страдание продуктивно в высшем смысле — в свете вечных ценностей, о которых так часто говорят мудрецы.
— Истинно, говорю вам, эстетика того, чему были вы сегодня свидетелями, — самой высшей пробы. Вы можете, однако, спросить меня: «Как же мне узнать, что красиво, а что уродливо, чтобы действовать, исходя из этого?» На этот вопрос, говорю я вам, ответить себе должны вы сами. Чтобы сделать это, прежде всего забудьте все, что я сказал, ибо я не сказал ничего. Покойтесь с миром в Безымянном.
Он поднял правую руку и склонил голову.
Встал Яма, встала Ратри, на одном из столов появился Так.
Они все вместе вышли из залы, будучи уверены, что на сей раз махинации Кармы разрушены.

Они шли сквозь пьянящее утреннее сиянье, под Мостом Богов. Высокие папоротники, все еще усыпанные жемчужинами ночного дождя, блестели с обеих сторон от тропы. Прозрачный пар, поднимавшийся от земли, слегка рябил контуры далеких горных вершин и верхушки деревьев. День выдался безоблачным. Свежий утренний ветерок еще навевал остатки ночной прохлады. Щелканье, жужжанье, щебет наполнявшей джунгли жизни сопровождали неспешную поступь монахов. Покинутый ими монастырь едва можно было различить над верхушками деревьев; высоко в воздухе над ним дым курсивом расписывался на небесах.
Прислужники Ратри несли ее носилки посреди группы монахов, слуг и горстки ее вооруженных телохранителей. Сэм и Яма шли в головной группе. Над ними бесшумно и незаметно прокладывал свой путь среди ветвей и листьев Так.
— Костер все еще пылает, — сказал Яма.
— Да.
— Они сжигают странника, которого, когда он остановился у них в монастыре, сразил сердечный приступ.
— Так оно и есть.
— Экспромтом ты произнес весьма впечатляющую проповедь.
— Спасибо.
— Ты и в самом деле веришь в то, что проповедовал?
Сэм рассмеялся.
— Я очень легковерен, когда речь идет о моих собственных словах. Я верю всему, что говорю, хотя и знаю, что я лжец.
Яма фыркнул.
— Жезл Тримурти все еще падает на спины людей. Ниррити шевелится в своем мрачном логове, тревожит южные морские пути. Не собираешься ли ты провести еще одну жизнь, предаваясь метафизике, — чтобы найти новое оправдание для противодействия своим врагам? Твоя речь прошлой ночью прозвучала так, будто ты опять принялся рассматривать «почему» вместо «как».
— Нет, — сказал Сэм. — Я просто хотел испробовать на них другие доводы. Трудно поднять на восстание тех, для кого все на свете — добро. В мозгу у них нет места для зла, несмотря на то, что они постоянно его претерпевают. Взгляды на жизнь у вздернутого на дыбу раба, который знает, что родится опять, может быть, даже — если он страдает добровольно, — жирным торговцем, совсем не те, что у человека, перед которым всего одна жизнь. Он может снести все что угодно, ибо знает, что чем больше настрадается здесь, тем больше будет будущее удовольствие. Если подобному человеку не выбрать веру в добро или зло, быть может, красоту и уродство можно заставить послужить ему вместо них. Нужно изменить одни лишь имена.
— И это, значит, новая, официальная линия партии? — спросил Яма.
— Ну да, — сказал Сэм.
Рука Ямы нырнула в неведомую складку одеяния и тут же вынырнула обратно с кинжалом, который он приветственным жестом вскинул кверху.
— Да здравствует красота! — провозгласил он. — Да сгинет уродство!
На джунгли накатилась волна тишины.
Яма, быстро спрятав кинжал, взмахнул рукой.
— Стой! — закричал он.
Щурясь от солнца, он глядел вверх и куда-то направо.
— Прочь с тропы! В кусты! — скомандовал он. Все пришло в движение. Облаченные в шафран фигуры хлынули с тропы. Среди деревьев очутились и носилки Ратри. Сама она стояла рядом с Ямой.
— Что такое? — спросила она.
— Слушай!
И тут-то оно и объявилось, низвергшись с небес на чудовищной звуковой волне. Сверкнуло над пиками гор, наискось перечеркнуло небо над монастырем, стерев дым с лица небес. Громовые раскаты протрубили его приход, и воздух дрожал, когда оно прорезало свой путь сквозь ветер и свет.
Был это составленных из двух перекрученных восьмерками петель крест святого Антония, и за ним тянулся хвост пламени.
— Разрушитель вышел на тропу охоты, — сказал Яма.
— Громовая колесница! — вскричал один из воинов, делая рукой какой-то знак.
— Шива, — сказал монах с расширившимися от ужаса глазами. — Разрушитель.
— Если бы я вовремя сообразил, насколько здорово ее сработал, — прошептал Яма, — я мог бы сделать так, чтобы дни ее были сочтены. Время от времени я начинаю раскаиваться в своем гении.
Она пронеслась под мостом богов, развернулась над джунглями и умчалась к югу. Грохот постепенно затих, опять стало тихо.
Защебетала какая-то пичуга, ей ответила другая. И вновь лес наполнился звуками жизни, путники вернулись на тропу.
— Он вернется, — сказал Яма, и так оно и было.

Еще дважды в этот день приходилось им сворачивать с тропы, когда над головами у них проносилась громовая колесница. В последний раз она покружила над монастырем, наблюдая, должно быть, как проходят погребальные обряды. Затем нырнула за горы и исчезла.
В эту ночь они заночевали под открытым небом, и то же повторилось днем позже.
На третий день они вышли к реке Диве неподалеку от маленького портового городка Куны. Здесь появилась, наконец, возможность воспользоваться нужным им транспортом; в тот же вечер они пустились в путь на барке, направляясь к югу, где Дива сливается с полноводной Ведрой, и далее, чтобы добраться наконец до пристаней Хайпура.
Сэм вслушивался в речные звуки. Он стоял на темной палубе, и руки его спокойно лежали на перилах. Он вглядывался в глубины вод, где вставали и падали светлые небеса, звезды тянулись друг к другу. Вот тогда ночь и обратилась к нему голосом Ратри:
— Ты проходил этим путем раньше, Татхагата.
— Много раз, — ответил он.
— Чудна Дива при тихой погоде, когда рябит и играет она под звездами.
— Воистину.
— Мы направляемся в Хайпур, во дворец Камы. Что ты будешь делать, когда мы доберемся?
— Некоторое время я потрачу на медитацию, богиня.
— О чем будешь ты медитировать?
— О своих прежних жизнях и ошибках, которые содержала каждая из них. Я должен пересмотреть и свою собственную тактику, и тактику врагов.
— Яма считает, что Золотое Облако тебя изменило.
— Очень может быть.
— Он считает, что оно смягчило тебя и ослабило. Ты всегда изображал из себя мистика, но теперь он думает, что ты и в самом деле им стал — на погибель себе и нам.
Он тряхнул головой, повернулся, но не увидел ее. То ли стояла она там невидимой, то ли отступила прочь. Он заговорил негромко, ровным голосом.
— Я сорву с небес эти звезды, — заявил он, — и швырну их в лицо богам, если это будет необходимо. Я буду богохульствовать по всей земле, в каждом Храме. Я буду вылавливать жизни, как рыбак ловит рыбу, — даже сетью, — если это будет необходимо. Я опять взойду в Небесный Град, пусть даже каждая ступень станет пламенем или обнаженным мечом, а путь будут стеречь тигры. Однажды боги глянут с Небес и увидят меня на лестнице, несущим дар, которого они больше всего боятся. И в этот день начнется новая Юга.
— Но сначала я должен какое-то время помедитировать, — закончил он.
Он отвернулся и опять уставился на катящиеся мимо воды.
Падающая звезда прожигала себе путь по небосводу. Корабль продолжал свой путь. Вокруг дышала ночь.
Сэм смотрел вперед, вспоминая.

II

Однажды какой-то второстепенный раджа какого-то заштатного княжества явился со своей свитой в Махаратху, город, прозывавшийся Вратами Юга и Рассветной Столицей, чтобы приобрести себе новое тело. Было это в те времена, когда нить судьбы можно было еще извлечь из сточной канавы, когда боги не придерживались столь строго всех формальностей, обузданы были демоны, а Небесный Град еще изредка доступен человеку. Вот рассказ о том, как правитель этот столкнулся в Храме с обрядовым одноруким пандитом и навлек на себя своей самонадеянностью немилость Небес…

Немногие возрождаются снова среди людей,
больше тех, кто рождаются снова где-то еще.
Ангуттара-никая (I, 35)

День уже перевалил за середину, когда в рассветную столицу по широкой улице Сурьи въезжал князь. Свита из сотни всадников теснилась за его белой кобылой, по левую руку от него скакал советник Стрейк, сабля покоилась в ножнах, на спинах вьючных лошадей покачивались тюки с его богатствами.
Зной обрушивался на тюрбаны, стекал по телам воинов на землю и вновь отражался от нее.
Навстречу им медленно ползла повозка, возница ее покосился на стяг, который нес старший в свите; куртизанка глядела на улицу, облокотясь о резную дверь своего павильона; свора дворняг захлебывалась от лая, стараясь не попасть под копыта лошадей.
Князь был высок ростом. Его усы цветом напоминали дым. Темные, как кофе, руки бороздили набухшие вены. Но держался он еще очень прямо, а ясные, завораживающие глаза его походили на глаза древней птицы.
Поглазеть, как проходит дружина, стеклось немало зевак. Лошадьми пользовались только те, кто мог их приобрести, а немногим было по средствам позволить себе подобную роскошь. Обычным средством передвижения были ящеры — чешуйчатые твари со змеиной головой, снабженной многочисленными зубами; происхождение их было темно, жизнь — недолга, характер скверен; но лошади по каким-то причинам поколение за поколением становились все более бесплодными.
И князь въезжал в рассветную столицу, и глазел на это всяк, кто хотел.
Они свернули с улицы Солнца в более узкий проулок. Они проезжали мимо низеньких лавчонок и роскошных палат процветающих торговцев, мимо банков и Храмов, таверн и борделей. Они ехали мимо, пока впереди не показались деловые кварталы, здесь, на их границе, размещался гостиный двор Хауканы, Лучшего Среди Хозяев. У ворот они придержали лошадей, ибо сам Хаукана вышел навстречу — в простой одежде, дородный по последней моде и улыбающийся, — готовый лично ввести белую кобылу князя за ограду своего заведения.
— Добро пожаловать, Князь Сиддхартха! — возгласил он громким голосом, так что из зевак лишь глухой мог не узнать, что за гостя он приветствует. — Милости прошу в сей соловьиный край, в благоуханные сады и мраморные залы скромного сего заведения! Добро пожаловать и всадникам, что сопровождают тебя в столь замечательном путешествии, а сейчас, вне всякого сомнения, не менее твоего жаждут изысканного отдыха и достойного досуга. Внутри ты найдешь все, чего только ни пожелаешь, как ты, надеюсь, неоднократно имел возможность убедиться в прошлом, когда обитал в залах этих в компании других высокородных гостей и знатных посетителей, увы, слишком многочисленных, чтобы упомянуть их всех, среди коих…
— И тебе день добрый, Хаукана! — воскликнул князь, ибо день выдался жарким, а речи хозяев постоялых дворов, совсем как реки, всегда грозят течь бесконечно. — Поспешим же внутрь этих стен, где среди других достоинств, слишком многочисленных, чтобы упомянуть их все, наверняка значится и прохлада.
Хаукана кратко кивнул и, взяв кобылу под уздцы, повел ее через ворота во двор; там он придержал стремя, чтобы князь спешился, затем препоручил лошадей заботам своих конюших и послал мальчугана подмести улицу перед воротами.
Мужчин тут же проводили в мраморный банный зал, где к превеликому их удовольствию слуги окатили им плечи прозрачной и прохладной водой. Затем, чуть подразнив по обычаю касты воинов друг друга, надели люди князя свежие одежды и отправились в обеденный зал.
Трапеза длилась всю оставшуюся часть дня, пока воины наконец не потеряли счет сменам блюд. По правую руку от князя, сидевшего во главе длинного, низкого стола, уставленного яствами, три танцовщицы ткали замысловатую пряжу танца, сопровождая свои движения щелчками кастаньет и предписываемой каноном мимикой; скрытые за занавесом четыре музыканта аккомпанировали их движениям соответствующей этому часу музыкой. Стол был устлан богато расшитым гобеленом, сверкавшим яркими цветами: синим, коричневым, желтым, красным, зеленым; выткана на нем была череда батальных и охотничьих сцен: всадники на ящерах и лошадях с копьями и луками нападали тут на златопанду, там на огнекочета, подбирались к зарослям изумрудных бобометов; зеленые обезьяны сражались в кронах деревьев; Птица-Гаруда сжимала в когтях небесного демона, охаживая его клювом и крыльями; из морских глубин выползала армия рогатых рыб, сжимавших между судорожно стиснутых плавников острия розового коралла; преграждая им путь на берег, поджидала их цепочка людей в шлемах и юбках, вооруженных копьями и факелами…
Князь почти не прикасался к пище. Попробовав очередное блюдо, он слушал музыку, изредка посмеиваясь шуткам своих людей.
Он прихлебнул шербет, кольца на его руке громко звякнули о стекло сосуда.
Перед ним вырос Хаукана.
— Все ли в порядке, Князь? — спросил он.
— Да, добрый Хаукана, все в порядке, — ответил тот.
— Ты не ешь наравне со своими людьми. Тебе не нравится еда?
— Дело не в продуктах, они великолепны, не в поварах, они безукоризненны, достойный Хаукана. Просто последнее время мой аппетит не на высоте.
— А! — с видом знатока промолвил Хаукана. — У меня есть кое-что на этот случай, как раз то, что надо. Только такой как ты и способен по-настоящему оценить его. Долго хранилось оно на специальной полке у меня в погребе. Бог Кришна неведомо как сохранил его сквозь долгие, долгие годы. Он дал его мне много лет назад, ибо предоставленный здесь приют пришелся ему весьма по вкусу. Я схожу за ним для тебя.
И он с поклоном покинул зал. Вернулся он с бутылкой. Еще не поглядев на наклейку, князь узнал форму бутылки.
— Бургундское! — воскликнул он.
— Точно, — сказал Хаукана. — С давно исчезнувшей Симлы.
Он понюхал бутылку и улыбнулся. А потом налил немного вина в грушевидный кубок и поставил его перед своим гостем.
Князь поднял его и долго вдыхал аромат вина. Затем, закрыв глаза, пригубил.
Все в зале из уважения к его наслаждению умолкли.
Потом он опустил бокал, и Хаукана еще раз плеснул драгоценный сок пино нуар, которому никогда не расти в этом мире.
Князь не притронулся к кубку. Вместо этого он повернулся к Хаукане и сказал:
— Кто самый старый музыкант в твоем заведении?
— Манкара, вот он, — ответил хозяин, указывая на седобородого мужчину, примостившегося, чтобы отдохнуть, за сервировочным столом в углу зала.
— Старый не телом, годами, — уточнил князь.
— А, наверное, это Дил, — сказал Хаукана, — если, правда, считать его музыкантом. Он утверждает, что был когда-то таковым.
— Дил?
— Мальчик при конюшне.
— А, ну да… Пошли за ним.
Хаукана хлопнул в ладоши и приказал появившемуся слуге отправиться на конюшню, привести мальчугана в мало-мальски приличный вид и поскорее прислать к пирующим.
— Прошу, не беспокойся о приличии, а просто пришли его сюда, — сказал князь.
Он откинулся назад и, закрыв глаза, погрузился в ожидание. Когда мальчик-конюший предстал перед ним, он спросил:
— Скажи, Дил, какую музыку ты играешь?
— Ту, что совсем не по нраву браминам, — ответил мальчик.
— Каков твой инструмент?
— Фортепиано, — сказал Дил.
— А ты можешь сыграть на каком-нибудь из этих? — он указал на оставленные музыкантами без присмотра на низенькой платформе у стены инструменты.
Мальчик присмотрелся к ним.
— Наверное, в случае необходимости я мог бы сыграть на флейте.
— Ты знаешь вальсы?
— Да.
— Не сыграешь ли ты мне «Голубой Дунай»?
Угрюмое выражение на лице мальчика уступило место тревоге. Он бросил быстрый взгляд на Хаукану, тот кивнул.
— Сиддхартха — князь среди людей, один из первых, — заявил хозяин.
— «Голубой Дунай» на одной из этих флейт?
— Будь любезен.
Мальчик пожал плечами.
— Я попробую, — сказал он. — Это было так давно… Будь снисходителен.
Он подошел к инструментам и спросил о чем-то у хозяина выбранной им флейты. Тот кивнул. Тогда он поднял ее к губам и издал несколько пробных звуков. Перевел дух, попробовал еще раз, потом обернулся.
Он опять поднес ко рту флейту, и мелодия вальса волнами заполнила зал. Князь, закрыв глаза, потягивал вино.
Когда музыкант остановился, чтобы передохнуть, он жестом велел ему продолжать; и тот играл запретные мелодии одну за другой, и профессиональные музыканты напустили на лица профессиональное презрение, но под столом ноги их в медленном темпе постукивали в такт музыке.
Наконец князь допил свое вино. Вечер спустился на Махаратху. Он бросил мальчугану кошель с монетами и даже не взглянул на слезы, которые стояли у того в глазах, когда он выходил из зала. Затем встал, потянулся и зевнул.
— Я удаляюсь в свои покои, — сказал он пирующим воинам. — Смотрите не проиграйте в мое отсутствие все свое наследство.
И они засмеялись, и пожелали ему спокойной ночи, и заказали напитков покрепче и соленых сухариков. Последнее, что он услышал на пути в свои покои, был стук костей по столу.
Князь отправился на покой так рано, ибо на следующий день собирался встать до рассвета. Слуга получил инструкции весь день не впускать никого из возможных посетителей, утверждая, что князь не в духе.
Еще первые цветы не открылись первым утренним насекомым, когда покинул он свои апартаменты, и видел его уходящим только старый зеленый попугай. Не в шелках, расшитых жемчугом, уходил он, а в лохмотьях, как всегда поступал он в подобных случаях. И не возвещали раковины и барабаны о его выступлении, но хранила его тишина, когда пробирался он по темным городским улицам. Пустынны были улицы в этот час, разве что изредка попадется навстречу врач или проститутка, возвращающиеся после позднего вызова. Бездомная собака увязалась за ним, когда он, направляясь к гавани, проходил через деловые кварталы.
Возле самого пирса он уселся на ящик. Заря потихоньку стирала темноту с лика природы, он смотрел, как прилив покачивает корабли, все в путанице такелажа, со спущенными парусами, с вырезанными на носу фигурами чудищ или девушек. Когда бы ни оказывался он в Махаратхе, всегда, хоть ненадолго, заглядывал в гавань.
Розовый зонтик зари раскрылся над спутанной шевелюрой облаков, по домам прошелся прохладный ветерок. Птицы-падальщики с хриплыми криками пронеслись над испещренными точками бойниц башнями и спикировали на подернутую рябью гладь бухты.
Он смотрел, как выходит в море один из кораблей, как вырастает над его палубой шатер парусов, дотягивается до самых верхушек мачт и вот уже наполняется там, вверху, соленым морским ветром. Ожили и другие корабли, надежно застывшие на своих якорях. Команды готовились сгружать или загружать грузы — благовония, кораллы, масла и всевозможные ткани, металл и древесину, скот, специи. Он жадно вбирал в себя запахи товаров, вслушивался в перебранку матросов, он обожал и то и другое: от первого несло богатством, второе соединяло в себе оба остальных его увлечения — теологию и анатомию.
Немного погодя он разговорился с капитаном заморского корабля, тот присматривал за разгрузкой мешков с зерном и укрылся отдохнуть в тень от штабеля ящиков.
— Доброе утро, — обратился к нему князь. — Пусть не будет штормов или крушений на твоем пути, и да даруют тебе боги безопасную гавань и прибыльную торговлю.
Тот кивнул, уселся на ящик и принялся набивать коротенькую глиняную трубку.
— Спасибо тебе, папаша, — сказал он. — Хотя я и молюсь богам только в тех Храмах, которые выбираю сам, благословения я принимаю от любого. Благословению всегда найдется применение — особенно у моряка.
— Трудным выдалось у тебя плаванье?
— Менее трудным, чем могло бы быть, — ответил капитан. — Эта тлеющая морская гора, Пушка Ниррити, опять разрядилась в небеса громами и молниями.
— А, ты приплыл с юго-запада!
— Да, Шатисхан, из Испара Приморского. Сейчас месяц благоприятных ветров, но из-за этого они и разнесли пепел пушки намного дальше, чем можно было ожидать. Целых шесть дней падал на нас этот черный снег, и запах подземного мира преследовал нас, отравляя пищу и воду, заставлял глаза слезиться, обжигал гортани огнем. Мы устроили целый молебен, когда оставили наконец позади всю эту мерзость. Посмотри, как вымазан весь корпус моей посудины. А поглядел бы ты на паруса — они черны, как волосы Ратри!
Князь наклонился, чтобы лучше рассмотреть судно.
— Но слишком большого волнения не было? — спросил он.
Моряк покачал головой.
— У Соляного Острова мы повстречали крейсер и узнали, что страшнее всего Пушка разрядилась за шесть дней до того. Она выжгла облака и подняла огромные валы, потопившие два корабля — как доподлинно знали на крейсере — и, может быть, еще и третий.
Моряк уселся поудобнее, раскуривая свою трубочку.
— Вот я и говорю, у моряка всегда найдется применение благословению.
— Я разыскиваю одного моряка, — сказал князь. — Капитана. Его зовут Ян Ольвегг, или, быть может, сейчас он известен как Ольвагга. Не знаешь ли ты его?
— Знавал я его, — ответил собеседник, — но давно уже он не плавает.
— Да? Что же с ним стало?
Моряк повернулся и внимательно всмотрелся в него.
— Кто ты такой и почему спрашиваешь? — поинтересовался он наконец.
— Зовут меня Сэм. Ян очень старый мой друг.
— Что значит «очень старый»?
— Много-много лет назад — и в другом месте — знал я его, когда был он капитаном корабля, который никогда не бороздил этих океанов.
Капитан вдруг резко нагнулся и, подобрав палку, запустил ею в собаку, которая появилась с другой стороны пирса, обогнув наваленные кучей товары. Она взвизгнула и стремглав бросилась под защиту пакгауза. Это была та самая собака, которая брела за князем почти от самого постоялого двора Хауканы.
— Остерегайся этих чертовых церберов, — сказал капитан. — Бывают собаки и такие, и сякие — и еще кое-какие. Три разных сорта, но в этом порту гони их всех с глаз долой.
И он еще раз оценивающе посмотрел на собеседника.
— Твои руки, — произнес он, указывая на них трубкой, — совсем недавно все были в кольцах. Следы от них еще остались.
Сэм поглядел на свои руки и усмехнулся.
— От твоего взгляда ничего не укроется, моряк, — произнес он. — Так что признаю очевидное. Да, я ношу кольца.
— И значит, ты, как и собаки, не тот, кем кажешься, — и ты приходишь расспрашивать об Ольвагге, да еще используешь его самое старое имя. А твое имя, говоришь, Сэм. Ты, часом, не один ли из Первых?
Сэм не сразу ответил, теперь уже он изучающе разглядывал собеседника, словно ожидая, что он еще скажет.
Может быть догадавшись об этом, капитан продолжил:
— Ольвагга, я знаю, числился среди Первых, хотя сам об этом никогда не упоминал. То ли ты тоже из Первых, то ли из Хозяев, в любом случае тебе об этом ведомо. Стало быть, я не продаю его, говоря об этом. Но все же я хочу знать, с кем говорю, с другом или с врагом.
Сэм нахмурился.
— Ян никогда не наживал себе врагов, — заметил он. — Ты же говоришь так, будто их у него немало — среди тех, кого ты называешь Хозяевами.
Моряк не сводил с него взгляда.
— Ты не Хозяин, — заявил он наконец, — и пришел ты издалека.
— Ты прав, — признал Сэм, — но скажи, откуда ты это узнал.
— Во-первых, — начал капитан, — ты стар. Хозяин тоже мог бы воспользоваться старым телом — но не стал бы оставаться в нем надолго, так же, как не стал бы задерживаться в теле собаки. Его страх перед тем, что он вдруг умрет подлинной смертью, умрет так, как умирают старики, был бы слишком велик. Таким образом, он не остался бы в старом теле достаточно долго, чтобы приобрести такие глубокие отметины от колец на пальцах. Богачи никогда не избавляются от своих тел. Если они отказываются от перерождения, они доживают свою жизнь до самого конца. Хозяева побоялись бы, что против них поднимут оружие соратники подобного человека, умри он иначе, чем от естественных причин. Так им тело вроде твоего не добыть. Ну а на теле из жизненных резервуаров отметин на пальцах не было бы. Следовательно, я заключаю, что ты — важная персона, но не Хозяин. Если ты издавна знаком с Ольваггой, ты тоже один из Первенцев, такой же, как и он. Из того, что ты хочешь узнать, я вывожу, что явился ты издалека. Будь ты из Махаратхи, ты бы знал о Хозяевах, а зная о них, знал бы и почему Ольвагга не может плавать.
— Ты, похоже, разбираешься в местных делах намного лучше меня, о вновь прибывший моряк.
— Я тоже прибыл издалека, — признал капитан, чуть заметно улыбнувшись, — но за несколько месяцев я могу побывать в паре дюжин портов. Я слышу новости — новости, слухи и сплетни — отовсюду, из более двух десятков портов. Я слышу о дворцовых интригах и о политике Храмов. Я слышу секреты, нашептываемые под сенью ночи на ушко золотым девушкам под луком из сахарного тростника — луком Камы. Я слышу о походах кшатриев и о спекуляциях крупных торговцев — зерном и специями, драгоценностями и шелком. Подчас я могу, быть может, напасть на порт, где обосновались флибустьеры, и узнать там о житье-бытье тех, кого они захватили ради выкупа. Так что нет ничего удивительного в том, что я, явившись издалека, лучше знаю Махаратху, чем ты, проведи ты здесь еще неделю. Иногда мне случается даже слышать и о деяниях богов.
— Тогда не расскажешь ли ты мне о Хозяевах, и почему их следует держать за врагов? — спросил Сэм.
— Могу тебе о них кое-что порассказать, — согласился капитан, — чтоб ты не был на сей счет в неведении. Торговцы телами стали нынче Хозяевами Кармы. Личные их имена держатся в секрете, наподобие того, как это делается у богов, и они кажутся столь же безликими, как и Великое Колесо, которое, как провозглашено, они представляют. Теперь они не просто торговцы телами, они вступили в союз с Храмами. Каковые тоже изменились, чтобы твои сородичи из Первых, ставшие богами, могли общаться с ними с Небес. Если ты и в самом деле из Первых, Сэм, твой путь неминуемо приведет тебя либо к обожествлению, либо к вымиранию, когда ты предстанешь перед лицом этих новых Хозяев Кармы.
— Как это? — спросил Сэм.
— Детали ищи где-нибудь еще, — ответил его собеседник. — Я не знаю, какими методами все это достигается. А Яннавега-парусинника разыскивай на улице Ткачей.
— Теперь он известен под этим именем?
Моряк кивнул.
— И поосторожней с собаками, — добавил он, — да и со всем остальным — живым и способным приютить разум.
— Как твое имя, капитан? — спросил Сэм.
— В этом порту у меня либо вообще нет имени, либо есть ложное, а я не вижу никаких оснований лгать тебе. Доброго тебе дня, Сэм.
— Доброго дня и тебе, капитан. Спасибо за все.
Сэм поднялся и пошел из гавани прочь, направляясь обратно, в сторону деловых кварталов и торговых улиц.
Красный диск солнца в небе собирался пересечь Мост Богов. Князь шел по проснувшемуся городу, пробираясь между прилавками с товарами, демонстрирующими мастерство и сноровку мелких ремесленников. Разносчики мазей и порошков, духов и масел сновали вокруг. Цветочницы махали прохожим венками и букетами; виноторговцы, не произнося ни слова, заполнили со своими мехами ряды затемненных скамей, они дожидались, когда к ним по заведенному обычаю заглянут завсегдатаи. Утро пропахло готовящейся пищей, мускусом, испражнениями, маслами, благовониями, все эти запахи смешались в единое целое и, освободившись, плыли над улицей как невидимое облако.
Поскольку сам князь был одет как нищий, ему показалось вполне уместным остановиться и заговорить с горбуном, сидевшим перед чашей для милостыни.
— Поклон тебе, брат, — сказал он. — Я забрел далеко от своего квартала. Не можешь ли ты мне сказать, как добраться до улицы Ткачей?
Горбун кивнул и выразительно встряхнул свою чашу.
Из мошны, спрятанной под рваной хламидой, князь извлек мелкую монету и бросил в чашу горбуна; монета тут же исчезла.
— Вот туда, — горбун качнул головой в нужном направлении. — Пойдешь прямо, по третьей улице свернешь налево. Пройдешь еще два перекрестка и окажешься у Фонтанного Кольца перед Храмом Варуны. В этом Кольце улица Ткачей помечена знаком Шила.
Он кивнул горбуну, похлопал его по уродливому наросту и отправился дальше.
Добравшись до Фонтанного Кольца, князь остановился. Несколько десятков людей стояло в очереди перед Храмом Варуны, самого неумолимого и величественного среди богов. Люди эти не собирались вступать в Храм, а ожидали своей очереди для участия в чем-то. Он услышал звон монет и подошел поближе.
Они стояли в очереди к сверкающей металлом машине.
Вот очередной страждущий опустил монету в рот стального тигра. Машина замурлыкала. Человек нажал несколько кнопок, изображавших собой животных и демонов. По телам двух нагов, двух святых змеев, переплетавшихся над прозрачной панелью машины, пробежала вспышка света.
Князь придвинулся вплотную.
Человек нажал на рычаг, напоминавший торчащий из боковой стенки машины рыбий хвост.
Священный голубой свет заполнил всю внутренность машины; змеи пульсировали красным, и тут, под зазвучавшую вдруг нежную мелодию появилось молитвенное колесо и принялось бешено вращаться.
На лице у человека было написано блаженство. Через несколько минут машина отключилась. Он опустил еще одну монету и снова дернул за рычаг, чем заставил кое-кого из стоявших в конце очереди громко заворчать, рассуждая, что это уже седьмая монета, что день выдался душным, что в очереди за молитвами он не один и почему бы, если ты хочешь совершить такое щедрое пожертвование, не пойти прямо к жрецам? Кто-то бросил, что человеку этому надо, должно быть, искупить слишком много грехов. И все со смехом принялись обсуждать возможный характер этих грехов.
Заметив, что в очереди были и нищие, князь пристроился в ее хвост.
Пока подходила его очередь, он обратил внимание, что если одни проходили перед машиной, нажимая кнопки, другие просто опускали гладкий металлический диск во вторую тигриную пасть, расположенную с обратной стороны корпуса. Когда машина останавливалась, диск падал в чашу и хозяин забирал его обратно. Князь решил рискнуть и пуститься в расспросы.
Он обратился к стоящему перед ним человеку.
— Почему это, — спросил он, — у некоторых свои собственные жетоны?
— Да потому, что они зарегистрировались, — ответил тот не оборачиваясь.
— В Храме?
— Да.
- begin of insertion —
— О.
Он подождал с полминуты, затем спросил:
— А те, кто не зарегистрирован, но хочет использовать машину, нажимают кнопки?
— Да, — ответил тот, — произнося свое имя, занятие и адрес.
— А если кто-то гость здесь, как я?
— Добавь свой город.
— А что делать неграмотным, вроде меня?
Собеседник повернулся к нему.
- end of insertion —
— Может быть, было бы лучше, — сказал он, — если бы ты молился по-старому и отдавал пожертвования прямо в руки жрецов. А то можешь зарегистрироваться и получить свой собственный жетон.
— Понятно, — сказал князь. — Да, ты прав. Надо обдумать все это. Спасибо.
Он вышел из очереди, обогнул Фонтан и, обнаружив место, где на столбе висел знак Шила, отправился по улице Ткачей.
Трижды спрашивал он о Янагге-парусиннике, в третий раз — у низенькой женщины с могучими руками и усиками над верхней губой. Женщина сидела, скрестив ноги, и плела коврик под низкой стрехой того, что когда-то, должно быть, было конюшней — и до сих пор продолжало ею пахнуть.
Она пробурчала ему, куда идти, окинув взглядом с ног до головы и с головы до ног, взглядом странно прекрасных бархатисто-карих глаз. Князь прошел извилистой аллеей, спустился по наружной лестнице, лепившейся к стене пятиэтажного строения, оказался у двери, через которую попал в коридор на первом этаже. Внутри было темно и сыро.
Он постучал в третью слева дверь, и почти сразу ему открыли.
Открывший дверь мужчина уставился на него.
— Ну?
— Можно войти? У меня кое-что важное…
Человек чуть поколебался, резко кивнул и отступил в сторону.
Князь вошел следом. Большое полотнище холста было расстелено на полу перед стулом, на который вновь уселся хозяин, указав своему гостю на другой из двух находившихся в комнате стульев.
Это был невысокий, но очень широкоплечий человек с белоснежными волосами и начинающейся катарактой обеих глаз. Руки его были коричневыми и жесткими, с узловатыми суставами пальцев.
— Ну? — повторил он.
— Ян Ольвегг, — послышалось в ответ.
Глаза его слегка расширились, затем превратились в щелки. Он взвешивал в руке большущие ножницы.
— «Опять в краю моем цветет медвяный вереск», — произнес князь.
Хозяин застыл, потом вдруг улыбнулся.
— «А меда мы не пьем!» — сказал он, швыряя ножницы на свою работу. — Сколько же лет минуло, Сэм?
— Я потерял счет годам.
— Я тоже. Но должно быть прошло лет сорок… сорок пять? — с тех пор, как я тебя видел в последний раз. И мед, и эль, бьюсь об заклад, прорвали к черту все плотины?
Сэм кивнул:
— Даже и не знаю, с чего начать, — сказал ему старик.
— Начни с того, почему вдруг «Янагга»?
— А почему бы и нет? Звучит честно, и для работяги вполне годится. Ну а ты сам? Все еще балуешься княжением?
— Я все еще я, — сказал Сэм, — и меня все еще зовут Сиддхартхой, когда спешат на мой зов.
Его собеседник хихикнул.
— И Победоносным, «Бичом Демонов», — нараспев продекламировал он. — Ну хорошо. Раз ты оделся не по своему богатству, значит, по обыкновению разнюхиваешь, что к чему?
Сэм кивнул:
— И наткнулся на многое, чего не понимаю.
— Ага, — вздохнул Ян. — Ага. С чего бы начать? И как? А вот как, я расскажу тебе о себе… Слишком много дурной кармы накопил я, чтобы получить право на новомодный перенос.
— Что?
— Дурная карма, говорю. Старая религия — не только Религия, это — показная, насаждаемая и до жути доказуемая религия. Но не очень-то громко про то думай. Лет этак двенадцать тому назад Совет утвердил обязательное психозондирование тех, кто домогается обновления. Это было как раз после раскола между акселеристами и деикратами, когда Святая Коалиция выперла всех молодых технарей и присвоила себе право зажимать их и дальше. Простейшим решением оказалось, конечно, проблему просто изжить — со света. Храмовая орава стакнулась с телоторговцами, заказчику стали зондировать мозги и акселеристам отказывать в обновлении или… ну… ладно. Теперь акселеристов не так уж много. Но это было только начало. Божественная партия тут же смекнула, что здесь же лежит и путь к власти. Сканировать мозг стало стандартной процедурой, предшествующей переносу. Торговцы телами превратились в Хозяев Кармы и стали частью храмовой структуры. Они вычитывают твою прошлую жизнь, взвешивают карму и определяют ту жизнь, что тебе предстоит. Идеальный способ поддерживать кастовую систему и крепить контроль деикратов. Между прочим, большинство наших старых знакомцев по самый нимб в этом промысле.
— Мой бог! — воскликнул Сэм.
— Боги, — поправил Ян. — Их всегда считали богами — еще бы, с их Обликами и Атрибутами; но они теперь сделали из этого нечто до крайности официальное. И любой, кому случилось быть одним из Первых, лучше бы, черт побери, заранее понял, к чему он стремится, к быстрому обожествлению или к костру, когда он в эти дни вступает в Палаты Кармы. А когда тебе на прием? — заключил он.
— Завтра, — ответил Сэм, — после полудня… А как же ты бродишь тут, если у тебя нет ни нимба, ни пригоршни перунов?
— Потому что у меня нашлась пара друзей, и они навели меня на мысль, что лучше пожить еще — тихо-мирно, — чем идти под зонд. Всем сердцем воспринял я их мудрый совет, и вот, все еще способен починять паруса и подчас взбаламутить соседнюю забегаловку. Иначе, — он поднял мозолистую, искореженную руку и щелкнул пальцами, — если не подлинная смерть, то, может статься, тело, прошпигованное раком, или захватывающая жизнь холощеного водяного буйвола, или…
— Собаки? — перебил Сэм.
— Ну да, — подтвердил Ян.
И он разлил спиртное, нарушив этим и тишину, и пустоту двух стаканов.
— Спасибо.
— В пекло, — и он убрал бутылку.
— Да еще на пустой желудок… Ты сам его делаешь?
— Угу. Перегонный куб в соседней комнате.
— Поздравь, я догадался. Если у меня и была плохая карма, теперь она вся растворилась.
— Чего-чего, а четкости и ясности в том, что такое плохая карма, наши приятели боги не переваривают.
— А почему ты думаешь, что у тебя она есть?
— Я хотел поторговать здесь машинами среди наших потомков. Был за это бит на Совете. Публично покаялся и тешил себя надеждой, что они забудут. Но акселеризм нынче так далек, никогда ему не вернуться, пока я не помер. Да, жалко. Хотелось бы вновь поднять паруса и — вперед, к чужому горизонту. Или поднять корабль…
— А что, зонд настолько чувствителен, что может уловить нечто столь неощутимое, как склонность к акселеризму?
— Зонд, — ответил Ян, — достаточно чувствителен, чтобы сказать, что ты ел на завтрак одиннадцать лет и три дня тому назад и где ты порезался, когда брился сегодня утром, насвистывая гимн Андорры.
— Они же были только на экспериментальной стадии, когда мы покидали… дом, — сказал Сэм. — Те два, что мы захватили с собой, являлись лишь основой для трансляции мозговых волн. Когда же произошел прорыв?
— Послушай-ка, провинциальный родственничек, — начал Ян. — Не припоминаешь ли ты такого сопляка, черт знает чье отродье, из третьего поколения, по имени Яма? Молокосос, который все наращивал и наращивал мощность генераторов, пока в один прекрасный день там у него не шарахнуло; он тогда схлопотал такие ожоги, что пришлось ему влезать во второе свое — пятидесятилетнее — тело, когда ему самому едва стукнуло шестнадцать? Парнишка, который жить не мог без оружия? Тот самый, что анестезировал по штучке всего, что шевелится, чтобы его проанатомировать, так упиваясь при этом своими изысканиями, что мы в шутку трепались, что он обожествляет смерть?
— Да, я его помню. Он еще жив?
— Если тебе угодно так это называть. Он теперь и в самом деле бог смерти — и уже не по кличке, а по титулу, важная шишка. Он усовершенствовал зонд около сорока лет назад, но деикраты до поры до времени скрывали это. Я слышал, он выдумал и кое-какие другие сокровища, способные исполнить волю богов… ну, к примеру, механическую кобру, которая может зарегистрировать показания энцефалограммы с расстояния в милю, когда она приподнимется и распустит веером свой капюшон. Ей ничего не стоит выискать в целой толпе одного-единственного человека, какое бы тело он при этом ни носил. И нет никаких противоядий против ее укуса. Четыре секунды, не больше… Или же огненосный жезл, который, как говорят, искорежил поверхность всех трех лун, пока Бог Агни стоял на берегу у моря и им размахивал. А сейчас, как я понимаю, он проектирует что-то вроде реактивного левиафана-колесницы для Великого Шивы… вот такие штучки-дрючки.
— Мда, — сказал Сэм.
— Пойдешь на зондаж? — спросил Ян.
— Боюсь, что нет, — ответил Сэм. — Послушай, сегодня утром я видел машину, которую, по-моему, лучше всего назвать молитвоматом, — это что, обычное явление?
— Да, — подтвердил Ян. — Они появились два года тому назад — идея, осенившая однажды ночью юного Леонардо за стаканчиком сомы. Нынче, когда в моде карма, эти штуковины гораздо удобнее сборщиков налогов. Когда господин горожанин является накануне своего шестидесятилетия в клинику бога выбранной им церкви, наряду с перечнем его грехов учитывается, как говорят, и реестр накопленных молитв и уже на основе их баланса решается, в какую касту он попадет, — а также возраст, пол, физические кондиции нового его тела. Изящно. Точно.
— Я не пройду зондирование, — заметил Сэм, — даже если накоплю огромный молитвенный счет. Они отловят меня, как только дело дойдет до грехов.
— Какого типа?
— Грехов, которых я еще не совершил, но которые окажутся записанными в моем разуме, ибо я обдумываю их сейчас.
— Ты собираешься пойти наперекор богам?
— Да.
— Как?
— Еще не знаю. Начну, во всяком случае, с непосредственного общения. Кто у них главный?
— Одного не назовешь. Правит Тримурти — то есть Брахма, Вишну и Шива. Кто же из трех главный на данный момент, сказать не могу. Некоторые говорят — Брахма…
— А кто они — на самом деле? — спросил Сэм. Ян покачал головой:
— Поди знай. У всех у них другие тела, чем поколение назад. И все пользуются именами богов.
Сэм встал.
— Я еще вернусь или же пришлю за тобой.
— Надеюсь… Глотнем еще?
Сэм покачал головой.
— Пойду, еще раз превращусь в Сиддхартху, разговеюсь после поста на постоялом дворе Хауканы и объявлю о своем намерении посетить Храмы. Если наши друзья стали нынче богами, они должны сообщаться со своими жрецами. Сиддхартха отправляется молиться.
— За меня не надо, — сказал Ян, подливая себе самогона. — Не знаю, смогу ли я пережить гнев божий.
Сэм улыбнулся:
— Они не всемогущи.
— Смиренно надеюсь, что нет, — ответил тот, — но боюсь, что день этого уже не далек.
— Счастливого плавания, Ян.
— Скаал.

По пути в Храм Брахмы князь Сиддхартха ненадолго задержался на улице Кузнецов. Спустя полчаса он вышел из лавки в сопровождении Стрейка и трех своих вассалов. Улыбаясь, будто его посетило видение грядущего, он пересек Махаратху и наконец приблизился к высокому и просторному Храму Создателя.
Не обращая внимания на взгляды толпящихся у молитвомата, он поднялся по длинной, пологой лестнице; при входе в Храм его встретил верховный жрец, которого он заранее известил о своем посещении.
Сиддхартха и его люди вступили в Храм, оставили при входе свое оружие и отвесили подобающие поклоны в направлении центрального святилища, прежде чем обратиться к жрецу.
Стрейк и его спутники отступили на почтительное расстояние, когда князь вложил тяжелый кошель в сложенные руки жреца и тихо промолвил:
— Я хотел бы поговорить с Богом.
Жрец, отвечая, внимательно изучал его лицо.
— Храм открыт для всех, Князь Сиддхартха, и всякий может общаться здесь с Небесами сколько пожелает.
— Это не совсем то, что я имел в виду, — сказал Сиддхартха. — Я подумал о чем-то более личном, чем жертвоприношение и долгие литания.
— Я не вполне осознаю…
— Но ты вполне осознал вес этого кошелька, не так ли? Он наполнен серебром. Второй, который я взял с собой, наполнен золотом — его можно будет получить после. Я хочу воспользоваться местным телефоном.
— Теле?..
— Системой связи. Если бы ты, как и я, был одним из Первых, ты бы понял намек.
— Я не…
— Заверяю тебя, мой звонок не отразится неблагоприятным образом на твоем положении старосты этого Храма. Я разбираюсь в подобных вопросах, а благоразумие мое всегда было притчей во языцех среди Первых. Вызови сам Опорную Базу и наведи справки, если это тебя успокоит. Я подожду здесь, во внешних покоях. Скажи им, что Сэм хотел бы перемолвиться словечком с Тримурти. Они захотят переговорить.
— Я не знаю…
Сэм вытащил второй кошелек и взвесил его на ладони. Жрец, не отрывая от него взгляда, облизнул губы.
— Подожди здесь, — приказал он и, повернувшись кругом, вышел из комнаты.

Или, пятая нота гаммы, сорвавшись со струны арфы, разнеслась по Саду Пурпурного Лотоса.
Брахма бездельничал на берегу искусственно подогреваемого пруда, где он купался вместе со своим гаремом. Прикрыв глаза, он возлежал, опираясь на локти и свесив ноги в воду.
На самом же деле он поглядывал из-под своих длинных ресниц за дюжиной резвящихся в пруду девушек, надеясь, что одна-другая бросят восхищенный взгляд на его темный, с рельефной мускулатурой торс. Черные на коричневом, усы его поблескивали, влага лишила их четких геометрических очертаний; волосы черным крылом были отброшены назад. Он улыбался ослепительной под упавшим солнечным лучом улыбкой.
Но ни одна из них, похоже, не замечала всего этого, улыбка его потускнела и пропала. Все их внимание было поглощено игрой в водное поло, которой они самозабвенно предавались.
Или, сигнальный колокольчик, зазвонил опять, когда легкое дуновение искусственного ветерка донесло до него запах садового жасмина. Он вздохнул. Ему так хотелось, чтобы они боготворили его — его могучее тело, его тщательно вылепленные черты лица. Боготворили его как мужчину, не как бога.
И тем не менее, хотя его особое, усовершенствованное тело и делало возможными подвиги, которые не под силу повторить ни одному смертному мужчине, все равно он чувствовал себя неловко в присутствии такой старой боевой лошадки, как Бог Шива, который, несмотря на свою приверженность нормальным телесным матрицам, казалось, сохранял для женщин гораздо большую привлекательность. Можно было подумать, что пол превозмогает биологию; и как бы он ни старался подавить воспоминания и уничтожить этот фрагмент своего духа, Брахма, который родился женщиной, до сих пор каким-то образом женщиной и оставался. Ненавидя эту свою черту, он раз за разом выбирал для перерождения замечательно мужественные мужские тела, но, поступая так, все равно чувствовал свою недостаточность, словно клеймо его собственного пола была выжжено у него на челе. От этого ему хотелось топнуть ногой и состроить гримасу.
Он встал и направился к своему павильону — мимо низкорослых деревьев, чьи искореженные силуэты были полны какой-то гротесковой красоты, мимо шпалер, сотканных с утренней славой, прудов с голубыми кувшинками, нитей жемчуга, свешивающихся с колец, выделанных из белого золота, мимо светильников в форме девушек, треножников, на которых курились пикантные благовония, мимо восьмирукой статуи синей богини, которая, если ее должным образом попросишь, играет на вине.
Брахма вошел в павильон и направился прямо к хрустальному экрану, вокруг которого обвился, зажав собственный хвост в зубах, бронзовый нага. Он включил механизм обратной связи.
Помехи, словно снегопад, покрыли было экран, но вот уже на экране появился верховный жрец его Храма в Махаратхе. Упав на колени, он трижды прикоснулся своей кастовой метой к полу.
— Среди четырех чинов божественных, среди восемнадцати воинств Рая, могущественнейший — Брахма, — завел священник. — Всесоздатель, Владыка Небес высоких и всего, что под ними. Лотос прорастает из твоего пупка, руки твои пахтают океаны, тремя шагами ноги твои покрывают все миры. Барабан твоей славы наполняет ужасом сердца врагов твоих. В деснице твоей колесо закона. Ты вяжешь катастрофы, как путами, змеёю. Приветствую тебя! Соблаговоли услышать молитву твоего жреца. Благослови и выслушай меня, о Брахма!
— Встань… жрец, — сказал Брахма, не сумев вспомнить его имя. — Что за неотложная надобность побудила тебя срочно меня вызывать?
Жрец выпрямился, бросил быстрый взгляд на мокрого Брахму и отвел глаза.
— Владыка, — сказал он, — я не собирался нарушать покой твоего купания, но здесь сейчас находится один из твоих смиренных почитателей, который хотел бы поговорить с тобой на темы, которые, как мне показалось, могут иметь немалое значение.
— Один из почитателей! Скажи ему, что всеслышащий Брахма слышит всех, и пусть он идет молиться мне, как и все, в Храме, для этого, собственно, и созданном!
Рука Брахмы потянулась было к выключателю, но вдруг замерла.
— А как он узнал о линии Храм-Небо? — удивился он. — И о прямом общении святых и богов?
— Он говорит, — отвечал жрец, — что он из Первых и мне нужно передать, что Сэм хотел бы переговорить с Тримурти.
— Сэм? — сказал Брахма. — Сэм? Да этого не может быть… сам Сэм?
— Он известен здесь как Сиддхартха, Бич Демонов.
— Жди моего соизволения, — промолвил Брахма, — распевая покуда подобающие стихи Вед.
— Слушаю, мой Властелин, — ответил жрец и запел.
Брахма перешел в другую часть павильона и замер перед своим гардеробом, решая, что надеть.

Князь, услышав, что его зовут, отвлекся от созерцания внутренности Храма. Жрец, чье имя он позабыл, манил его с другого конца коридора. Он пошел на зов и очутился в кладовой. Жрец нащупал потайной рычаг и толкнул ряд полок, который, словно дверь, открылся вовнутрь.
Шагнув через эту дверь, князь очутился в богато украшенной усыпальнице. Сверкающий видеоэкран висел над алтарно-контрольной панелью, обрамленный бронзовым нагой, сжимавшим в зубах собственный хвост.
Жрец трижды поклонился.
— Привет тебе, правитель мироздания, могущественнейший среди четырех божественных чинов и восемнадцати райских воинств. Из пупа твоего произрастает лотос, руки твои пахтают океаны, тремя шагами…
— Подтверждаю правоту сказанного тобой, — перебил Брахма. — Слышу и благословляю. А теперь ты можешь оставить нас.
— ?
— Да-да. Сэм наверняка оплатил частную беседу, разве не так?
— Владыка!
— Все! Ступай!
Жрец быстро поклонился и вышел.
Брахма изучал Сэма; тот был одет в темные рейтузы, небесно-голубую камизу, зелено-голубой тюрбан Симлы, к поясу из потемневших железных колец были привешены пустые ножны.
В свою очередь, и Сэм разглядывал своего визави, чей силуэт четко вырисовывался на черном фоне; одет он был в костюм из тончайшей кольчуги, на который накинул сверху щегольский плащ, сколотый на груди брошью с огненным опалом. Голову Брахмы венчала пурпурная корона, усеянная пульсирующими аметистами, а в правой руке он сжимал скипетр, украшенный девятью приносящими счастье самоцветами. Глаза — два темных пятна на темном лице. Нежные звуки вины разносились вокруг него.
— Сэм? — сказал он.
Сэм кивнул.
— Пытаюсь догадаться, кто ты на самом деле, Великий Брахма. Должен сознаться, что мне это не удается.
— Так и должно быть, — сказал Брахма, — если кому-то суждено быть богом, который был, есть и будет всегда.
— Красивое одеяние ты носишь, — заметил Сэм. — Просто очаровательное.
— Спасибо. Мне трудно поверить, что ты все еще жив. По справкам ты уже лет пятьдесят не требовал нового тела. Это весьма рискованно.
Сэм пожал плечами:
— Жизнь полна риска…
— Согласен, — сказал Брахма. — Прошу, возьми стул и садись. Устраивайся поудобнее.
Сэм так и сделал, а когда он опять посмотрел на экран, Брахма восседал на высоком троне, вырезанном из красного мрамора, над ним пламенел раскрытый зонт.
— Выглядит не слишком-то удобным, — заметил Сэм.
— Сиденье с поролоном, — улыбаясь, ответил бог. — Если хочешь, кури.
— Спасибо, — Сэм вытащил из привешенного к поясу кисета трубку, набил ее табаком, тщательно умял и закурил.
— Что же ты делал все это время, — спросил бог, — соскочив с насеста Небес?
— Взращивал свои собственные сады, — сказал Сэм.
— Мы могли бы использовать тебя здесь, — сказал Брахма, — в нашем гидропонном департаменте. Что касается этого, может быть, еще могли бы. Расскажи мне о своем пребывании среди людей.
— Охота на тигров, пограничные споры с соседними царствами, поддержание высокого морального духа в гареме, немножко ботанических штудий — все в таком роде, жизнь в ее банальности, — неспешно поведал Сэм. — Теперь силы мои на исходе, и я опять взыскую свою юность. Но чтобы вновь стать молодым, как я понимаю, мне придется подвергнуться промывке мозгов? Так?
— В некотором роде, — признал Брахма.
— Могу я полюбопытствовать, с какой целью?
— Неправедный ослабнет, праведный окрепнет, — изрек, улыбаясь, бог.
— Предположим, я неправеден, — спросил Сэм, — каким образом я ослабею?
— Колесо сансары повернется для тебя вниз: тебе придется отрабатывать бремя своей кармы в низшей форме.
— А у тебя под рукой нет данных — процента тех, кто идет вниз, и тех, кто идет вверх?
— Надеюсь, ты не подумаешь, что я не всемогущ, — сказал, прикрывая скипетром зевок, Брахма, — если я признаюсь, что подзабыл эти данные.
Сэм хмыкнул.
— Ты сказал, что вам в Небесном Граде нужен садовник.
— Да, — подтвердил Брахма. — Уж не намерен ли ты обратиться к нам за работой?
— Не знаю, — сказал Сэм. — Может быть.
— Что означает — может быть и нет, — уточнил его собеседник.
— Да, может быть и нет, — согласился Сэм. — Что касается человеческого разума, то в былые дни не было этого невразумительного перетягивания каната. Если кто-то из Первых желал возродиться — он платил за тело и его обслуживали.
— Мы живем уже не в былые дни. Сэм. На пороге новая эпоха.
— Можно — почти что — подумать, что вы стремитесь устранить всех Первых, которые не выстроились у вас за спиной.
— В пантеоне комнаты есть для многих, Сэм. Есть ниша и для тебя, если ты решишь заявить о своих на нее правах.
— А если нет?
— Тогда наводи справки о своем теле в Палате Кармы.
— А если я выбираю божественность?
— Мозг твой зондировать не будут. Хозяевам посоветуют обслужить тебя быстро и отменно. Будет послана летательная машина, чтобы доставить тебя на Небеса.
— Все это наводит на некоторые размышления, — сказал Сэм. — Я люблю этот мир, хотя он и погряз в темноте средневековья. С другой стороны, любовь эта ничуть не поможет мне насладиться объектами моего желания, если мне будет предписано умереть подлинной смертью или принять образ обезьяны и скитаться в джунглях. Но не очень-то мне любо и то искусственное совершенство, которое процветало на Небесах, когда я в последний раз посетил их. Подожди, будь любезен, чуть-чуть, я поразмышляю.
— В моих глазах твоя нерешительность является просто наглостью, — сказал Брахма. — Тебе только что сделали такое предложение…
— Да-да, и в моих, наверное, она выглядела бы так же, если бы мы поменялись местами. Но если бы я был Богом, а ты — мною, ей-богу, я бы помолчал немного, пока человек принимает самое важное свое решение за свою жизнь.
— Сэм, ты чудовищный торгаш! Кто еще заставлял бы меня ждать, когда на чашу весов брошено его бессмертие? Уж не собираешься ли ты торговаться — со мной?
— Ну да, я же потомственный торговец ящерами — и я страшно хочу кое-чего.
— Что же это может быть?
— Ответы на несколько вопросов, которые преследуют меня вот уже некоторое время.
— К примеру?..
— Как тебе ведомо, я перестал посещать собрания старого Совета более сотни лет тому назад, ибо они превратились в длиннющие заседания, рассчитанные так, чтобы отсрочить принятие решений, и стали главным образом поводом для Празднества Первых. Нынче я не имею ничего против праздников. По правде говоря, века полтора я являлся на них только для того, чтобы еще разок хлебнуть добротного земного зелья. Но я чувствовал, что мы должны сделать что-то с пассажирами, равно как и с отпрысками наших многочисленных тел, а не бросать их на произвол судьбы в этом порочном мире, где они неминуемо превратятся в дикарей. Я чувствовал, что мы, команда, должны им помочь, обеспечить их преимуществами сохраненной нами технологии, а не выстраивать себе неприступный рай, используя мир в качестве комбинации охотничьих угодий и борделя. И вот я давно пытаюсь понять, почему это не было сделано. Это был бы, кажется, честный и справедливый путь управлять миром.
— Я делаю отсюда вывод, что ты акселерист.
— Нет, — сказал Сэм, — просто любопытствующий. Я любопытен, вот единственная причина.
— Тогда, отвечая на твой вопрос, — заговорил Брахма, — скажу, что причиной этому — то, что они не готовы. Если бы мы начали действовать сразу — да, тогда это могло сработать. Но нам поначалу было все равно. Потом, когда возник этот вопрос, мы разделились. Слишком много прошло времени. Они не готовы и не будут готовы еще много веков. Если их на настоящем этапе снабдить развитой технологией, это приведет к неминуемым войнам, которые уничтожат и те начинания, которые они уже претворили в жизнь. Они зашли далеко. Они дали толчок цивилизации по образу и подобию своих древних праотцов. Но они еще дети, и как дети они бы играли с нашими дарами и обжигались бы на них. Они и есть наши дети, дети наших давным-давно мертвых Первых тел, и вторых, и третьих, и неизвестно скольких еще — и отсюда наша родительская за них ответственность. Мы должны не допустить, чтобы они стали акселератами, чтобы ускорение их развития привело к индустриальной революции и уничтожило тем самым первое стабильное общество на этой планете. Наши отцовские функции легче всего выполнять, руководя ими, как мы это и делаем, через Храмы. Боги и богини — исходно родительские фигуры, и что же может быть правильнее и справедливее, чем принятие нами этих ролей и последовательное их использование?
— А зачем же тогда вы уничтожили их собственную зачаточную технологию? Печатный станок изобретался на моей памяти трижды — и всякий раз изымался.
— Делалось это по тем же причинам — они еще не готовы. И было это на самом деле не открытие, а, скорее, воспоминание. Нечто из легенд, которое кому-то удалось воспроизвести. Если нечто должно появиться, оно должно явиться результатом уже наличествующих в культуре факторов, а не должно быть вдруг вытащено за уши из прошлого, как кролик из цилиндра фокусника.
— Похоже, ты проводишь в этом пункте очень последовательную линию. И, наверное, твои лазутчики обшаривают весь мир, уничтожая все признаки прогресса, какие только им удастся обнаружить?
— Нет, это не так, — сказал бог. — Ты рассуждаешь так, будто мы хотим навсегда нести бремя божественности, будто мы стремимся поддерживать средневековую темноту, чтобы навечно терпеть скуку нашей вынужденной божественности!
— Короче говоря, — заключил Сэм, — да. Ну а молитвомат, что установлен у самого входа в этот Храм? Он что, с точки зрения культуры — пара колеснице?
— Это совсем другое, — сказал Брахма. — Как божественное проявление, он вызывает у горожан трепет и никаких вопросов. По причинам религиозным. Это совсем не то, что дать им порох.
— Ну а если допустить, что какой-нибудь местный атеист утащит его и расковыряет на части? И если вдруг это будет Томас Эдисон? Что тогда?
— В них вмонтирована сложная система запоров. И если кто-нибудь, кроме жреца, откроет хотя бы один из них, устройство взлетит на воздух — вместе со взломщиком, разумеется.
— Как я заметил, вам не удалось не допустить изобретения перегонного куба, хотя вы и пытались. И вы шлепнули в ответ алкогольным налогом, который нужно платить Храмам.
— Человечество всегда искало избавления в пьянстве, — сказал Брахма. — Обычно это так или иначе отражалось и в религиозных церемониях, чтобы ослабить чувство вины. Да, поначалу мы попытались было подавить алкоголь, но быстро убедились, что это нам не под силу. И вот в обмен на выплаченный налог они получают благословение своей выпивке. Слабеет чувство вины, слабеет похмелье, меньше распрей — ты же знаешь, это психосоматическое, — а налог весьма невысок.
— Забавно все же, что многие предпочитают вполне мирскую выпивку.
— Ты пришел просить, а продолжаешь насмехаться, не к этому ли сводятся твои речи, Сэм? Я согласился ответить на твои вопросы, а не обсуждать с тобой деикратическую политику. Ну как, не пришел ли ты, наконец, к какому-либо решению относительно моего предложения?
— Да, Мадлен, — сказал Сэм, — а говорил ли тебе кто-нибудь когда-нибудь, как ты соблазнительна, когда сердишься?
Брахма спрыгнул с трона.
— Как ты смог? Как ты догадался? — завопил он.
— Я, на самом деле, и не смог, — сказал Сэм. — До этого момента. Это была просто догадка — на основе некоего присущего тебе маньеризма в речах и жестах, который вдруг всплыл у меня в памяти. Итак, ты добилась сокровеннейшей цели всей своей жизни, а? Готов биться об заклад, у тебя теперь тоже есть гарем. И каково же чувствовать себя жеребцом, мадам, когда начинал девицей? Бьюсь об заклад, что все до одной Лизхен в мире позавидовали бы тебе, если бы узнали. Мои поздравления.
Брахма выпрямился во весь рост, его свирепый взгляд ослеплял. Трон у него за спиной обратился в пламя. Бесстрастно бренчала вина. Он поднял скипетр и произнес:
— Приготовься, Брахма проклинает тебя…
— За что? — перебил Сэм. — За то, что я догадался о твоей тайне? Если мне суждено быть богом, то какая в том разница? Остальные же знают об этом. Или же ты сердишься, что единственным способом выпытать секрет твоей истинной личности было тебя чуть-чуть подкусить? Я-то полагал, что ты меня оценишь выше, если я продемонстрирую свои достоинства, выставив таким образом напоказ свою проницательность. Если я случайно задел тебя, приношу свои извинения.
— Дело не в том, что ты догадался, — и даже не в том, как ты догадался, — проклят ты будешь за то, что насмехался надо мной.
— Насмехался над тобой? — переспросил Сэм. — Не понимаю. Я не имел в виду ни малейшего проявления неуважения. В былые времена я всегда был с тобой в хороших отношениях. Только вспомни — и ты согласишься, что это правда. Так с чего бы мне рисковать своим положением, насмехаясь над тобой теперь?
— Просто ты сказал то, что думаешь, слишком быстро, не успев обдумать последствия.
— Нет, мой Господин. Я шутил с тобой точно так же, как шутил бы любой мужчина, обсуждая эти темы с другим мужчиной. Сожалею, если это было воспринято неправильно. Я уверен, что ты обладаешь гаремом, которому я бы позавидовал и в который, вне всякого сомнения, однажды ночью попытаюсь прокрасться. Если ты проклинаешь меня, так как был изумлен, сними проклятие.
Он пыхнул своей трубкой и скрыл усмешку за клубами дыма.
Наконец, Брахма хмыкнул.
— Я чуть-чуть скор на расправу, это верно, — объяснил он, — и, быть может, слишком чувствителен, когда речь заходит о моем прошлом. Конечно, мне часто приходилось шутить подобным образом с другими мужчинами. Ты прощен. Я снимаю свое начинавшееся проклятие.
— А твое решение, как я понимаю, — принять мое предложение? — добавил он.
— Ну да, — сказал Сэм.
— Хорошо. Мне всегда была свойственна братская привязанность к тебе. Ступай теперь и пришли моего жреца, чтобы я проинструктировал его о твоей инкарнации. До скорого свидания.
— Несомненно, Великий Брахма, — кивнул Сэм и поднял свою трубку. Потом он толкнул ряд полок и в поисках жреца прошел в зал. Много разных мыслей теснилось у него в голове, но на этот раз он оставил их невысказанными.
Вечером князь держал совет с теми из своих вассалов, кто уже успел посетить в Махаратхе родичей или приятелей, и с теми, кто собирал по городу новости и слухи. От них он узнал, что во всей Махаратхе насчитывалось только десять Хозяев Кармы и обитали они во дворце на склоне холма, возвышавшегося над юго-восточной частью города. По расписанию посещали они клиники или читальные залы Храмов, куда являлись за приговором горожане, обратившиеся за возрождением. Сама Палата Кармы представляла собой массивное черное сооружение во дворе дворца, сюда вскоре после вынесения приговора поступал перерождаемый, чтобы перенестись в свое новое тело. Пока еще было светло, Стрейк с двумя советниками успел сделать наброски дворцовых укреплений. Пара вельмож из княжеской свиты была направлена через весь город пригласить на поздний ужин и пирушку Шана Ирабекского, престарелого правителя и отдаленного соседа, с которым трижды вступал Сиддхартха в кровопролитные пограничные стычки и иногда охотился на тигров. Шан прибыл в Махаратху со своими родственниками дожидаться, когда его назначат на прием к Хозяевам Кармы. Еще один человек послан был на улицу Кузнецов, там он сговорился с мастерами, чтобы они удвоили княжеский заказ и подготовили все еще до рассвета. Чтобы заручиться их согласием, прихватил он с собой изрядное количество денег.
Потом на двор к Хаукане прибыл в сопровождении шестерых родственников Шан Ирабекский; хоть и принадлежали они к касте кузнецов, но явились вооруженными, словно воины. Увидев, однако, сколь тихой обителью был постоялый двор, и что никто из других гостей или посетителей не вооружен, они отложили свое оружие и уселись во главе стола, рядом с князем.
Шан был человеком высокого роста, но сильно сутулился. Облачен он был в каштанового цвета одеяния и темный тюрбан, спускавшийся на его большие, словно молочно-белые гусеницы, брови. Снежно-белой была его густая борода, когда он смеялся, можно было заметить черные пеньки зубов, а нижние веки его покраснели и вспухли, словно устали и наболели после многих лет, на протяжении которых удерживали они за собой выпученные, налитые кровью глаза в их очевидных попытках вылезти из орбит. Он флегматично смеялся и стучал по столу, уже в шестой раз повторяя: «Слоны нонче вздорожали, а в грязи ни на черта не годны!» Фраза эта относилась к их беседе касательно лучшего времени года для ведения войны. Только полнейший новичок был бы настолько невоспитан, чтобы оскорбить посланца соседа в сезон дождей, решили они, и следовательно его можно будет с тех пор называть нуво руа.
Медленно тянулся вечер, врач князя извинился и вышел, чтобы присмотреть за приготовлением десерта и подсыпать наркотик в пирожные, предназначенные Шану. Медленно тянулся вечер и после сладкого, Шана все чаще и сильнее тянуло закрыть глаза и уронить голову на грудь. «Хорошая вечеринка, — пробормотал он, похрапывая, и, наконец: — Слоны ни на черта не годны…» и заснул так, что его было не разбудить. Его родичи были не в настроении провожать его в такое время домой, поскольку все тот же врач добавил им в вино хлоралгидрат и в настоящий момент они вповалку храпели на полу. Наиболее обходительный вассал из княжеской свиты договорился с Хауканой об их размещении, а самого Шана взяли в апартаменты князя, где вскорости его и посетил врач, который расстегнул на нем одежду и заговорил с ним мягким, убеждающим голосом.
— Завтра после полудня, — говорил он, — ты будешь Князем Сиддхартхой, а это будут твои вассалы. Ты явишься в Палату Кармы вместе с ними и потребуешь там тело, которое без предварительного взвешивания твоей кармы обещал тебе Брахма. Ты останешься Сиддхартхой и после переноса, а потом вернешься сюда со своими вассалами, чтобы я тебя обследовал. Ты понял?
— Да, — прошептал Шан.
— Тогда повтори, что я тебе сказал.
— Завтра после полудня, — сказал Шан, — я буду Сиддхартхой во главе своих вассалов…
Ясной выдалась утренняя заря, и под ее сенью сводились разные счеты. Половина людей князя покинула верхом город, направляясь на север. Когда они достаточно удалились от Махаратхи, путь их начал потихоньку сворачивать к юго-востоку, петляя между холмов; остановились они лишь раз, чтобы облачиться в боевые доспехи.
Полдюжины людей отправилось на улицу Кузнецов, откуда вернулись они с тяжелыми холщовыми мешками, содержимое которых поделили между собой три дюжины воинов, сразу после завтрака отправившихся в город.
Князь держал совет со своим врачом, Нарадой.
— Если я неправильно оценил милосердие небес, то и в самом деле я проклят.
На что доктор улыбнулся и промолвил:
— Сомневаюсь, чтобы ты ошибся.
И так потихоньку утро сменилось полднем, над городом встал золотой Мост Богов.
Когда очнулись их подопечные, им помогли с похмельем. Шану дали послегипнотических снадобий и с шестью вассалами Сиддхартхи отправили его во Дворец Хозяев. Заверив, естественно, сородичей, что он все еще спит в княжеских покоях.
— В данный момент самый рискованный пункт, — сказал Нарада, — это Шан. Не узнают ли его? Нам на руку, что он — заштатный монарх далекого королевства. Он совсем недавно в городе, причем все это время провел в основном со своими сородичами и до сих пор не подавал запрос о новом теле. Хозяева, должно быть, еще не знают, как выглядишь ты сам…
— Если только меня не описал им Брахма и его жрец, — перебил князь, — меня не удивит, если вся наша беседа была записана, а лента передана им с целью установления моей личности.
— Но почему же они должны были так поступить? — возразил Нарада. — Вряд ли они ожидают подвоха и изощренных предосторожностей от того, кому оказывают благодеяние. Нет, я полагаю, мы сумеем с этим справиться. Шану, конечно, не пройти зондирования, но он вполне сойдет для поверхностного осмотра, особенно в компании твоих вассалов. В данный момент он уверен, что он и есть Сиддхартха, и в этом отношении способен пройти любой тест на детекторе лжи — серьезней же, как мне кажется, испытаний его не ждет.
Итак, они ждали. Три дюжины людей вернулись с пустыми сумками, собрали свои пожитки, оседлали коней и один за другим лениво затрусили через город, вроде бы в поисках увеселений, но на самом деле неведомая сила медленно сносила их в юго-восточном направлении.
— До свидания, добрый Хаукана, — говорил князь, пока оставшиеся вассалы паковали свои пожитки и седлали лошадей. — Как всегда, только доброе услышат о тебе и о твоем пристанище все, кто попадется на пути моем в окрестных краях. Я сожалею, что вынужден столь внезапно прервать свое пребывание здесь, но я должен спешить и, покинув Палату Кармы, сразу же отправлюсь усмирять восставшую провинцию. Ты же знаешь, стоит правителю отвернуться, как тут же разгорается смута. Итак, хотя я и хотел бы скоротать еще недельку под твоей гостеприимной крышей, но, боюсь, это удовольствие придется отложить до следующего раза. Если кто-то будет спрашивать обо мне, говори, чтобы искали меня в Гадесе.
— Гадес, мой Господин?
— Самая южная провинция моего королевства, отличающаяся исключительно жарким климатом. Постарайся не забыть и точно передать это, особенно жрецам Брахмы, которые, возможно, в ближайшие дни заинтересуются моим местопребыванием.
— Будет исполнено, мой Господин.
— И позаботься, прошу тебя, о мальчике Диле. Я хотел бы послушать его игру, когда посещу тебя в следующий раз.
Хаукана низко поклонился и приготовился произнести ответную речь, поэтому князь поспешил бросить ему последнюю мошну, полную монет, и, добавив пару слов касательно вин Симлы, вскочил в седло и столь решительно начал раздавать приказания своим воинам, что у Хауканы не было никакой возможности вставить хоть слово.
Они выехали через ворота и были таковы, оставив позади лишь медика да трех воинов, которых ему предстояло избавить за ближайший день от недомогания, вызванного ни с того, ни с сего, вероятно, переменой климата; они должны были нагнать остальных в пути.
Отряд пересек весь город, избегая главных улиц, и постепенно оказался на дороге, ведущей к Дворцу Хозяев Кармы. Проезжая по ней, Сиддхартха обменивался тайными знаками с тремя дюжинами своих людей, лежавших в засаде в разных точках подступавшего к дороге леса.
На середине пути ко дворцу князь и восемь его спутников бросили поводья, словно собираясь передохнуть, а остальные в это время поравнялись с ними, осторожно пробираясь между деревьев.
Вскоре, однако, они увидели впереди какое-то движение. Показались семеро всадников, и князь догадался, что это шесть его копейщиков и Шан. Когда расстояние между двумя группами уменьшилось, князь со своими людьми двинулся им навстречу.
— Кто вы такие? — воскликнул высокий всадник с острым взглядом, чуть осадив свою белую кобылу. — Кто вы такие, что заступаете дорогу Князю Сиддхартхе, Бичу Демонов?
Князь присмотрелся к нему — мускулистый и загорелый, лет двадцати с небольшим, с ястребиным профилем и величественной осанкой — и вдруг почувствовал, что его подозрения были необоснованны и он подвел сам себя подозрительностью и недоверчивостью. По гибкому, тренированному экземпляру, сидевшему на его собственной белой кобыле, было ясно, что Брахма торговался честно, предоставляя ему в пользование прекрасное, сильное тело, которым сейчас обладал старый Шан.
— Князь Сиддхартха, — сказал один из его людей, сопровождающих правителя Ирабека, — похоже, что все было по-честному. С ним, по-моему, все в порядке.
— Сиддхартха! — вскричал Шан. — Кто это, к кому это ты смеешь обращаться по имени своего хозяина? Сиддхартха — я, я — Бич…
Он не договорил, голова его запрокинулась и звуки забулькали в горле: его настиг припадок. Он окоченел, зашатался и выпал из седла. Сиддхартха бросился к нему. В уголках рта у Шана появилась пена, глаза его закатились.
— Эпилепсия! — вскричал князь. — Они собирались подсунуть мне порченый мозг.
Остальные столпились вокруг и помогали князю держать Шана, пока приступ не прошел и рассудок не начал возвращаться в тело.
— Ч-что случ-чилось? — спросил он.
— Предательство, — ответил Сиддхартха. — Предательство, о Шан Ирабекский! Один из моих людей проводит теперь тебя к моему персональному врачу для обследования. После того как ты отдохнешь, я предлагаю тебе подать жалобу в читальный зал Брахмы. Мой врач займется тобой у Хауканы, а потом ты будешь свободен. Я сожалею, что все так произошло. Вероятно, все уладится. Ну а если нет — вспоминай последнюю осаду Капила и считай, что мы квиты — по всем статьям. День добрый, братец князь.
Он поклонился, а его люди помогли Шану взгромоздиться на Хауканову гнедую, одолженную заблаговременно Сиддхартхой.
Из седла своей кобылы князь наблюдал, как удаляется Шан, а затем, повернувшись к собравшимся вокруг него людям, заговорил достаточно громко, чтобы его услышали и в лесу:
— Внутрь войдут девятеро из нас. Дважды взовет рог — и следом пойдут остальные. Если они будут сопротивляться — заставьте их пожалеть о своей неосторожности, ведь на тройной призыв рога явятся с холмов пятьдесят копейщиков, если будет в том надобность. Это — дворец для отдохновения, а не форт, где должны разворачиваться битвы. Берите Хозяев в плен. Не причиняйте вреда их машинам и не давайте делать этого другим. Если они не будут сопротивляться — все распрекрасно. Если же это случится, мы пройдем через Дворец и Палату Хозяев Кармы, как маленький мальчик через большой и замечательно устроенный муравейник. Удачи! И не дай бог, чтобы с нами были боги!
И, повернув свою лошадь, он направился вверх по дороге, и восемь копейщиков негромко напевали у него за спиной.
Князь проехал через широкие двойные ворота, распахнутые настежь; их никто не охранял. Он невольно призадумался: не просмотрел ли Стрейк каких-то секретных средств защиты.
Двор был вымощен лишь кое-где, основную его часть занимала зелень. Тут же работало несколько слуг, занятых подрезкой, стрижкой и всеми остальными садовыми процедурами. Князь прикинул, где бы разместить оружие, но подходящего места не нашел. Слуги, не прерывая работы, поглядывали на вновь прибывших.
В дальнем конце двора возвышалась черная каменная Палата. Он направился туда в сопровождении своих всадников, пока его не окликнули со ступеней самого дворца, который остался от него по правую руку.
Князь натянул поводья и обернулся в эту сторону. Увидел он человека в черном одеянии с желтым кругом на груди, с посохом из черного дерева в руках. Был он высок, могуч, лицо его, кроме глаз, было прикрыто черным.
Князь направил свою лошадь к подножию широкой лестницы.
— Я должен поговорить с Хозяевами Кармы, — заявил он.
— Тебе назначили прием? — спросил человек.
— Нет, — ответил князь, — но это очень важное дело.
— Тогда сожалею, что ты проделал все это путешествие впустую, — промолвил черный. — Необходимо назначение. Ты можешь договориться о нем в любом Храме Махаратхи.
Стукнув посохом о ступени, он повернулся и пошел прочь.
— Корчуйте сад, — велел князь своим людям, — вырубите вон те деревья, сложите их в кучу и подпалите.
Человек в черном замер, обернулся. Внизу лестницы его ждал один князь. Остальные уже двигались по направлению к деревьям.
— Не смей, — сказал человек.
Князь улыбнулся.
Его люди спешились и, пройдя прямо по клумбам, начали вырубать кусты.
— Прикажи им остановиться!
— С чего бы это? Я пришел поговорить с Хозяевами Кармы, и ты заявляешь, что я не могу этого сделать. Я говорю, что могу, — и поговорю. Посмотрим, кто из нас прав.
— Прикажи им остановиться, — повторил тот, — и я передам твое послание Хозяевам.
— Стой! — крикнул князь. — Но будьте готовы начать снова.
Человек в черном поднялся по лестнице и исчез во дворце. Князь постукивал пальцами по рогу, который висел на перевязи у него на груди.
Вскоре во дворце послышалось какое-то движение и из дверей один за другим стали появляться вооруженные люди. Князь поднял рог к губам и дважды протрубил в него.
Люди были облачены в кожаные доспехи, кое-кто еще прилаживал на ходу отдельные их детали, и кожаные же колпаки. Вооружены они были маленькими овальными металлическими щитами с изображением желтого круга на черном фоне. Мечи у них были длинные, изогнутые. Воины заполнили всю лестницу и замерли, будто ожидая приказа.
Опять появился человек в черном и остановился на верхней площадке лестницы.
— Очень хорошо, — сказал он, — если ты хотел передать что-то Хозяевам, говори!
— Ты — Хозяин? — спросил князь.
— Да.
— Тогда ты, вероятно, последний из них, коли тебе приходится служить еще и привратником. Я хочу говорить со старшим.
— Твоей наглости воздастся сполна и в этой жизни, и в следующей, — заметил Хозяин.
Тут через ворота во двор въехали три дюжины копейщиков и, подъехав, выстроились с обеих сторон от князя. Те восемь, что начали было осквернять сад, вскочили в седла и придвинулись к своим товарищам, обнаженные клинки лежали у них поперек седел.
— Нам что, придется вступить в ваш дворец верхом? — поинтересовался князь. — Или же ты призовешь других Хозяев, с которыми я хочу иметь разговор?
Лицом к лицу с воинами князя на лестнице стояло около восьмидесяти человек. Хозяин, казалось, взвешивал соотношение сил. Он решил не нарушать сложившегося положения.
— Не поступай опрометчиво, — процедил он сквозь зубы, — ибо мои люди будут защищаться особо жестоким образом. Жди, пока я вернусь. Я позову остальных.
Князь набил свою трубку и закурил. Его люди замерли, как статуи, с копьями наперевес. Капельки пота заметнее всего были на лицах пеших солдат, занимавших нижние ступени.
Князь, чтобы скоротать время, заметил своим копейщикам:
— Не вздумайте хорохориться и хвастаться своим мастерством, как вы делали при последней осаде Капила. Цельтесь в грудь, а не в голову.
— А еще, — продолжал он, — не вздумайте, как обычно, калечить раненых и убитых — это же святое место, и его не должно осквернять подобными поступками.
— С другой стороны, — добавил он, — я восприму как личное оскорбление, если у нас не наберется десятка пленников для жертвоприношения Ниррити Черному, моему персональному покровителю — конечно же, за пределами этих стен, где обряд Черного Празднества не будет столь тяжело давить на нас…
Справа раздался шум, это пехотинец, изо всех сил таращившийся на длинное копье Стрейка, потерял вдруг сознание и упал с нижней ступени.
— Стоп! — прокричал человек в черном, появившийся в этот миг на верхней площадке вместе с шестью другими, одетыми так же. — Не оскверняйте Дворец Кармы кровопролитием. Уже кровь этого павшего воина…
— Которая прилила бы к его щекам, — докончил князь, — если бы он был в сознании — ибо он не убит.
— Чего ты хочешь? — обратившийся к нему черный человек был среднего роста, но чудовищен в обхвате. Он стоял, словно громадная, темная бочка; его посох — словно аспидный перун.
— Я насчитал семь, — отвечал князь. — Насколько я понимаю, здесь проживает десять Хозяев. Где трое остальных?
— Они в данный момент на приеме в трех читальных залах Махаратхи. Что тебе нужно от нас?
— Ты здесь за старшего?
— Только Великое Колесо Закона здесь за старшего.
— Не ты ли старший представитель Великого Колеса внутри этих стен?
— Да, я.
— Очень хорошо. Я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз — вон там, — сказал князь, указав рукой на Черные Палаты.
— Это невозможно!
Князь выбил трубку о каблук, выскреб остатки табака кончиком своего кинжала и спрятал ее обратно в кисет. Потом он выпрямился в своем седле, сжимая в левой руке рог. Его взгляд встретился с глазами Хозяина.
— Ты абсолютно уверен в этом? — спросил он.
Рот хозяина, крохотный и яркий, искривился, артикулируя так и не произнесенные слова.
— Как скажешь, — согласился наконец он. — Пропустите меня!
Он спустился сквозь ряды воинов и остановился перед белой кобылой.
Князь ударами колен развернул ее в направлении темных Палат.
— Держать позицию! — приказал Хозяин.
— То же самое, — сказал князь своим людям. Вдвоем они пересекли двор, и князь спешился перед Палатами.
— Ты должен мне тело, — вкрадчиво промолвил он.
— О чем это ты? — сказал Хозяин.
— Я — Князь Сиддхартха из Капила, Бич Демонов.
— Сиддхартху мы уже обслужили, — был ответ.
— Ты так считаешь, — сказал князь. — Обслужили, сделав по приказу Брахмы эпилептиком. Однако это не так. Человек, которого вы обработали сегодня, — всего лишь невольный самозванец. Я — настоящий Сиддхартха, о безымянный жрец, и я пришел потребовать свое тело — сильное, без изъяну, без скрытого порока. И ты послужишь мне в этом. Послужишь вольно или невольно — но послужишь.
— Ты так считаешь?
— Я так считаю, — подтвердил князь.
— Вперед! — закричал Хозяин и взмахнул своим посохом, целясь князю в голову.
Князь увернулся от удара и отступил назад, обнажая свой клинок. Дважды он парировал им удары посоха. Но на третий раз тот попал, и хотя посох только скользнул ему по плечу, этого хватило, чтобы потрясти князя. Он кружил вокруг белой кобылы, укрываясь за нею от Хозяина. Увертываясь, прячась за нею, он поднес ко рту рог и протрубил три раза. Звуки рога на миг покрыли звон, лязг и крики ожесточенной схватки, разгоревшейся на дворцовой лестнице. С трудом переведя дух, князь обернулся и едва успел отразить удар, который, без сомнения, размозжил бы ему череп.
— В писании сказано, — захлебываясь, выдавил из себя Хозяин, — что тот, кто отдает приказания, не обладая должной силой, чтобы заставить их выполнить, — глупец.
— Еще десять лет назад, — с трудом выдохнул князь, — ты бы ни за что не дотронулся до меня своим посохом.
И он с ожесточением принялся наносить удары, целя в посох, стремясь разрубить, расщепить его, но соперник все время ухитрялся отвести острие его клинка, и хотя вскоре на посохе было полно зарубок, а местами князь даже снял с него стружку, в целом он не пострадал и по-прежнему являл в руках Хозяина достаточно грозное оружие.
Вдруг среди этой сечи Хозяин просто, как палкой, огрел князя посохом наискосок по левому боку, и тот почувствовал, как у него внутри треснули ребра… Он повалился на землю.
Нет худа без добра: когда князь падал, клинок выпал у него из руки и полоснул Хозяина по ногам чуть пониже колен; тот, завопив, рухнул как подкошенный.
— Мы почти на равных, — выдохнул князь. — Мой возраст против твоего жира…
И он с трудом вытащил, даже и не пытаясь подняться, свой кинжал; твердо сжать его в руке было ему не под силу.
Он оперся локтем о землю. Хозяин со слезами на глазах попытался было подняться, но тут же снова упал на колени.
И тут до них донесся стук множества подков.
— Я не глупец, — сказал князь. — И теперь я обладаю должной силой, чтобы заставить выполнить мои приказания.
— Что происходит?
— Прибыли остальные мои копьеносцы. Если бы я сразу вступил сюда со всеми своими силами, вы бы попрятались по щелям, как гекконы в груде валежника; нам бы потребовались тогда, может быть, дни и дни, чтобы обшарить ваш дворец и выкурить вас из укромных уголков. Ну а теперь ты лежишь словно у меня на ладони.
Хозяин поднял свой посох.
Князь отвел назад руку с кинжалом.
— Опусти его, — сказал он, — или я метну кинжал. Не знаю, попаду я или промахнусь, но вполне могу попасть. Ну так что, ты не побоишься сыграть, когда ставкой будет подлинная смерть, а?
Хозяин опустил свой посох.
— Подлинную смерть познаешь ты, — сказал Хозяин, — когда служители Кармы скормят псам тела твоих всадников.
Князь закашлялся и безо всякого интереса поглядел на свою кровавую слюну.
— Ну а пока обсудим политику? — предложил он.
Когда стихли звуки битвы, первым к ним приблизился Стрейк — высокий, пропыленный, в волосах у него запеклось почти столько же крови, как и на лезвии меча, — его недоверчиво обнюхала белая кобыла. Он отдал князю честь и сказал:
— Готово.
— Слышишь, Хозяин Кармы? — спросил князь. — Твои служители — вот истинная пища для псов.
Хозяин не отвечал.
— Обслужишь меня сейчас, и я сохраню тебе жизнь, — сказал князь. — Откажешься, и я лишу тебя ее.
— Обслужу, — сказал Хозяин.
— Стрейк, — распорядился князь, — пошли двоих обратно в город; одного — за Нарадой, другого — на улицу Ткачей за Яннавегом-парусинником. Из трех копейщиков у Хауканы пусть остается только один — постережет до заката Шана Ирабекского, а потом свяжет его и оставит там, а сам догоняет нас.
Стрейк улыбнулся и отсалютовал князю.
— А сейчас пришли людей, чтобы перенести меня внутрь палат и проследить за Хозяином.
Свое старое тело он сжег вместе со всеми остальными. Служители Кармы пали в бою все до одного. Из семи безымянных Хозяев в живых остался только толстяк. Банк спермы и яйцеклеток, резервуары для выращивания и камеры для готовых тел увезти было невозможно, зато само оборудование для переноса было демонтировано и погружено на лошадей, лишившихся в битве своих всадников. Юный князь, восседая на белой кобыле, смотрел, как челюсти пламени смыкались на телах павших. Восемь погребальных костров пылало на фоне предрассветного неба. Тот, который был парусных дел мастером, посмотрел на ближайший к воротам костер; его зажгли последним, и только сейчас языки пламени добрались до верха, где покоилась громадная туша, облаченная в черное одеяние с желтым кругом на груди. Когда пламя коснулось его и одежда начала дымиться, собака, забившаяся с поджатым хвостом под кусты в обезображенном саду, подняла к небу морду и завыла, и вой ее был очень похож на плач.
— Сегодня счет твоих грехов перешел все границы, — сказал парусный мастер.
— Но, гм, есть еще и счет молитв! — откликнулся князь. — Буду уповать на него. Хотя будущим теологам еще предстоит принять окончательное решение о правомерности этих жетонов и одноруких бандитов. А теперь — пусть Небеса соображают, что стряслось здесь сегодня. Пора отправляться, мой капитан. Пока — в горы, а там — врозь, так будет безопасней. Не знаю, какой дорогой я последую, единственно знаю, что ведет она к вратам Небес и что я должен идти по ней во всеоружии.
— Бич Демонов, — протянул его собеседник, и князь улыбнулся.
Приблизился предводитель копейщиков. Князь кивнул ему. Прозвучали выкрики приказаний.
Колонны всадников двинулись в путь, прошли через ворота Дворца Кармы, свернули с дороги и направились вверх по склону на юго-восток, удаляясь от города Махаратхи, а за спиной у них, словно утренняя заря, пылали тела их товарищей.

III

Поведано, что когда явился Учитель, приходили послушать его учение люди всех каст — и даже животные, боги, забредал случайный святой; и уходили они оттуда укрепившись духом и праведнее, чем были. Считалось, что он обрел просветление, хотя были и такие, кто называл его мошенником, грешником, преступником или пройдохой. Не все из этих последних числились среди его врагов; но, с другой стороны, не все из тех, кто окреп духом и стал праведнее, могли быть причислены к его друзьям и сторонникам. Последователи звали его Махасаматман, и некоторые из них говорили, что он бог. И вот вскоре стало ясно, что принят он в качестве учителя, что смотрят на него с уважением; приобрел он много богатых сторонников и прославился далеко за пределами округи; стали называть его Татхагатой, что означает Тот, Кто Постиг. И отметить нужно, что хотя богиня Кали (иногда — в наиболее безобидных ее проявлениях — известная как Дурга) никогда не высказывала формального заключения касательно достижения им состояния будды, оказала она ему честь исключительную, отрядив воздать ему свою дань не простого наемного убийцу, а святого своего палача…

Не исчезает истинная Дхамма,
пока не возрастет в мире Дхамма ложная.
Когда возрастает ложная Дхамма, вынуждает она
истинную Дхамму исчезнуть.
Самьютта-никая (II, 224)

Поблизости от города Алундила раскинулась роскошная роща, деревья с голубой корой венчала там пурпурная листва, легкостью подобная перу. Прославлена была эта роща своей красотой, а также и священным покоем, что царил под ее сенью. До его обращения принадлежала она купцу Васу, который потом предоставил ее учителю, известному и под именем Махасаматман, и под прозвищем Татхагата, и как Просветленный. В этой роще и обосновался учитель со своими последователями, и когда проходили они среди дня по городу, никогда не оставались пустыми их чаши для подаяния.
К роще всегда стекалось и множество пилигримов. Верующие, любопытные, хищные до чужого, — все они бесконечной чередой проходили там, добираясь кто по воде, кто посуху, кто верхом, а кто пешком.
Алундил — довольно заурядный городишко. Обычными были в нем и крытые соломой лачуги, и одноэтажные деревянные халупы; немощеной оставалась главная улица, вся исчерченная шрамами от колес бесчисленных повозок; имелось в нем два больших базара и множество мелких; вокруг протянулись обширные поля злаков, принадлежащие вайшьям и обрабатываемые шудрами, казалось, что город — это остров в зелено-голубом озере; из-за большого наплыва путешественников много было в черте города постоялых дворов (но, конечно, ни один из них не мог сравниться с легендарным гостиным двором Хауканы в далекой Махаратхе); были здесь и свои святые и свои сказители; и уж конечно был здесь и свой Храм.
Храм расположился на невысоком холме почти в самом центре города, каждую из четырех его стен разрывали посередине огромные ворота. Они, как, собственно, и стены, были сплошь покрыты резьбой, теснящимися, смыкающимися друг с другом ярусами высеченных из камня фигур; красовались там музыканты и танцовщицы, воины и демоны, боги и богини, звери и артисты, стражи и девы, любовники во всевозможных сочетаниях и бесчисленные гибриды людей и животных. Ворота эти вели в первый, внешний двор, в котором опять же высились стены — уже со своими воротами, которые, в свою очередь, вели во второй, внутренний двор. В первом находился небольшой базар, где продавалось все необходимое для поклонения богам. Кроме того, размещалось там множество маленьких святилищ, капищ, часовен, посвященных второстепенным божествам. Чего только не было в этом дворе: попрошайствующие нищие, смеющиеся дети, медитирующие святые, сплетничающие женщины, курящиеся благовония, распевающие птахи, побулькивающие сосуды для очищения, басовито гудящие молитвоматы — все это можно было обнаружить здесь круглый день.
Ну а внутренний двор, с его величественными святилищами главных богов, являлся средоточием всей религиозной деятельности. Люди распевали или выкрикивали молитвы, бормотали стихи из вед, стояли — одни, вытянувшись в струнку, другие — на коленях, лежали, простертые ниц перед огромными каменными изваяниями, которые подчас так любовно были увиты гирляндами цветов, так густо натерты красной кункумовой пастой и окружены грудами приношений, что невозможно было догадаться, какое же божество потонуло здесь в океане осязаемого поклонения. Время от времени трубили храмовые трубы, и тогда все на минуту смолкали, чтобы оценить их эхо, затем гам возобновлялся с новой силой.
И никому не пришло бы в голову спорить, что королевой Храма была Кали. Ее высокая, изваянная из белого камня статуя в гигантском святилище господствовала над внутренним двором. Едва заметная ее улыбка, может быть, чуть презрительно снисходительная к остальным богам и их богомольцам, на свой лад приковывала взгляд не менее, чем ухмылки гирлянды черепов, свешивавшихся с ее ожерелья. В руках она сжимала кинжалы, а тело ее, схваченное художником в середине шага, казалось, не решило, не стоит ли пуститься в танец и лишь потом повергнуть пришедших к ее святилищу. Полными были ее губы, широко открытыми глаза. При свете факелов казалось, что она движется.
Поэтому немудрено было, что лицом к лицу с ее святилищем стояло святилище Ямы, бога смерти. Решено было — и достаточно логично — священнослужителями и архитекторами, что из всех божеств именно ему пристало, ни на минуту не отрываясь, весь день соизмерять свой полный решимости взгляд со встречным взглядом богини, вторя своей кривой усмешкой ее полуулыбке. Даже самые благочестивые посетители старались обычно обойти эти два святилища стороной и уж всяко не проходить между ними; а когда на город опускались сумерки, в этой части храма воцарялись тишина и неподвижность, и не тревожил их никакой припозднившийся богомолец.
С севера, когда дохнул на округу вешний ветер, пришел сюда некто по имени Рилд. Невелик ростом, хрупкого сложения, с головой — хоть и небогат он был прожитыми годами — убеленной, должно быть, сединой, — таков был Рилд; облачен он был в обычное темное одеяние пилигрима, но когда нашли его в канаве, где без памяти лежал он в приступе лихорадки, намотан был на его предплечье малиновый шнурок удушителя, знак его, Рилда, истинной профессии.
Пришел Рилд весной, во время празднества, в Алундил среди зелено-голубых полей, в Алундил лачуг под соломенной кровлей и одноэтажных деревянных халуп, немощеных улиц и многочисленных постоялых дворов, базаров, святых подвижников и сказителей, великого религиозного возрождения и его Учителя, молва о котором разнеслась далеко за пределы округи, — в Алундил Храма, царила в котором его покровительница.
Время празднеств.
Лет двадцать тому назад этот традиционный местный праздник не касался даже ближайших соседей. Но теперь, когда стекались сюда бесчисленные путешественники, привлеченные присутствием Просветленного, проповедующего истину Восьмеричного Пути, Фестиваль в Алундиле привлекал такое количество пилигримов, что переполнены были все комнаты и углы, где только можно было обрести приют. Владельцы палаток сдавали их внаем втридорога. Даже в конюшнях ютились люди, даже голые клочки земли сдавались как участки для временных лагерей.
Любил Алундил своего Будду. Много было городов, пытавшихся переманить его, выманить из пурпурной рощи. Шенгоду, Цветок Гор, сулил ему дворец с гаремом, лишь бы он принес свое учение на его склоны. Но Просветленный не пошел к горе. Каннака, порт на Змеиной Реке, предлагал ему слонов и корабли, городской дом и загородную виллу, лошадей и слуг, только бы он пришел и проповедовал на его пристанях. Но не пошел Просветленный к реке.
Оставался Будда у себя в роще, и все живое стекалось к нему. С годами, как откормленный дракон, все разрастался праздник — и в пространстве, и во времени, и, как чешуя оного — само мерцание, — все пышнее и многолюднее становился он. Местные брамины не одобряли антиритуалистическое учение Будды, но благодаря его присутствию переполнялась казна их, и пришлось им научиться жить в тени восседающего учителя, не произнося слова тиртхика — еретик.
И оставался Будда у себя в роще, и все живое стекалось к нему, в том числе и Рилд.
Время празднеств.
Барабаны зарокотали вечером третьего дня. На третий день заговорили громовыми раскатами огромные барабаны для танца катхакали. Стремительное, как пулеметные очереди, на многие мили разнеслось стаккато барабанной дроби, через поля проникло оно в город, наполнило его, наполнило собой пурпурную рощу и болотистые пустоши позади нее. Одетые в белые мундусы барабанщики были обнажены до пояса, и на их темных торсах поблескивали капельки пота; работали они посменно, столь выматывающим был поддерживаемый ими могучий пульс; и ни на миг не прерывался звуковой поток, даже когда очередная смена барабанщиков выдвигалась, отдохнув, вплотную к туго натянутым на маханагары кожаным мембранам.
С наступлением темноты путешественники и горожане, пустившиеся в путь, едва заслышав перебранку барабанов, начали прибывать на праздничное поле, не менее просторное, чем поля древних сражений. Там они подыскивали себе свободное местечко и усаживались коротать время в ожидании, когда сгустится темнота и начнется драма, потягивая сладко пахнущий чай, купленный на лотках и в палатках, расставленных повсюду под деревьями.
В центре поля стоял огромный, высотой в рост человека медный котел с маслом, через края которого свешивались фитили. Их зажгли, и они попыхивали в ответ мерцавшим у палаток актеров факелам.
Вблизи грохот барабанов становился и вовсе оглушающим, гипнотическим, а сложные, синкопированные их ритмы — коварными.
С приближением полуночи зазвучали славословящие богов песнопения, нарастающие и спадающие, следуя ритму, задаваемому барабанами; словно тенетами оплетали они все пять человеческих чувств.
Вдруг все затихло, это в сопровождении своих монахов, чьи желтые одеяния казались в факельных отсветах оранжевыми, прибыл Просветленный. Но они отбросили на плечи капюшоны своих ряс и уселись, скрестив ноги, прямо на землю. И чуть погодя умы собравшихся вновь полностью заполнили песнопения и голоса барабанов.
Когда появились актеры, превращенные в гигантов грандиозным гримом, сопровождаемые позвякивающими при каждом шаге на лодыжках бубенцами, встретили их не аплодисментами, а одним только сосредоточенным вниманием. С самого детства начинали знаменитые танцоры катхакали учиться и акробатике, и веками устоявшимся образцам классического танца; ведомы им были и девять различных движений шеи и глаз, и сотни положений и жестов рук, необходимых для того, чтобы воссоздать на сцене древние эпические предания, повествующие о любви и битвах, о стычках богов и демонов, о героических поединках и кровавых предательствах и изменах. Музыканты громко выкрикивали строки, повествующие о захватывающих дух подвигах Рамы или братьев Пандавов, а актеры, не произнося ни единого слова, изображали их на сцене. Раскрашенные в зеленое и красное, черное и белоснежное, шествовали они по полю, и вздымались их одежды, и сверкали, отбрасывая тысячи зайчиков, в огнях светильника их огромные нимбы. Иногда светильник вдруг ярко вспыхивал или же шипел и плевался искрами, и тогда ореолы у них над головами словно переливались то небесным, то непотребным светом, полностью стирая смысл происходящего и заставляя зрителей на мгновение почувствовать, что сами они — всего лишь иллюзия, а единственно реальны в этом мире ведущие циклопический танец крупнотелые фигуры.
Танец должен был продолжаться до рассвета, чтобы завершиться с восходом солнца. Еще до зари, однако, явился со стороны города один из желторясых монахов и, проложив себе путь сквозь толпу, поведал что-то на ухо Просветленному.
Будда приподнялся было, но, как показалось, чуть подумав, уселся обратно. Он сказал что-то монаху, тот кивнул и отправился восвояси.
Невозмутим был с виду Будда, вновь погрузившийся в созерцание спектакля. Сидевший по соседству монах заметил, как постукивает он пальцами по земле, и решил, что Просветленный отсчитывает ритм танца музыкантам, ибо всем было известно, что выше он таких вещей, как нетерпение.
Но вот кончилась драма и Сурья-солнце окрасил розами каемку Небес над восточной оконечностью окоема, и оказалось, что ушедшая ночь держала толпу в плену напряженной, пугающей грезы, от которой освободились наконец зрители — лишь затем, чтобы в усталости скитаться лунатиками весь этот день.
Лишь Будда и его последователи сразу же отправились в сторону города. Нигде не останавливались они передохнуть и прошли через весь Алундил быстрой, но исполненной достоинства походкой.
Когда же вернулись они в пурпурную рощу, наказал Просветленный своим монахам отдыхать, а сам направился к небольшому павильону, расположенному в лесной чащобе.
Монах, оповестивший Будду во время представления, сидел внутри павильона. Он пытался унять приступ лихорадки, терзавшей странника, подобранного им на болотах, где он имел обыкновение прогуливаться, ибо среди болотных испарений особенно хорошо медитировалось о неизбежном разложении тела после смерти.
Татхагата разглядывал вытянувшегося перед ним на матрасе человека. У него были тонкие и бледные губы, высокий лоб, выступающие скулы, седые брови, чуть заостренные уши; и Татхагата решил, что под веками незнакомца скрываются либо серые, либо бледно-голубые, выцветшие глаза. И все его тело, оставленное на время сознанием, было каким-то… просвечивающим?.. хрупким, что ли, — может быть, отчасти из-за разъедающей его лихорадки, но нельзя было списать это его качество полностью на болезнь. Этот маленький человек отнюдь не производил впечатления того, кому подобает носить предмет, который держал сейчас Татхагата в руках. На первый взгляд, вполне мог бы он показаться глубоким стариком. Но стоило приглядеться получше и осознать, что ни бесцветные его волосы, ни хрупкое телосложение не свидетельствуют о преклонном возрасте, и поразило бы в его облике что-то совершенно детское. По внешнему его виду решил Татхагата, что не обязательно ему часто бриться. Быть может, где-то у уголков рта затерялись сейчас у него непокорные морщинки. А может быть и нет.
Татхагата поднял малиновый шнурок для удушения, носить который пристало только святому палачу богини Кали. Он пропустил шелковистое тельце шнурка между пальцев, и тот проскользнул сквозь его руку, как змея, чуть-чуть ластясь к ней. Вне всяких сомнений, ласка эта предназначалась для его горла. Почти не осознавая, что делает, он быстро скрестил руки и тут же развел их; да, именно так это и делается.
Потом он поднял взгляд на монаха, который наблюдал за ним широко открытыми глазами, улыбнулся своей непроницаемой улыбкой и отложил шнурок. Монах влажной тряпицей вытер пот с бледного чела больного.
Покоившийся на матрасе вздрогнул от прикосновения, его веки вдруг резко распахнулись. Невидящие глаза его были наполнены безумием лихорадки, но Татхагата содрогнулся, встретившись с ним взглядом.
Темными, черными, почти как антрацит были они, невозможно было разобрать, где кончается зрачок и начинается радужная оболочка. Было нечто предельно противоестественное в сочетании глаз подобной мощи со столь хилым и истощенным телом.
Татхагата дотронулся до руки больного, и это было все равно, что коснуться стали, холодной и неподатливой. С силой полоснул он ногтем по внешней стороне правой кисти — и на ней не осталось ни следа, ни царапинки, ноготь просто соскользнул, словно по поверхности стекла. Он надавил изо всех сил на ноготь большого пальца, а когда отпустил его — ничего не произошло, тот ни на йоту не изменил свой цвет. Казалось, что руки эти мертвы, как детали механизма.
Он продолжил обследование больного. Замеченное явление прекращалось чуть выше запястий, чтобы опять проявиться в других местах. Руки, грудь, живот, шея и отдельные части спины окунались когда-то в купель смерти, что и обеспечило их неуязвимость и несгибаемую мощь. Смертельным, конечно, было бы полное погружение в эту купель; ну а так, в обмен на частичную потерю осязания приобрел дерзнувший на подобные водные процедуры невидимый эквивалент доспехов — нагрудных, спинных, рукавиц — из крепчайшей стали. И в самом деле, был он из отборнейших убийц ужасной богини.
— Кто еще знает об этом человеке? — спросил Будда.
— Послушник Симха, — отвечал монах, — который помог мне принести его сюда.
— А он видел, — показал глазами Татхагата на малиновый шнурок, — это?
Монах кивнул.
— Тогда сходи за ним. Пусть не откладывая явится сюда. И никому ничего не рассказывай, можешь только упоминать, что один из пилигримов заболел и мы его здесь подлечиваем. Я беру на себя уход за ним и сам буду его лечить.
— Слушаю, Победоносный.
И монах спешно покинул павильон. Татхагата уселся рядом с матрасом и погрузился в ожидание.
Прошло два дня, прежде чем на убыль пошла лихорадка и рассудок вернулся в эти темные глаза. Но на протяжении этих двух дней всякий, чей путь лежал мимо павильона, мог услышать голос Просветленного, монотонно бубнившего над своим спящим пациентом, словно бы обращаясь к нему. Изредка и тот бормотал что-то бессвязное, громко говорил вдруг что-то, как всегда бывает в лихорадочном бреду.
На второй день больной вдруг открыл глаза и уставился вверх. Затем он нахмурился и повернул голову.
— Доброе утро, Рилд, — сказал Татхагата.
— Ты кто? — спросил тот неожиданно глубоким баритоном.
— Тот, кто учит пути освобождения, — был ответ.
— Будда?
— Так меня звали.
— Татхагата?
— И это имя давали мне.
Больной попытался приподняться и повалился назад. По-прежнему совершенно безмятежным было выражение его глаз.
— Откуда ты знаешь мое имя? — спросил он наконец.
— В бреду ты много разговаривал.
— Да, я был очень болен и без сомнения бредил. Я простудился в этом окаянном болоте.
Татхагата улыбнулся.
— Один из недостатков путешествия в одиночку: некому помочь тебе в беде.
— Ты прав, — согласился Рилд, и веки его вновь сомкнулись; он задышал глубоко и ровно.
Татхагата остался в позе лотоса, ожидая…
Когда Рилд очнулся в следующий раз, был вечер.
— Пить, — сказал он. Татхагата дал ему воды.
— Ты голоден? — спросил он.
— Нет, мне, моему желудку пока не до этого.
Он поднялся на локтях и уставился на своего опечителя. Затем повалился обратно на матрас.
— Это как раз ты, — заявил он.
— Да, — откликнулся Татхагата.
— Что ты собираешься делать?
— Накормить тебя, когда ты скажешь, что голоден.
— Я имею в виду после этого.
— Присмотреть за тем, как ты спишь, дабы ты опять не впал в бред.
— Я не о том.
— Я знаю.
— После того, как я поем, отдохну, вновь обрету свои силы — что тогда?
Татхагата улыбнулся и вытащил откуда-то из-под своей одежды шелковый шнурок.
— Ничего, — промолвил он, — совсем ничего, — и он, изящно перекинув шнурок Рилду через плечо, отвел руку.
Тот тряхнул головой и откинулся назад. Поднял руку и пробежал пальцами вдоль шнурка. Обвил им пальцы, затем запястье. Погладил его.
— Он священен, — сказал он чуть позже.
— Похоже…
— Ты знаешь, для чего он служит и какова его цель?
— Конечно.
— Почему же тогда ты не собираешься ничего делать?
— Мне нет надобности что-то делать или действовать. Все приходит ко мне. Если что-то должно быть сделано, сделать это предстоит тебе.
— Не понимаю.
— Я знаю и это.
Человек глядел в тень у себя над головой.
— Я бы попробовал поесть, — заявил он.
Татхагата дал ему бульона и хлеб, и он съел их аккуратно, чтобы его не вырвало, и его не вырвало. Тогда он выпил еще немного воды и, тяжело дыша, улегся обратно на матрас.
— Ты оскорбил Небеса, — заявил он.
— Мне ли этого не знать.
— И ты умалил славу богини, чье верховенство никогда не ставилось здесь под сомнение.
— Я знаю.
— Но я обязан тебе своей жизнью, я ел твой хлеб…
Ответом ему было молчание.
— Из-за этого должен я нарушить самую святую клятву, — заключил Рилд. — Я не могу убить тебя, Татхагата.
— Выходит, я обязан своей жизнью тому факту, что ты обязан мне своей. Давай считать, что в смысле жизненных долгов мы квиты.
Рилд хмыкнул.
— Да будет так, — сказал он.
— И что же ты будешь делать теперь, когда ты отказался от своего призвания?
— Не знаю. Слишком велик мой грех, чтобы мне было дозволено вернуться. Теперь уже и я оскорбил Небеса, и богиня отвернет свой лик от моих молитв. Я подвел ее.
— Коли все так случилось, оставайся здесь. По крайней мере, тут тебе будет с кем поговорить как проклятому с проклятым.
— Отлично, — согласился Рилд. — Мне не остается ничего другого.
Он вновь заснул, и Будда улыбнулся.
В следующие дни, пока неспешно разворачивался праздник, Просветленный проповедовал перед толпой пришедших в пурпурную рощу. Он говорил о единстве всех вещей, великих и малых, о законах причинности, о становлении и умирании, об иллюзии мира, об искорке атмана, о пути спасения через самоотречение и единение с целым; он говорил о реализации и просветлении, о бессмысленности брахманических ритуалов, сравнивая их формы с сосудами, из которых вылито все содержимое. Многие слушали, немногие слышали, а кое-кто оставался в пурпурной роще, чтобы принять шафранную рясу и встать на путь поиска истины.
И всякий раз, когда он проповедовал, Рилд садился поблизости, облаченный в свое черное одеяние, перетянутое кожаными ремнями, не сводя странных темных глаз с Просветленного.
Через две недели после своего выздоровления подошел Рилд к учителю, когда тот прогуливался по роще, погрузившись в глубокие размышления. Он пристроился на шаг позади него и через некоторое время заговорил:
— Просветленный, я слушал твое учение, и слушал его с тщанием. Много я думал над твоими словами.
Учитель кивнул.
— Я всегда был верующим, — продолжал Рилд, — иначе я не был бы избран на тот пост, который не так давно занимал. С тех пор, как невозможным стало для меня выполнить свое предназначение, я почувствовал огромную пустоту. Я подвел свою богиню, и жизнь потеряла для меня всякий смысл.
Учитель молча слушал.
— Но я услышал твои слова, — сказал Рилд, — и они наполнили меня какой-то радостью. Они показали мне другой путь к спасению, и он, как я чувствую, превосходит тот путь, которому я следовал доселе.
Будда всматривался в его лицо, слушая эти слова.
— Твой путь отречения — строгий путь. И он — правильный. Он соответствует моим надобностям. И вот я прошу дозволения вступить в твою общину послушников и следовать твоему пути.
— Ты уверен, — спросил Просветленный, — что не стремишься просто наказать самого себя за то, что отягчает твое сознание, приняв обличив неудачи или греха?
— В этом я уверен, — промолвил Рилд. — Я вобрал в себя твои слова и почувствовал истину, в них содержащуюся. На службе у богини убил я больше мужчин, чем пурпурных листьев вот на этом кусте. Я даже не считаю женщин и детей. И меня нелегко убедить словами, ибо слышал я их слишком много, произносимых на все голоса, слов упрашивающих, спорящих, проклинающих. Но твои слова глубоко меня затронули, и далеко превосходят они учение браминов. С великой радостью стал бы я твоим палачом, отправляя на тот свет твоих врагов шафрановым шнурком — или клинком, или копьем, или голыми руками, ибо сведущ я во всяком оружии, три жизненных срока посвятив изучению боевых искусств, — но я знаю, что не таков твой путь. Для тебя жизнь и смерть — одно, и не стремишься ты уничтожить своих противников. И поэтому домогаюсь я вступления в твой орден. Для меня его устав не так суров, как для многих. Они должны отказаться от дома и семьи, происхождения и собственности. Я же лишен всего этого. Они должны отказаться от своей собственной воли, что я уже сделал. Все, чего мне не хватает, это желтая ряса.
— Она твоя, — сказал Татхагата, — с моим благословением.
Рилд обрядился в желтую рясу буддистского монаха и с усердием предался посту и медитации. Через неделю, когда празднества близились к концу, он, захватив с собой чашу для подаяний, отправился с другими монахами в город. Вместе с ними он, однако, не вернулся. День сменился сумерками, сумерки — темнотой. По округе разнеслись последние ноты храмового нагас-варама, и многие путешественники уже покинули праздник.
Долго, долго бродил погруженный в размышления Будда по лесу. Затем пропал и он.
Вниз из рощи, оставив позади болота, к городу Алундилу, над которым затаились скалистые холмы, вокруг которого раскинулись зелено-голубые поля, в город Алундил, все еще взбудораженный путешественниками, многие из которых напропалую бражничали, вверх по улицам Алундила, к холму с венчающим его Храмом шел Просветленный.
Он вошел в первый двор, и было там тихо. Ушли отсюда и собаки, и дети, и нищие. Жрецы спали. Один-единственный дремлющий служитель сидел за прилавком на базаре. Многие из святилищ стояли сейчас пустыми, их статуи были перенесены на ночь внутрь. Перед другими на коленях стояли запоздалые богомольцы.
Он вступил во внутренний двор. Перед статуей Ганеши на молитвенном коврике восседал погруженный в молитву аскет. Он медитировал в полной неподвижности, и его самого тоже можно было принять за изваяние. По углам двора неровным пламенем горели фитили четырех заправленных маслом светильников, их пляшущие огни лишь подчеркивали густоту теней, в которых утонуло большинство святилищ. Маленькие светлячки, огоньки, зажженные особенно благочестивыми богомольцами, бросали мимолетные отсветы на статуи их покровителей.
Татхагата пересек двор и замер перед горделиво занесшейся надо всем остальным фигурой Кали. У ног ее мерцал крохотный светильник, и в его неверном свете призрачная улыбка богини, когда она смотрела на представшего перед ней, казалась податливой и переменчивой.
Перекинутый через ее простертую руку, петлей охватывая острие кинжала, висел малиновый шнурок.
Татхагата улыбнулся богине в ответ, и она, показалось, чуть ли не нахмурилась на это.
— Это — заявление об отставке, моя дорогая, — заявил он. — Ты проиграла этот раунд.
Она вроде бы кивнула в знак согласия.
— Я весьма польщен, что за такой короткий срок добился столь высокого признания, — продолжал он. — Но даже если бы ты и преуспела, старушка, это не принесло бы тебе особых плодов. Теперь уже слишком поздно. Я запустил нечто, чего тебе не остановить. Древние слова услышаны слишком многими. Ты думала, они утрачены, — и я тоже. Но мы оба ошибались. Да, религия, при помощи которой ты правишь, чрезвычайно стара, богиня, но почтенна и традиция моего протеста. Так что зови меня протестантом — или диссидентом — и помни: я теперь уже больше, нежели чем просто человек. Спокойной ночи.
И он покинул Храм, ушел из святилища Кали, где спину ему буравил неотвязный взгляд Ямы.
Прошло еще много месяцев, прежде чем произошло чудо, а когда это случилось, то чудом оно не показалось, ибо медленно вызревало оно все эти месяцы.
Рилд, пришедший с севера, когда вешние ветры веяли над просыпающейся землей, а на руке его была смерть, в глубине глаз — черный огонь; Рилд — с белесыми бровями и остренькими ушами — заговорил однажды среди дня, когда вслед за ушедшей весной пришли долгие летние дни и напоили все под Мостом Богов летним зноем. Он заговорил неожиданно глубоким баритоном, отвечая на заданный ему каким-то путешественником вопрос.
За которым последовал второй, а потом и третий.
И он продолжал говорить, и еще несколько монахов и какие-то пилигримы собрались вокруг него. За вопросами, которые задавали ему уже они все, следовали ответы, и разрастались эти ответы, и становились все длиннее и длиннее, ибо превращались в притчи, примеры, аллегории.
И сидели они у его ног, и странными затонами ночи стали его темные глаза, и голос его вещал словно с небес, ясный и мягкий, мелодичный и убедительный.
Выслушав его, путники отправились дальше. Но по дороге встречали они других путешественников и переговаривались с ними; и вот еще не кончилось лето, когда стали пилигримы, стекающиеся в пурпурную рощу, просить о встрече с этим учеником Будды, о том, чтобы послушать и его слова.
Татхагата стал проповедовать с ним по очереди. Вместе учили они Восьмеричному Пути, прославляли блаженство нирваны, открывали глаза на иллюзорность мира и на те цепи, которые накладывает он на человека.
А потом пришла пора, когда раз за разом уже сам сладкоречивый Татхагата вслушивался в слова своего ученика, который вобрал в себя все, о чем проповедовал его учитель, долго и глубоко над этим медитировал и ныне словно обнаружил доступ к таинственному морю; погружал он свою твердую, как сталь, руку в источник сокровенных вод истины и красоты, а потом кропил ими слушателей.
Минуло лето. Теперь не оставалось никаких сомнений, что просветления достигли двое: Татхагата и его маленький ученик, которого они звали Сугата. Говорили даже, что обладал Сугата даром целителя, что когда глаза его странно светились, а ледяные руки касались вывихнутых или скрюченных членов, те вправлялись или выпрямлялись сами собой. Говорили, что однажды во время проповеди Сугаты к слепому вернулось зрение.
В две вещи верил Сугата, и были это Путь Спасения и Татхагата, Будда.
— Победоносный, — сказал он ему однажды, — пуста была моя жизнь, пока ты не наставил меня на Путь Истины. Твое просветление, когда ты еще не начал учить, было ли оно как яркое пламя, как грохочущий водопад — и ты всюду, и ты часть всего — облаков и деревьев, зверей в лесу и всех людей, снега на горных вершинах и костей, белеющих в поле?
— Да, — сказал Татхагата.
— Я тоже знаю радость всего, — сказал Сугата.
— Да, я знаю, — сказал Татхагата.
— Я вижу, теперь, почему ты сказал однажды, что все приходит к тебе. Принести в мир подобное учение — понятно, почему тебе завидовали боги. Бедные боги! Их надо пожалеть. Ну да ты знаешь. Ты знаешь все.
Татхагата не ответил.
И вновь вернулось все на круги своя, минул год, как явился второй Будда, опять повеяли вешние ветры… и донесся однажды с небес ужасающий вопль.
Горожане Алундила высыпали на улицы и уставились в небо. Шудры в полях бросили свою работу и задрали кверху головы. В Храме на холме наступила вдруг мертвая тишина. В пурпурной роще за городом монахи обшаривали взглядами горизонт.
Он мерил небо, рожденный властвовать ветрами… С севера пришел он — зеленый и красный, желтый и коричневый… Танцуя, парил он воздушной дорогой…
Затем раздался новый вопль и биение могучих крыл, это набирал он высоту, чтобы взмыть над облаками крохотной черной точкой.
А потом он ринулся вниз, вспыхнув пламенем, пылая и сверкая всеми своими цветами, все увеличиваясь. Немыслимо было поверить, что может существовать живое существо подобных размеров, подобной стати, подобного великолепия…
Наполовину дух; наполовину птица, легенда, что застит небо…
Подседельный, вахана Вишну, чей клюв сминает колесницы, будто те сделаны из бумаги.
Великая птица, сам Гаруда кружил над Алундилом.
Покружил и скрылся за скалистыми холмами, что маячили у горизонта.
— Гаруда! — слово это пронеслось по городу, по полям, по Храму, по роще.
Если только он летел один: каждому было известно, что управлять Гарудой мог только кто-либо из богов.
И наступила тишина. После оглушающего клекота, бури, поднятой его крылами, голоса сами собой понизились до шепота.
Просветленный стоял на дороге неподалеку от своей рощи, и глядел он не на суетящихся вокруг него монахов, а на далекую цепь скалистых холмов.
Сугата подошел и встал рядом с ним.
— Всего прошлой весной… — промолвил он. Татхагата кивнул.
— Рилд не справился, — сказал Сугата, — что же новое заготовили Небеса?
Будда пожал плечами.
— Я боюсь за тебя, учитель, — продолжал Сугата. — За все мои жизни ты был моим единственным другом. Твое учение даровало мне мир и покой. Почему они не могут оставить тебя в покое? Ты — самый безобидный из людей, а твое учение — самое кроткое. Ну какое зло мог бы ты им причинить?
Его собеседник отвернулся.
В этот миг, оглушительно хлопая могучими крыльями, Гаруда опять показался над холмами; из его раскрытого клюва вырвался пронзительный крик. На этот раз он не кружил над городом, а сразу стал набирать высоту и исчез на севере. Такова была его скорость, что уже через несколько мгновений на небосклоне от него не осталось и следа.
— Седок спешился и остался за холмами, — прокомментировал Сугата.
Будда углубился в пурпурную рощу.
Пешком явился он из-за холмов — неспешным шагом.
По камням спускался он к переправе, и бесшумно ступали по вьющейся по скалам тропке его красные кожаные сапоги.
Впереди раздавался шум бегущей воды, там небольшая горная речка перерезала его путь. Отбрасывая назад небрежным движением плеча развевающийся кроваво-красный плащ, направлялся он к повороту, за которым тропинка терялась из виду; над малиновым кушаком поблескивал рубиновый набалдашник эфеса его сабли.
Обогнув каменную громаду, он замер.
Кто-то ждал впереди, стоя у перекинутого через поток бревна.
На миг глаза его сузились, и тут же он двинулся дальше.
Перед ним стоял щуплый, невысокий человек в темном одеянии пилигрима, перетянутом кожаными ремнями, к которым был привешен короткий кривой клинок из светлой стали. Голова человека была выбрита наголо — вся, кроме одного маленького локона белых волос. Белели и брови над темными его глазами, бледна была кожа, острыми казались уши.
Путник поднял руку, приветствуя встречного.
— Добрый день, пилигрим, — сказал он. Тот не ответил, но, шагнув вперед, загородил дорогу, встав перед бревном, что лежало поперек потока.
— Прости меня, добрый пилигрим, но я собираюсь переправиться здесь на другой берег, а ты мне мешаешь, — промолвил путник.
— Ты ошибаешься, Великий Яма, если думаешь, что пройдешь здесь, — возразил тот.
Красный широко улыбнулся, обнажив ровный ряд белоснежных зубов.
— Всегда приятно, когда тебя узнают, — признал он, — даже если это и сопровождается ошибками касательно всего остального.
— Я не фехтую словами, — сказал человек в черном.
— Да? — и он поднял брови с преувеличенно вопросительным выражением. — Ну а чем же вы фехтуете, сэр? Уж не этим ли погнутым куском металла, что вы на себя нацепили?
— Именно им.
— В первый момент я принял его просто за какой-то варварский молитвенный жезл. Я понимаю так, что весь этот район переполнен странными культами и примитивными сектами. И на миг я принял тебя за адепта одного из этих суеверий. Но если, как ты говоришь, это и в самом деле оружие, тогда ты, должно быть, умеешь им пользоваться?
— До некоторой степени, — ответил человек в черном.
— Ну, тогда хорошо, — сказал Яма, — ибо мне не хотелось бы убивать человека, не знающего что к чему. Однако я считаю себя обязанным указать, что когда ты предстанешь перед Высшим в ожидании суда, тебе будет засчитано самоубийство.
Его визави едва заметно улыбнулся.
— Как только ты будешь готов, бог смерти, я облегчу освобождение твоего духа от плотской его оболочки.
— В таком случае, только один пункт, — сказал Яма, — и я тут же прекращу нашу беседу. Скажи, какое имя передать жрецам, чтобы они знали, по кому провести заупокойные обряды.
— Я совсем недавно отказался от своего последнего имени, — ответил пилигрим. — По этой причине августейший супруг Кали должен принять свою смерть от безымянного.
— Рилд, ты безумец, — сказал Яма и обнажил свой клинок.
Так же поступил и человек в черном.
— И надлежит, чтобы ты пошел на смерть безымянным, ибо ты предал свою богиню.
— Жизнь полна предательств, — ответил тот, не начиная боя. — Противодействуя тебе — причем в такой форме, — я предаю учение моего нового господина. Но я должен следовать велениям моего сердца. Ни мое старое, ни мое новое имя не подходят, стало быть, мне, и они незаслуженны, — так что не зови меня по имени!
И клинок его обратился в пламя, пляшущее повсюду, сверкающее и грохочущее.
Под неистовым натиском Яма отступил назад, пятясь шаг за шагом, успевая проделать лишь минимальные движения кистью, чтобы парировать сыплющийся на него град ударов.
Затем, отступив на десять шагов, он остановился, и они фехтовали на месте. Парировал он чужие удары лишь с чуть большей силой, зато ответные его выпады стали более неожиданными и перемежались финтами и внезапными атаками.
По всем канонам воинского искусства, как на параде, взлетали в воздух их клинки, пока, наконец, пот сражающихся ливнем не пролился на камни; и тогда Яма перешел в атаку, неспеша, медленно вынуждая соперника отступать. Шаг за шагом отвоевывал он потерянное вначале расстояние.
Когда вновь очутились они на том самом месте, где нанесен был первый удар, Яма признал сквозь лязг стали:
— Отменно выучил ты свои уроки, Рилд! Даже лучше, чем я думал! Поздравляю!
Пока он говорил, соперник его провел тщательно продуманную комбинацию финтов и самым кончиком своего клинка рассек ему плечо; появившуюся кровь трудно было заметить на красной одежде.
В ответ Яма прыгнул вперед, единственным ударом раскрыв защиту противника, и нанес ему сбоку такой удар, который вполне мог бы просто снести голову с плеч.
Человек же в черном опять принял защитную позицию, потряс головой и, парировав очередную атаку, сделал ответный выпад, который, в свою очередь, был парирован.
— Итак, горлышко твое обмакнули в купель смерти, — сказал Яма. — Поищем тогда иных путей, — и его клинок пропел еще более стремительную мелодию, когда он испробовал выпад снизу вверх.
Всей ярости этого клинка, позади которого стояли века и мастера многих эпох, дал тогда выход Яма. Однако соперник встречал его атаки и парировал все возрастающее число ударов и выпадов, отступая, правда, все быстрее и быстрее, но не подпуская к себе хищную сталь и время от времени совершая ответные выпады.
Он отступал, пока не очутился на берегу потока. Тогда Яма замедлил свои движения и прокомментировал:
— Полвека назад, когда ты ненадолго стал моим учеником, я сказал себе: «У него задатки мастера». Я не ошибся, Рилд. Ты, быть может, величайший боец на мечах, появившийся на моей памяти. Наблюдая твое мастерство, я почти готов простить тебе отступничество. В самом деле, жаль…
И он сделал ложный выпад в незащищенную грудь, в последний момент клинок его нырнул под поставленный блок и обрушил свое лезвие на запястье соперника.
Бешено размахивая своим ятаганом и целя в голову Ямы, человек в черном отпрыгнул назад и оказался у самого бревна, что лежало поперек расселины, в которой бурлил поток.
— И рука тоже! В самом деле, Рилд, богиня расщедрилась в своем покровительстве. Попробуем это!
Сталь взвизгнула, когда он поймал клинок соперника в железный захват, и, вырвавшись на волю, рассекла тому бицепс.
— Ага! Тут пробел, — вскричал он. — Попробуем еще!
Клинки их сцеплялись и расходились, увертывались, кололи, рубили, парировали, отвечали ударом на удар.
Яма в ответ на изощренную атаку противника ушел в глухую защиту и тут же ответил, его более длинный, чем у соперника, клинок снова испил крови из предплечья.
Человек в черном вступил на бревно, с размаху рубанув в направлении головы Ямы, но тот легко отбил его клинок в сторону. Еще более ужесточив свои атаки, Яма вынудил его отступить по бревну и тут же ударил ногой по его лежащей на берегу оконечности.
Противник отпрыгнул назад и очутился на другом берегу. Едва коснувшись земли, он тоже пнул ногой бревно, и то сдвинулось с места.
Прежде чем Яма мог вскочить на него, оно покатилось, соскользнуло с берега и рухнуло в поток; вынырнув через миг на поверхность, оно поплыло по течению на запад.
— Да тут всего семь или восемь футов, Яма! Прыгай! — закричал человек в черном.
Бог смерти улыбнулся.
— Отдышись-ка, пока можешь, — посоветовал он, — Из всех даров богов, дыхание — наименее оцененный. Никто не слагает ему гимнов, никто не возносит молитв к доброму воздуху, дышат которым наравне принц и нищий, хозяин и его пес. Но — боже упаси оказаться без него! Цени, Рилд, каждый свой вздох, словно последний, ибо недалек он уже от тебя!
— Говорят, что мудр ты в вопросах этих, Яма, — сказал тот, кого звали когда-то Рилд и Сугата. — Как говорят, ты — бог, чье царство — смерть, и знание твое простирается за пределы понимания смертных. Поэтому хотел бы я расспросить тебя, покуда праздно стоим мы здесь.
Не улыбнулся на это Яма насмешливой своей улыбкой, как отвечал он на все предыдущие слова противника. Для него в этом было нечто ритуальное.
— Что хочешь ты узнать? Обещаю тебе дар вопрошания смерти.
И тогда древними словами Катха Упанишады запел тот, кого некогда звали Рилд и Сугата.
— «Сомнения гложут, когда человек мертв. Одни говорят: он все еще есть. Другие: его нет. Да узнаю я это, обученный тобою».
Древними словами ответствовал и Яма:
— «Даже боги в сомнении здесь. Нелегко понять это, ибо тонка природа атмана. Задай другой вопрос, не обременяй меня, освободи от этого».
— «Прости мне, если превыше всего для меня это, о Антака, но не найти мне другого наставника в этом, равного тебе. Нет никакого другого дара, коего бы жаждал я ныне».
— «Держи свою жизнь и ступай своим путем. — И с этими словами Яма заткнул свой клинок за пояс. — Я избавляю тебя от судьбы твоей. Выбери себе сыновей и внуков, выбери слонов, лошадей, бесчисленные стада и злато. Выбери любой другой дар — пригожих красавиц, сладкозвучные инструменты. Все дам я тебе, и пусть служат они тебе. Но не спрашивай меня о смерти».
— «О Смерть, — пропел в ответ облаченный в черное, — преходяще все это и завтра исчезнет. Пусть же у тебя остаются красавицы, лошади, танцы и пение. Не приму я другого дара, кроме избранного мною, — поведай же мне, о Смерть, о том, что лежит за пределами жизни, о том, в чем сомневаются и люди, и боги».
Замер Яма и не стал продолжать древний текст.
— Хорошо же, Рилд, — сказал он, и глаза его впились в глаза собеседника, — но неподвластно царство сие словам. Я должен тебе показать.
И так они замерли на мгновение; потом человек в черном пошатнулся. Он судорожно поднес руку к лицу, прикрывая глаза, и из груди его вырвалось единственное сдавленное всхлипывание.
И тогда Яма сбросил с плеч свой плащ и метнул его словно сеть через поток.
Тяжелые швы помогли плащу, как тенетам, опутать свою цель.
Силясь высвободиться, услышал человек в черном звуки быстрых шагов и затем удар рядом с собой — это красные сапоги Ямы приземлились на его стороне потока. Сбросив наконец с себя плащ, он успел парировать новую атаку Ямы. Почва у него за спиной постепенно повышалась, и он отступал все дальше и дальше, покуда склон не стал круче и голова Ямы не оказалась на уровне его пояса. Тогда он обрушил сверху на соперника шквал атак. Но Яма медленно и неуклонно продолжал взбираться в гору.
— Бог смерти, бог смерти, — пропел маленький воитель, — прости мне мой дерзкий вопрос и скажи мне, что ты не солгал.
— Скоро ты сам узнаешь об этом, — ответил тот, нанося удар ему по ногам.
И еще один удар обрушил на него Яма, удар, который разрубил бы иного напополам и рассек его сердце, но лишь скользнул клинок по груди соперника.
Добравшись до места, где склон был разворочен, маленький боец обрушил на своего противника поток земли и гравия, снова и снова швыряя и спихивая их вниз. Яма заслонил глаза левой рукой, но тут на него посыпались уже и камни, и увесистые обломки скал. Они скатывались по склону, и когда какие-то из них подвернулись ему под ноги, он потерял равновесие, упал и начал сползать по склону вниз. К этому времени человеку в черном удалось уже столкнуть несколько больших камней и даже один валун, он бросился вниз следом за ними с высоко занесенным мечом.
Яма понял, что не успевает подняться и встретить атаку, поэтому он перекатился и соскользнул к самому потоку. Затормозить ему удалось уже на самом краю, но тут он увидел, что на него катится валун, и попытался уклониться от встречи с ним. В этом он, оттолкнувшись от земли обеими руками, преуспел, но сабля, которую он выронил, упала в воду.
Выхватив кинжал, он с трудом успел привстать на корточки и, пошатнувшись, отразил рубящий удар подоспевшего противника. Снизу донесся всплеск от падения валуна.
Левая рука его метнулась вперед и сомкнулась на запястьи, направлявшем ятаган. Он попытался ударить кинжалом, но теперь уже его рука оказалась в тисках чужих пальцев.
Они так и замерли, меряясь силой мышц, пока Яма вдруг резко не присел и не перекатился по склону, перебросив противника через себя.
Оба, однако, не ослабили захвата и покатились по склону. Кромка расселины придвинулась к ним, надвинулась, исчезла у них за спиной.
Когда они вынырнули на поверхность, судорожно глотая воздух широко открытыми ртами, в их стиснутых руках не осталось ничего, кроме воды.
— Кончишь крещением, — сказал Яма и ударил левой.
Противник блокировал удар и нанес ответный. Течение сносило их влево, пока они не ощутили наконец под ногами каменистое ложе реки, и далее они бились, бредя вдоль по течению.
Река постепенно расширялась, стало мельче, вода теперь бурлила где-то у пояса. Местами берега подступали к воде уже не так отвесно.
Яма наносил удар за ударом, и кулаками, и ребром ладони; но с таким же успехом можно было колошматить статую, ибо тот, кто был когда-то святым палачом Кали, принимал все удары с полнейшим равнодушием, ничуть не меняясь в лице, и возвращал их назад с силой, способной раздробить кости. Большинство ударов замедлялось противодействием воды или блокировалось Ямой, но один пришелся прямо под ребра, а другой, скользнув по левому плечу, угодил ему точнехонько в скулу.
Яма откинулся назад, словно стартовал в заплыве на спине, чтобы выбраться на более мелкое место. Не отставая, ринулся за ним и противник — и тут же наткнулся неуязвимым своим животом на красный сапог Ямы; одновременно схватил его бог смерти спереди за одежду и изо всех сил рванул на себя. Перелетев по инерции через голову Ямы, он с размаху упал спиной на выступающий из воды пласт твердой как камень ископаемой глины.
Яма привстал на колени и обернулся — как раз вовремя, ибо соперник его уже поднялся на ноги и выхватил из-за пояса кинжал. Лицо его по-прежнему оставалось невозмутимым, когда замер он в низкой стойке.
На миг глаза их встретились, но на сей раз человек в черном не дрогнул.
— Теперь, Яма, могу я встретить смертоносный твой взгляд, — сказал он, — и не отшатнуться. Ты слишком многому научил меня!
Но когда ринулся он вперед, руки Ямы соскользнули с пояса, захлестнув влажный кушак, как хлыст, вокруг бедер соперника.
Пошатнувшись, тот выронил кинжал, и Яма, дотянувшись, обхватил и изо всех сил прижал его, пока оба они падали, к себе, отталкиваясь при этом ногами, чтобы выбраться на глубокое место.
— Никто не слагает гимнов дыханию, — пробормотал Яма, — но увы тому, кому его не хватает!
И он нырнул вглубь, и точно стальные петли, сжимали соперника его руки.
Позже, много позже, когда поднялась у самого потока промокшая насквозь фигура, говорил он ласково, но с трудом переводя дыхание:
— Ты был — величайшим — кто восстал против меня — за все века, что я могу припомнить… До чего же жаль…
Затем, перейдя поток, продолжил он свой путь через скалистые холмы — неспешным шагом.
В Алундиле путник остановился в первой попавшейся таверне. Он снял комнату и заказал ванну. Пока он мылся, слуга вычистил его одежду.
Перед тем, как пообедать, он подошел к окну и выглянул на улицу. Воздух был пропитан запахом ящеров, снизу доносился нестройный гам множества голосов.
Люди покидали город. Во дворе у него за спиной готовился поутру отправиться в путь один из караванов. Сегодня кончался весенний фестиваль. Внизу, на улице распродавали остатки своих товаров коммерсанты, матери успокаивали уставших детишек, а местный князек возвращался со своими людьми с охоты, к резвому ящеру были приторочены трофеи: два огнекочета. Он смотрел, как усталая проститутка торгуется о чем-то с еще более усталым жрецом, как тот трясет головой и в конце концов, не сговорившись, уходит прочь. Одна из лун стояла уже высоко в небе — и казалась сквозь Мост Богов золотой, — а вторая, меньшая, только появилась над горизонтом. В вечернем воздухе потянуло прохладой, и к нему сквозь все городские запахи донесся сложный аромат весеннего произрастания: робких побегов и нежной травы, зелено-голубой озими, влажной почвы, мутных паводковых ручьев. Высунувшись из окна, ему удалось разглядеть на вершине холма Храм.
Он приказал слуге подать обед в комнату и сходить за местным торговцем.
Из принесенных им образцов он в конце концов выбрал длинный изогнутый клинок и короткий прямой кинжал; и то, и другое засунул он за пояс.
Потом он вышел из харчевни и отправился вдоль по немощеной главной улице, наслаждаясь вечерней прохладой. В подворотнях и дверях обнимались влюбленные. Он миновал дом, где над умершим причитали плакальщики. Какой-то нищий увязался за ним и не отставал с полквартала, пока, наконец, он не оглянулся и не посмотрел ему в глаза со словами: «Ты не калека», и тот бросился прочь и затерялся в толпе прохожих. В небе вспыхнули первые огни фейерверка, спадая до самой земли длинными, вишневого цвета лентами призрачного света. Из Храма доносились пронзительные звуки нагасварамов и комбу. Какой-то человек, споткнувшись о порог дома, чуть задел его, и он одним движением сломал ему запястье, почувствовав его руку на своем кошельке. Человек грязно выругался и позвал на помощь, но он отшвырнул его в сточную канаву и пошел дальше, одним мрачным взглядом отогнав еще двух сообщников.
Наконец пришел он ко Храму, мгновение поколебался и вошел внутрь.
Во внутренний двор он вступил следом за жрецом, переносившим внутрь из наружной ниши маленькую статую, почти статуэтку.
Оглядев двор, он стремительно направился прямо к статуе богини Кали. Долго изучал он ее, вынув свой клинок и положив его у ног богини. Когда же наконец поднял его и повернулся, чтобы уйти, то увидел, что за ним наблюдает жрец. Он кивнул ему, и тот немедленно подошел и пожелал ему доброго вечера.
— Добрый вечер, жрец, — ответил Яма.
— Да освятит Кали твой клинок, воин.
— Спасибо. Уже сделано.
Жрец улыбнулся.
— Ты говоришь, будто знаешь это наверняка.
— А это с моей стороны самонадеянно, да?
— Ну, это производит не самое, скажем, лучшее впечатление.
— И тем не менее, я чувствую, как сила богини снисходит на меня, когда я созерцаю ее святилище.
Жрец пожал плечами.
— Несмотря на мою службу, — заявил он, — я могу обойтись без подобного чувства силы.
— Ты боишься силы?
— Признаем, — сказал жрец, — что несмотря на все его величие, святилище Кали посещается много реже, чем святилища Лакшми, Шакти, Шиталы, Ратри и других не столь ужасных богинь.
— Но она же не чета им всем.
— Она ужаснее их.
— Ну и? Несмотря на свою силу, она же справедливая богиня.
Жрец улыбнулся.
— Неужто человек, проживший больше двух десятков лет, желает справедливости? Что касается меня, например, я нахожу бесконечно более привлекательным милосердие. Ни дня не прожить мне без всепрощающего божества.
— Здорово сказано, — признал Яма, — но я-то, как ты сказал, воин. Моя собственная природа близка ее натуре. Мы думаем схоже, богиня и я. Мы обычно приходим к согласию по большинству вопросов. А когда нет — я вспоминаю, что она к тому же и женщина.
— Хоть я живу здесь, — заметил жрец, — однако не говорю так по-свойски о своих подопечных, о богах.
— На публике, конечно, — откликнулся его собеседник. — Не рассказывай мне басен о жрецах. Я пивал с многими из вашей братии и знаю, что вы такие же богохульники, как и все остальные.
— Всему найдется время и место, — пробормотал, косясь на статую Кали, жрец.
— Ну да, ну да. А теперь скажи мне, почему не чищен цоколь святилища Ямы? Он весь в пыли.
— Его подметали только вчера, но с тех пор столько людей прошло перед ним… и вот результат.
Яма улыбнулся.
— А почему нет у его ног никаких приношений?
— Никто не преподносит Смерти цветы, — сказал жрец. — Приходят только посмотреть — и уходят назад. Мы, жрецы, живо ощущаем, как удачно расположены две эти статуи. Жуткую пару они составляют, не так ли? Смерть и мастерица разрушения?
— Команда что надо, — был ответ. — Но не имеешь ли ты в виду, что никто не совершает Яме жертвоприношений? Вообще никто?
— Если не считать нас, жрецов, когда нас подталкивает церковный календарь, да случайных горожан, когда кто-то из их любимых находится на смертном одре, а ему отказали в прямой инкарнации, — если не считать подобных случаев, нет, я никогда не видел совершаемого Яме жертвоприношения — совершаемого просто, искренне, по доброй воле или из приязни.
— Он должен чувствовать себя обиженным.
— Отнюдь, воин. Ибо разве все живое — само по себе — не есть жертва Смерти?
— В самом деле, правду говоришь ты. Какая ему надобность в доброй воле или приязни? К чему дары, ежели он берет, что захочет?
— Как и Кали, — согласился жрец. — И в казусе этих двух божеств часто нахожу я оправдание атеизму. К сожалению, слишком сильно проявляют себя они в этом мире, чтобы удалось всерьез отрицать их существование. Жаль.
Воин рассмеялся.
— Жрец, который верит наперекор желанию! Мне это по душе. Ты рассмешил меня до упаду. Вот, купи себе бочонок сомы — на нужды жертвоприношений.
— Спасибо, воин. Я так и поступлю. Не присоединишься ли ты ко мне в маленьком возлиянии — за Храм — прямо сейчас?
— Клянусь Кали, да! — воскликнул тот. — Но только чуть-чуть.
Он отправился следом за жрецом в центральное здание и там по ступенькам в погреб, где тут же был вскрыт бочонок сомы, вынуты два кубка.
— За твое здоровье и долгую жизнь, — сказал Яма, поднимая один из них.
— За твоих жутких покровителей — Яму и Кали, — сказал жрец.
— Спасибо.
Они проглотили крепкий напиток, и жрец налил еще по одной.
— Чтобы ты не замерз по ночной прохладе.
— Отлично.
— Хорошо, что эти путешественники наконец разъезжаются, — промолвил жрец. — Их набожность обогащает Храм, но они так утомляют всю прислугу.
— За отбытие пилигримов!
— За отбытие пилигримов!
И они опять выпили.
— Я думал, большинство из них приходит поглазеть на Будду, — сказал Яма.
— Так оно и есть, — ответил жрец, — но с другой стороны, они не хотят перечить и богам. И вот перед тем как посетить пурпурную рощу, они обычно совершают жертвоприношения или дарения в Храме.
— А что тебе известно о так называемом Татхагате и его учении?
Тот отвел взгляд в сторону.
— Я жрец богов и брамин, воин. Я не хочу говорить об этом.
— Значит, он достал и тебя?
— Хватит! Я же сказал тебе, что это не та тема, которую я буду обсуждать.
— Это не имеет значения — и вскоре будет иметь еще меньше. Благодарю тебя за сому. Добрый тебе вечер, жрец.
— Добрый вечер и тебе, воин. Пусть с улыбкой взирают боги на твой путь.
— И на твой тоже.
И поднявшись по ступенькам, покинул он Храм и продолжил свой путь через город — неспешным шагом.
Когда пришел он в пурпурную рощу, в небесах стояло уже три луны, за деревьями колебалось пламя маленьких костров, в небе над городом светился бледный цветок призрачного огня, влажный ветерок пошевеливал листву у него над головой.
Бесшумно вступил он в рощу.
Когда вышел он на освещенную поляну, оказалось, что лицом к нему сидели там ряд за рядом одинаковые фигуры. Каждый облачен был в желтую рясу с желтым капюшоном, скрывавшим лицо. Сотни их сидели там, и ни один не издал ни звука.
Он подошел к ближайшему.
— Я пришел повидать Татхагату, Будду, — сказал он.
Тот, казалось, его не услышал.
— Где он?
Никакого ответа.
Он нагнулся и заглянул в полузакрытые глаза монаха. Он попытался было пронзить его взглядом, но похоже было, что монах спал, ибо ему не удалось даже встретиться с ним глазами. Тогда возвысил он голос, чтобы все в пурпурной роще могли его услышать.
— Я пришел повидать Татхагату, Будду, — сказал он. — Где он?
Казалось, что обращался он к полю камней.
— Вы что, думаете так спрятать его от меня? — воззвал он. — Вы думаете, что коли вас много и одеты вы все одинаково — и если вы не будете мне отвечать, — я из-за этого не смогу отыскать его среди вас?
Лишь ветер вздохнул в ответ ему, пришел из-за рощи. Заколебались огни, зашевелились пурпурные листья. Он рассмеялся.
— В этом вы может быть и правы, — признал он. — Но вам же когда-нибудь придется пошевелиться — если вы намереваетесь жить, — а я могу подождать ничуть не хуже любого другого.
И он тоже уселся на землю, прислонившись к голубому стволу высокого дерева, положив на колени обнаженный клинок.
И сразу его охватила сонливость. Он клевал носом и тут же вздергивал голову — и так раз за разом. Затем, наконец, его подбородок устроился поудобнее на груди, и он засопел.
Шел через зелено-голубую равнину, травы пригибались перед ним, прочерчивая тропинку. В конце этой тропы высилось огромное, кряжистое дерево, дерево не выросшее в этом мире, а скорее скрепившее его воедино своими корнями, простиравшее листья свои между звезд.
У подножия дерева, скрестив ноги, сидел человек, и на губах его играла едва уловимая улыбка. И знал он, что это Будда; он подошел и остановился перед ним.
— Приветствую тебя, о смерть, — сказал сидящий, и, словно корона, ярко светился в глубокой тени дерева подкрашенный розовым ореол вокруг его чела.
Яма не ответил, а вытащил свой клинок. Будда по-прежнему улыбался, Яма шагнул вперед, и вдруг ему послышался отголосок далекой музыки.
Он замер и оглянулся, застыла в руке его занесенная сабля.
Они пришли со всех четырех сторон света, локапалы, четыре Хранителя мира, сошедшие с горы Сумеру: на желтых лошадях приближались якши под водительством Владыки Севера, и на их щитах играли золотые лучи; Голубой Всадник, Ангел Юга приближался в сопровождении полчищ кумбхандов, неуклюже примостившихся по причине своих физических особенностей на спинах синих коней и несущих сапфировые щиты; с Востока пришел Хранитель, чьи всадники несли перламутровые щиты и облачены были в серебро; на Западе показался Властитель, чьи наги восседали на кроваво-красных лошадях, одеты были в алое и прикрывались щитами из кораллов. Копыта лошадей не касались, казалось, травы, и единственным слышимым звуком была разлитая в воздухе музыка, которая становилась все громче и громче.
— Почему собираются Хранители мира? — неожиданно для самого себя спросил Яма.
— Они явились за моими останками, — по-прежнему улыбаясь, ответил Будда.
Хранители натянули поводья, придержали коней и полчища у них за спиной, и Яма оказался один против всех.
— Вы явились забрать его останки, — сказал Яма, — но кто заберет ваши?
Хранители спешились.
— Не для тебя этот человек, о смерть, — промолвил Владыка Севера, — ибо принадлежит он миру, и мы как Хранители мира будем его защищать.
— Слушайте меня, Хранители с горы Сумеру, — сказал Яма, принимая свой Облик. — В ваши руки передана участь мира, вам дано его хранить и поддерживать, но кого пожелает и когда захочет изымает из мира Смерть. Не дано вам оспаривать мои Атрибуты или пути их применения.
Хранители встали между Ямой и Татхагатой.
— Что касается этого человека, мы будем оспаривать твой путь, Великий Яма. Ибо в его руках судьба нашего мира. Коснуться его ты сможешь, лишь превзойдя четыре силы.
— Быть по сему, — сказал Яма. — Кто первым из вас станет моим противником?
— Я, — сказал их глашатай, обнажая свой клинок.
Явив свой Облик, разрубил Яма мягкий, словно масло, металл и плашмя ударил Хранителя саблей по голове; тот мешком повалился на землю.
Возопили орды якшей, и двое из золотых всадников подобрали своего вождя. Потом все они повернули коней и поскакали обратно на Север.
— Кто следующий?
К нему направился Хранитель Востока, в руках он держал сотканную из лунного света сеть и прямой серебряный меч.
— Я, — сказал он и метнул свою сеть.
Яма наступил на нее ногой, цепко схватил пальцами и дернул, соперник его потерял равновесие. Стоило ему покачнуться вперед, как Яма, перехватив за лезвие свою саблю, нанес ему головкой ее эфеса удар прямо в челюсть.
Свирепо глянули на него серебряные воины, затем потупились и унесли своего господина на Восток, сопровождаемые нестройной музыкой.
— Следующий! — сказал Яма.
Тогда выступил вперед кряжистый предводитель нагов, он отбросил в сторону свое оружие и скинул на траву тунику.
— Я буду бороться с тобой, бог смерти, — заявил он.
Яма положил оружие рядом с собой и сбросил плащ.
Все это время Будда продолжал, улыбаясь, сидеть в тени исполинского дерева, словно все эти стычки не имели к нему никакого отношения.
Первым захват сделал глава нагов, он обхватил левой рукой Яму за шею и потянул его на себя. Яма ответил тем же, но тот, изогнув туловище, перекинул правую свою руку через левое плечо Ямы ему за затылок и, замкнув там руки и крепко зажав голову Ямы, изо всех сил потянул ее вниз к своему бедру, разворачивая свое тело по мере того, как соперник подавался под его усилием.
За спиной у владыки нагов Яма вытянул как только мог левую руку и сумел дотянуться ею до его левого плеча, тогда он обхватил правой рукой сзади колени противника и, резко дернув, тут же оторвал обе его ноги от земли, изо всех сил потянув одновременно на себя и схваченное плечо.
Когда он, наконец, на миг замер, оказалось, что соперник лежит у него на руках, как дитя в колыбели, — но тут же разжал он руки, и Хранитель тяжело рухнул на землю.
Тут же Яма всем своим весом прыгнул на него сверху, согнув ноги так, чтобы ударить коленями. И сразу встал. Один.
Когда удалились и западные всадники, один лишь Ангел Юга, облаченный во все синее, остался стоять перед Буддой.
— Ну а ты? — спросил его бог смерти, подбирая свое оружие.
— Я не подниму против тебя оружия, бог смерти, будь то из стали, кожи или камня, я не ребенок, чтобы играть в эти игрушки. Не буду я и мериться с тобой силой тела, — сказал Ангел. — Я знаю, что буду превзойден тобою во всем этом, ибо никто не может поспорить с тобой оружием.
— Забирайся тогда на своего голубого жеребца и скачи прочь, — сказал Яма, — коли ты не желаешь биться.
Ангел не ответил, а подбросил в воздух свой синий щит так, что тот закружился как сапфировое колесо и, повиснув у них над головами, начал расти и расти в размерах.
Потом он упал на землю и начал вжиматься, бесшумно ввинчиваться в нее, пока не исчез из виду, до последнего момента не переставая увеличиваться в размерах, и трава вновь сомкнулась над тем местом, где он утонул в земле.
— И что все это означает? — спросил Яма.
— Я не соперничаю. Я просто защищаю. Моя сила — сила пассивного противостояния. Это сила жизни, как твоя — смерти. Что бы я ни послал против тебя, — ты можешь это уничтожить, но тебе не уничтожить всего, о Смерть. Моя сила — это сила щита, а не меча. Чтобы защитить твою жертву, Владыка Яма, тебе будет противостоять жизнь.
И Синий отвернулся, вскочил в седло синего коня и поскакал на Юг во главе своих кумбхандов. Но музыка не исчезла вместе с ним, по-прежнему разлита она была в воздухе там, где он только что стоял.
Вновь шагнул вперед Яма, сжимая в руке саблю.
— Все их усилия были напрасны, — сказал Яма. — Твой час пробил.
Он взмахнул клинком.
Удар, однако, не достиг цели, ибо ветка гигантского дерева упала между ними и выбила саблю у него из рук.
Он нагнулся, чтобы ее поднять, но травы уже полегли и скрыли ее под собой, сплетясь в плотную, непроницаемую сеть.
Чертыхнувшись, он выхватил кинжал и снова ударил.
Огромная ветвь согнулась, колыхнулась перед его мишенью, и кинжал, пробив насквозь толстую кору, глубоко утонул в ее древесине. Тогда ветвь вновь взмыла к небу, унося с собой ввысь смертоносное оружие.
Будда медитировал с закрытыми глазами, в сумерках вокруг него разгорался сияющий ореол.
Яма шагнул вперед, поднял руки — и травы запутались в его ногах, сплелись, спеленали его лодыжки, остановили его, где он стоял.
Он попробовал было бороться, изо всех сил дергая траву, пытаясь выдернуть ее неподатливые корни. Потом прекратил тщетные попытки и, закинув назад голову, воздел кверху руки; глаза его метали смерть.
— Внемлите мне, Силы! — вскричал он. — Отныне место это будет нести на себе проклятие Ямы! Ничто живое не шевельнется больше на этой земле! Не защебечет птица, не проползет змея! Будет почва здесь бесплодна и мертва, лишь камни да зыбучие пески! Ни травинки не пробьется больше здесь к солнцу! Да исполнится мое проклятие и приговор защитникам моего врага!
Травы поблекли, пожухли, но еще не успели отпустить его на волю, как вдруг раздался оглушительный треск, хруст, и дерево, чьи корни скрепляли воедино весь мир и в чьих ветвях, словно рыбы в сетях, запутались звезды, покачнулось вперед, раскололось посередине, верхние его побеги смяли, сорвали небосвод, корни его разверзли посреди земли бездну, листья падали зелено-голубым дождем. Огромный обрубок ствола начал опрокидываться прямо на него, отбрасывая перед собой тень, темную, как ночная мгла.
Вдалеке он все еще видел Будду, тот по-прежнему сидел в медитации, словно не подозревая об извержении хаоса вокруг него.
А потом была одна лишь тьма — и звук, схожий с раскатом грома.
Яма вскинул голову, широко раскрыл глаза.
Он сидел в пурпурной роще, прислонившись к голубому стволу, и на коленях у него лежал обнаженный клинок.
С виду все было по-прежнему.
Перед ним, словно в медитации, рядами сидели монахи. Все таким же прохладным и влажным был ветерок, под его дуновением все так же колебались огни.
Яма встал, зная теперь откуда-то, где ему надо искать свою цель.
По утоптанной тропинке он прошел мимо монахов и углубился в лес.
Тропинка привела его к пурпурному павильону, но тот был пуст.
Он пошел дальше, и лес понемногу превращался в дикие заросли. Почва стала сырой, и вокруг него поднимался легкий туман. Но в свете трех лун по-прежнему отчетливо вырисовывалась перед ним тропка.
И вела она вниз, голубые и пурпурные деревья казались здесь ниже, чем наверху, стволы их были искривлены, скрючены. По сторонам стали попадаться маленькие оконца воды, словно проказой, изъеденные клочьями серебристой пены. В ноздри ему ударил запах болота, а из зарослей невысоких кустарников донесся хрип каких-то неведомых тварей.
Издалека, оттуда, откуда он пришел, донеслись отголоски песнопения, и он догадался, что оставленные им в роще монахи пробудились и засуетились в неведомой деятельности. Они преуспели, им удалось, объединив свои мысли, наслать на него видение, сон о неуязвимости их учителя. И пение — это, вероятно, сигнал к…
Туда!
Он сидел на скале в самой середине обширной прогалины, весь омытый лунным светом.
Яма вытащил клинок и направился к нему.
Когда осталось пройти шагов двадцать, сидящий повернул к нему голову.
— Приветствую тебя, о Смерть, — сказал он.
— Привет тебе, Татхагата.
— Скажи мне, почему ты здесь.
— Решено было, что Будда должен умереть.
— Это не ответ на мой вопрос, тем не менее. Почему ты пришел сюда?
— Разве ты не Будда?
— Звали меня и Буддой, и Татхагатой, и Просветленным, и много еще как. Но, отвечая на твой вопрос, нет, я не Будда. Ты уже преуспел в том, что намеревался совершить. Сегодня ты убил настоящего Будду.
— Должно быть, память моя слабеет, ибо, признаюсь, я не помню ни о чем подобном.
— Сугата звали мы настоящего Будду, — ответил Татхагата. — А до того известен он был под именем Рилд.
— Рилд! — хмыкнул Яма. — Ты пытаешься убедить меня, что он не просто палач, которого ты отговорил от его работы?
— Многие — палачи, которых отговорили от их работы, — ответствовал сидящий на скале. — По собственной воле отказался Рилд от своего призвания и встал на Путь. Он — единственный известный мне во все времена человек, который в самом деле достиг просветления.
— Разве то, что ты насаждаешь, это не этакая пацифическая религия?
— Да.
Яма запрокинул голову назад и расхохотался.
— Слава богу, что ты не практикуешь религии воинственной! Твой лучший ученик, просветленный и так далее, сегодня днем чуть было не снес мне голову с плеч.
Тень усталости легла на безмятежное лицо Будды.
— Ты думаешь, он в самом деле мог победить тебя?
Яма резко смолк.
— Нет, — сказал он, чуть помолчав.
— Как ты думаешь, он знал об этом?
— Может быть, — ответил он.
— Разве вы не знали друг друга до сегодняшней встречи? Не видели друг друга в деле?
— Да, — признался Яма. — Мы были знакомы.
— Тогда он знал о твоем мастерстве, предвидел итог вашей схватки.
Яма безмолвствовал.
— Он добровольно пошел на мученичество, чего я тогда не ведал. Мне не кажется, что он всерьез надеялся сразить тебя.
— Зачем тогда?
— Что-то доказать.
— Что же мог он надеяться доказать таким образом?
— Я не знаю. Знаю только, что все, должно быть, было так, как я говорю, ибо я знал его. Я слишком часто слушал его проповеди, его утонченные притчи, чтобы поверить, что он мог пойти на это без цели. Ты убил истинного Будду, бог смерти. Ты же знаешь, кто я такой.
— Сиддхартха, — сказал Яма, — я знаю, что ты мошенник. Я знаю, что ты не Просветленный. И я отдаю себе отчет, что учение это мог бы припомнить любой из Первых. Ты решил воскресить его, прикинувшись его автором. Ты решил распространить его, надеясь вызвать противодействие религии, при помощи которой правят истинные боги. Я восхищен твоей попыткой. Все это было мудро спланировано и исполнено. Но грубейшей твоей ошибкой было, как мне кажется, что ты выбрал пассивное вероучение, чтобы бороться против вероучения активного. Мне любопытно, почему ты пошел на это, когда вокруг было сколько угодно подходящих религий — на выбор.
— Быть может, мне было просто любопытно посмотреть, как столкнутся два противоположно направленных течения, — вставил Будда.
— Нет, Сэм, дело не в этом, — заявил Яма. — Я чувствую, что это только часть более обширного замысла, который ты разработал, и что все эти годы — когда ты разыгрывал из себя святого и читал проповеди, в которые сам-то не верил, — ты строил совсем другие планы. Армия, какой бы огромной она ни была в пространстве, может оказывать противодействие лишь на коротком отрезке времени. Один же человек, ничтожный в пространстве, может распространить свое противоборство на многие и многие годы, если ему повезет и он преуспеет в передаче своего наследия. И ты это осознал, и теперь, рассеяв семена этого украденного вероучения, планируешь ты перейти к следующей стадии противостояния. Ты пытаешься в одиночку быть антитезой Небесам, годами идя наперекор воле богов, многими способами и под многими масками. Но все это кончится здесь и теперь, поддельный Будда.
— Почему, Яма? — спросил он.
— Все это рассматривалось с большим тщанием, — сообщил тот. — Нам не хотелось создавать вокруг тебя ореол великомученика, способствуя тем самым дальнейшему распространению этого твоего учения. С другой стороны, если тебя не остановить, это может зайти слишком далеко. И вот решено было, что ты должен пасть, — но только от руки посланца Небес, дабы тем самым наглядно показать, чья религия сильнее. И тогда, пусть ты даже и прослывешь мучеником, буддизму суждена будет участь второразрядной религии. Вот почему должен ты сейчас умереть подлинной смертью.
— Спрашивая «Почему?», имел я в виду совсем другое. Ты ответил не на тот вопрос. Я подразумевал, почему именно ты пришел, чтобы сотворить сие, Яма? Почему ты, чародей от оружия, корифей в науках, явился как лакей кучки пьяных теломенов, которым недостает квалификации, чтобы наточить твой клинок или мыть за тобой пробирки? Почему ты, которому подобало бы стать самым свободным, самым раскрепощенным и возвышенным духом среди всех нас, почему ты унижаешь себя, прислуживая тебя недостойным?
— За эту хулу умрешь ты не такой уж гладкой смертью.
— Почему? Я только задал вопрос, которому суждено прийти на ум отнюдь не только мне. Я же не оскорбился, когда ты назвал меня поддельным Буддой. Я-то знаю, кто я такой. А кто ты, бог смерти?
Яма заткнул клинок за пояс и вытащил трубку, которую он купил днем в таверне. Он набил ее табаком, раскурил, затянулся.
— Нам, очевидно, нужно поговорить еще, хотя бы только ради того, чтобы очистить наши умы от излишних вопросов, — произнес он, — так что я позабочусь о некоторых удобствах.
Он уселся на небольшой валун.
— Во-первых, человек может быть в некоторых отношениях выше своих товарищей и, тем не менее, служить им, если все вместе служат они общему делу, которое выше каждого из них по отдельности. Я верю, что служу именно такому делу, иначе бы я вел себя по-другому. Я полагаю, что и ты точно так же относишься к тому, что делаешь, иначе ты бы не мирился с тем жалким аскетизмом, которым обставлена твоя жизнь, — хотя я заметил, что ты не столь изможден, как верные твои ученики. Не так давно, в Махаратхе тебе предлагали божественность, не так ли, а ты посмеялся над Брахмой, совершил налет на Дворец Кармы и до отвала напичкал все молитвенные машины в городе самодельными жетонами…
Будда хмыкнул. Усмехнулся и Яма. Затем продолжил:
— Кроме тебя, во всем мире не осталось ни единого акселериста. Эта карта бита, да никогда она и не была козырной. Я испытываю, однако, некоторое уважение к тому, как ты вел себя все эти годы. Мне даже пришло в голову, что если бы удалось разъяснить тебе полную безнадежность теперешнего твоего положения, тебя можно было бы еще убедить присоединиться к сонму небожителей. Хотя я и пришел сейчас, чтобы убить тебя, но если мне удастся убедить тебя, то достаточно будет одного твоего обещания прекратить бессмысленную борьбу, и я возьмусь ходатайствовать, я поручусь за тебя. Я возьму тебя с собой в Небесный Град, и ты сможешь принять там то, от чего однажды отказался. Они послушаются меня, поскольку я им необходим.
— Нет, — сказал Сэм, — ибо я не убежден в безвыходности своего положения и намерен во что бы то ни стало продолжить представление.
Из пурпурной рощи донеслись обрывки песнопений. Одна из лун скрылась за верхушками деревьев.
— Почему твои приспешники не ломятся через кусты в попытках спасти тебя?
— Они придут, стоит мне их позвать, но звать я не буду. Мне в этом нет нужды.
— Зачем они наслали на меня этот дурацкий сон?
Будда пожал плечами.
— Почему они не восстали, почему не убили меня, пока я спал?
— Их путь не таков.
— Но ты-то ведь мог бы, а? Если бы мог спрятать концы в воду? Если бы никто не узнал, что сделал Будда?
— Не исключено, — отвечал тот. — Но ты же ведь знаешь, что сильные или слабые стороны вождя отнюдь не свидетельствуют о достоинствах или недостатках возглавляемого им движения.
Яма попыхивал трубкой. Дым клубился у него над головой, потихоньку растворяясь в тумане, который постепенно сгущался здесь, в низине.
— Я знаю, что мы здесь одни и ты безоружен, — пробормотал Яма.
— Мы здесь одни. А вся моя поклажа припрятана дальше по дороге.
— Твоя поклажа?
— Ты правильно догадался, здесь я все закончил. Я начал то, что намеревался начать. Как только мы закончим нашу беседу, я отправлюсь в путь.
Яма хмыкнул.
— Оптимизм революционеров всегда вызывает чувство законного изумления. И как ты предполагаешь отправиться? На ковре-самолете?
— Пойду, как все люди.
— По-моему, это ниже твоего достоинства. Ведь тебя же явятся защищать силы мира? Я, правда, не вижу не единого исполинского дерева, готового прикрыть тебя своими ветвями. И нет похоже, умненькой травки, чтобы оплести мне ноги. Скажи, как же тебе удастся уйти?
— Пусть это будет для тебя сюрпризом.
— А как насчет схватки? Терпеть не могу убивать беззащитных. Если у тебя действительно где-то поблизости припрятаны пожитки, сходи за своим клинком. У тебя появится хоть и призрачный, но все же шанс. Я слышал даже, что в свое время князь Сиддхартха был незаурядным фехтовальщиком.
— Спасибо, не стоит. Может, в другой раз. Но только не сейчас.
Яма еще раз затянулся, потянулся и зевнул.
— В таком случае, у меня больше нет к тебе вопросов. С тобой совершенно бесполезно спорить. Мне больше нечего сказать. Не хочешь ли ты присовокупить какое-либо высказывание к нашей беседе?
— Да, — сказал Сэм. — Какова она, эта сучка Кали? Все говорят о ней разное, и я начинаю думать, не своя ли она для каждого…
Яма швырнул в него свою трубку, та ударилась в плечо и извергла рой искр ему на руку. Другая, более яркая вспышка блеснула над головой бога смерти, когда он прыгнул вперед: это он взмахнул саблей.
Но стоило ему сделать пару шагов по песчаной полосе, протянувшейся перед скалой, как что-то сковало его движения. Он чуть не упал, его развернуло поперек направления движения, и так он и замер. Он попытался вырваться, но не смог сдвинуться с места.
— Все зыбучие пески зыбки, — сказал Сэм, — но некоторые из них зыбче других. Радуйся, что эти-то не из них. Так что в твоем распоряжении осталось еще не так уж мало времени. Я бы с охотой продолжил нашу беседу, если бы считал, что у меня есть хоть какой-то шанс убедить тебя присоединиться ко мне. Но я знаю, что шанса такого у меня нет — как у тебя убедить меня явиться на небеса.
— Я высвобожусь, — мягко проговорил Яма, оставив свои тщетные попытки. — Я как-нибудь высвобожусь, и я отыщу тебя снова.
— Да, — сказал Сэм. — Мне кажется, так и будет. На самом деле, чуть погодя я расскажу тебе как в этом преуспеть. Но в данный момент ты настолько заманчивая приманка для любого проповедника — полоненный слушатель, представляющий оппозицию. Итак, у меня для тебя, Владыка Яма, есть небольшая проповедь.
Яма взвесил в руке свою саблю, прикинул расстояние и, отказавшись от мысли бросить ее в Будду, засунул ее за пояс:
— Давай, проповедуй, — сказал он, и ему удалось поймать взгляд Сэма.
Тот покачнулся на своей скале, но заговорил снова.
— Все-таки поразительно, — сказал он, — что мутировавший мозг порождает разум, способный переносить все свои способности и возможности в любой другой мозг, какой только тебе ни придет в голову занять. Много лет прошло с тех пор, как я в последний раз испытывал ту свою способность, которой пользуюсь сейчас, — а действовала она примерно так же. Никакой разницы, какое тело я занимаю, похоже, что силы мои переходят из тела в тело вместе со мною. И так же, как я понимаю, обстоит дело с большинством из нас. Шитала, я слышал, способна на расстоянии насылать на людей температуру. А когда она принимает новое тело, способность эта перетекает вместе с ней в новую нервную систему, хотя и проявляется поначалу весьма слабо. Или Агни, ему, я знаю, достаточно посмотреть некоторое время на какой-либо предмет и пожелать, чтобы он загорелся, — и так оно и будет. Ну а возьмем в качестве примера твой смертельный взгляд, который ты сейчас обратил на меня. Не поразительно ли, что ты всегда и везде удерживаешь при себе этот дар — на протяжении уже веков? Я часто задумывался о физиологической подоплеке этого явления. Ты не пробовал исследовать эту область?
— Да, — сказал Яма, и глаза его пылали под насупленными черными бровями.
— Ну и как же ты это объяснишь? Кто-то рождается с паранормальным мозгом, позже его душа переносится в мозг совершенно нормальный — и однако аномальные его способности при переносе сохраняются. Как это может быть?
— Просто имеется лишь одна телесная матрица, как электрическая, так и химическая по своей природе, и она тут же принимается за перестройку нового физиологического окружения. Новое тело содержит многое такое, что она склонна трактовать как болезнь и стремится посему вылечить, чтобы вновь обрести старое доброе тело. Если бы, к примеру, твое нынешнее тело удалось сделать физически бессмертным, рано или поздно оно стало бы подобием твоего исходного тела.
— Как интересно.
— Вот почему перенесенные способности так слабы, но становятся тем сильнее, чем дольше ты занимаешь данное тело. Вот почему лучше всего развивать Атрибут или, может быть, пользоваться к тому же и помощью механизмов.
— Хорошо. Я всегда этим интересовался. Спасибо. Ну а пока — пробуй на мне дальше свой смертельный взгляд; он, знаешь ли, весьма болезнен. Так что это все-таки кое-что. Ну а теперь перейдем к проповеди. Гордому и самонадеянному человеку, примерно такому, как ты, — с восхитительной, по общему мнению, склонностью к поучениям — случилось проводить исследования, связанные с некой болезнью, результатом которой становятся физическая и моральная деградация больного. И однажды оказалось, что он сам заразился этой болезнью. Так как мер по ее лечению он еще не разработал, лекарств не нашел, он отложил все в сторону, посмотрел на себя в зеркало и заявил: «Но меня-то она ничуть не портит». Это, Яма, про тебя. Ты не будешь пытаться побороть сложившееся положение, ты до некоторой степени даже гордишься им. В ярости ты сорвался, так что теперь я уверен в своей правоте, когда говорю, что имя твоей болезни — Кали. Ты бы не передал свою силу в руки недостойного, если бы эта женщина не принудила тебя к этому. Я знаю ее очень давно, и я уверен, что она ничуть не изменилась.
Она не может любить мужчину. Она питает интерес только к тем, кто приносит ей дары хаоса. А если когда-нибудь ты перестанешь подходить для ее целей, она тут же отстранит тебя, бог смерти. Я говорю это не потому, что мы враги, но, скорее, как мужчина мужчине. Я знаю. Поверь мне, я знаю. Возможно, что тебе не повезло, Яма, что ты никогда не был молод и не узнал первой своей любви, в весеннюю пору… Мораль, стало быть, моей наскальной проповеди такова: даже зеркалу не под силу показать тебя тебе самому, если ты не желаешь смотреть. Чтобы испытать правоту моих слов, поступи разок ей наперекор, пусть даже по какому-нибудь пустяковому поводу, и посмотри, как быстро она среагирует и каким образом. Как ты поступишь, если против тебя обращено твое собственное оружие, Смерть?
— Ну что, ты кончил? — спросил Яма.
— Почти. Проповедь — это предостережение, и я предостерег тебя.
— Какою бы ни была твоя способность, та сила, которой, Сэм, ты сейчас пользуешься, вижу я, что на данный момент непроницаемым делает она тебя для моего смертельного взгляда. Считай, что тебе повезло, ибо я ослаб.
— Я так и считаю, ведь голова моя едва не раскалывается от боли. Проклятые твои глаза!
— Когда-нибудь я снова испытаю твою силу, и даже если она опять окажется для меня необоримой, ты падешь в тот день. Если не от моего Атрибута, то от моего клинка.
— Если это вызов, то я, пожалуй, повременю его принимать. Я советую, чтобы до следующей попытки ты проверил мои слова, испробовал мой совет.
К этому времени бедра Ямы уже до половины ушли в песок.
Сэм вздохнул и слез со своего насеста.
— К этой скале ведет только одна безопасная дорога, и я сейчас уйду по ней отсюда. Теперь я скажу тебе, как ты можешь спасти свою жизнь, если ты не слишком горд. Я велел монахам прийти ко мне на подмогу, прямо сюда, если они услышат крики о помощи. Я уже говорил тебе, что не собираюсь звать на помощь, и я не врал. Если, однако, ты позовешь на подмогу своим зычным голосом, они будут тут как тут, тебя засосет за это время разве что на очередной дюйм. Они вытянут тебя на твердую землю и не причинят никакого вреда, ибо таков их путь. Мне симпатична мысль о том, что бога смерти спасут монахи Будды. Спокойной ночи, Яма, мне пора покинуть тебя.
Яма улыбнулся.
— Придет и другой день, о Будда, — промолвил он. — Я могу его подождать. Беги же теперь так быстро и далеко, как ты только сможешь. Мир недостаточно просторен, чтобы ты укрылся в нем от моего гнева. Я буду идти следом за тобой, и я научу тебя просветлению — чистым адским пламенем.
— Тем временем, — сказал Сэм, — я посоветовал бы тебе либо упросить моих послушников помочь тебе, либо овладеть непростым искусством грязевого дыхания.
Под испепеляющим взглядом Ямы он осторожно пробирался через поле.
Выйдя на тропинку, он обернулся.
— И если хочешь, — сказал он, — можешь сообщить на Небеса, что я отлучился, что меня вызвали из города по делам.
Яма не отвечал.
— Я думаю, что мне пора позаботиться о каком-либо оружии, — заключил Сэм, — о весьма специфическом оружии. Так что, когда будешь искать меня, возьми с собой и свою приятельницу. Если ей придется по вкусу то, что она увидит, она, может быть, убедит тебя перейти на другую сторону.
И он пошел по тропинке, и он уходил в ночи, насвистывая, под луною белой и под луной золотой.

IV

Повествуется и о том, как Князь Света спустился в Демонов Колодезь, чтобы заключить сделку с главарем ракшасов. Честно вел он все дела, но ракшасы остаются ракшасами. То есть злобными существами, обладающими огромной силой, ограниченным сроком жизни и способностью временно принимать практически любую форму. Уничтожить ракшасов почти невозможно. Более всего тяготит их отсутствие настоящего тела; главная их добродетель — честность в азартных играх и игорных долгах. Сам факт, что явился Князь Света к Адову Колодезю, служит, быть может, свидетельством того, что в заботах о состоянии мира был он на грани отчаяния…
Когда боги и демоны, и те, и другие отпрыски Праджапати, вступили в борьбу между собой, завладели боги принципом жизни, Удгитхой, подумав, что с ее помощью одолеют они демонов.
Они стали почитать Удгитху как нос, но демоны поразили его злом. Поэтому им обоняют и то, и другое — и благоухание, и зловоние, ведь он поражен злом.
Они стали почитать Удгитху как язык, но демоны поразили его злом. Поэтому им говорят и то, и другое — и истину, и ложь, ведь он поражен злом.
Они стали почитать Удгитху как глаз, но демоны поразили его злом. Поэтому им видят и то, и другое — и симпатичное, и уродливое, ведь он поражен злом.
Они стали почитать Удгитху как ухо, но демоны поразили его злом. Поэтому им слышат и то, и другое — и благозвучное, и непотребное, ведь оно поражено злом.
Тогда стали они почитать Удгитху как разум, но демоны поразили его злом. Поэтому мыслят и о подобающем, истинном и хорошем, и о неподобающем, ложном и испорченном, ведь он поражен злом.
Чхаидогъя упанишада (1, 2, 1–6)

Лежит Адов Колодезь на вершине мира, и спускается он к самым его корням. Столь же он, вероятно, стар, как и сам этот мир; а если и нет, то по внешнему виду об этом ни за что не скажешь.
Начинается он со входа. Установлена там Первыми огромная дверь из полированного металла, тяжелая, как грех, высотою в три человеческих роста, шириною вдвое меньше. Толщиной она в локоть, над массивным медным кольцом, в которое кое-кому, может, удастся просунуть голову, вделана в нее металлическая же пластинка каверзнейшего замка; как нажимать на нее, чтобы он открылся, там не написано, а написано примерно следующее: «Уходи. Тебе тут не место. Если попробуешь войти — не выйдет, а ты будешь проклят. Если же ухитришься пройти — не обессудь, тебя предупреждали, и не надоедай нам предсмертными мольбами». И подписано: «Боги».
Место это расположено у самой вершины очень высокой горы, называемой Чанна, в самом центре очень высокой горной системы, называемой Ратнагари. В краю этом на земле всегда лежит снег, а радуги высыпают, как налет на языке больного, на длинных сосульках, пустивших ростки на промерзших верхушках утесов. Воздух остер, как меч. Небо ярче кошачьего глаза.
Редко-редко ступала чья-то нога по тропинке, вьющейся к Адову Колодезю. Приходили сюда по большей части просто поглазеть, посмотреть, вправду ли существует великая дверь; когда очевидцы возвращались домой и рассказывали, что видели ее воочию, смеялись над ними обычно все вокруг.
Лишь предательские царапины на пластине замка свидетельствуют, что кое-кто и в самом деле пытался войти внутрь. Орудия, необходимые, чтобы вскрыть огромную дверь, доставить сюда и даже просто уместить у двери невозможно. Последнюю сотню метров тропка, карабкающаяся по склону к Адову Колодезю, сужается дюймов до десяти; а на прилепившейся под дверью площадке — остатке когда-то обширного козырька, — потеснившись, смогут, может быть, уместиться человек шесть.
Сказывают, что Панналал Мудрый, закалив свой ум медитацией и разнообразными подвигами аскетизма, разгадал секрет замка и вступил в Адов Колодезь, провел во чреве горы день и ночь. Звали его с тех пор Панналал Безумный.
Скрывающий в себе пресловутую дверь пик, известный под названием Чанна, лежит в пяти днях пути от крохотного городишка. А вся эта местность — часть далекого северного королевства Мальва. Ближайший к Чанне горный городишко названия не имеет, поскольку населен свирепым и независимым народом, который не испытывает ну никакого желания, чтобы городок их появился на картах сборщиков податей местного раджи. О коем достаточно будет упомянуть, что роста и возраста он среднего, практичен, слегка располнел, ни набожен, ни чрезмерно знаменит — и сказочно богат. Богат он потому, что подданных своих облагает высокими налогами. Когда подданные его начинают возмущаться и по стране распространяется молва о готовящемся восстании, он объявляет войну одному из соседних королевств и удваивает налоги. Если война складывается неудачно, он казнит нескольких генералов и отправляет своего министра-по-миру обсуждать условия мирного договора. Если же вдруг все складывается особенно удачно, он взыскивает с противника дань за то оскорбление, которое якобы вызвало всю заваруху. Обычно, однако, дело кончается перемирием, и подданные его, озлобленные и на войну, и на соперника, и на отсутствие победы, примиряются с высоким уровнем налогов. Имя раджи — Видегха, и у него множество детей. Он любит граклов — священных майн, — не за их глянцевитое черное оперение с изысканными желтыми пятнами вокруг глаз, а за то, что их можно обучить распевать непристойные песенки; любит змей, которым он при случае скармливает оных граклов, когда они фальшивят; любит игру в кости. Он не очень-то любит детей и Льва Толстого.
Адов Колодезь начинается с грандиозного портала высоко в горах северной оконечности королевства Видегхи, северней которого уже не отыщешь страны, населенной людьми. И, начинаясь там, по спирали, штопором уходит он вниз через самое сердце горы Чанны, вонзаясь, как штопор, в просторные пещеры и туннели, в неведомые никому из людей подземные переходы, простирающиеся глубоко под горной цепью Ратнагари, и тянутся глубочайшие из этих переходов вниз, к корням всего мира.
И к этой двери пришел странник.
Он был просто одет, путешествовал в одиночку и, казалось, в точности представлял, куда идет и что делает.
Прокладывая себе путь по мрачному склону, карабкался он по тропинке вверх на Чанну.
Большую часть утра потратил он на то, чтобы добраться до своей цели: до двери. Встав, наконец, перед нею, он чуть передохнул, глотнул воды из своей фляги, утер рукой губы и улыбнулся.
Затем уселся он, прислонившись спиной к двери, и перекусил. Покончив с этим, собрал листья, в которые была завернута снедь, и бросил их вниз через край площадки. Долго смотрел он, как планируют они, падая вниз, как относят их то туда, то сюда воздушные потоки, пока, наконец, не исчезли они из вида. Тогда он достал трубку и закурил.
Отдохнув, он встал и вновь повернулся лицом к двери.
Рука его легко легла на плату замка и медленно пустилась в ритуальный танец. Когда он в последний раз нажал на пластину и отнял руку, изнутри, из самой толщи двери донесся одинокий музыкальный звук.
Тогда он схватился за кольцо и с силой потянул его на себя, мышцы у него на плечах вздулись и напряглись. Дверь подалась, сначала медленно, потом быстрее. Он отступил в сторону с ее дороги, и она распахнулась настежь, уходя за край площадки.
Изнутри к двери было прикреплено второе кольцо, точная копия первого. Он поймал его, когда дверь проходила мимо, и всем своим весом повис на ней, изо всех сил упираясь ногами в землю, чтобы не дать уйти тяжеленной створке за пределы его досягаемости.
Волна теплого воздуха накатилась из отверстия у него за спиной.
Он потянул дверь на место и, запалив один из связки принесенных с собой факелов, закрыл ее за собою. Вперед, по коридору отправился он, и коридор этот потихоньку начал расширяться.
Пол резко пошел под уклон, и через сотню шагов где-то далеко вверху исчез из виду потолок.
А через две сотни шагов он уже стоял на краю колодца.
Теперь со всех сторон его окружала безбрежная, непроглядная чернота, разрываемая лишь огнем его факела. Стены исчезли, только позади и справа от него проглядывала еще последняя из них. В нескольких шагах перед ним исчезал и пол.
За его кромкой лежало нечто, напоминающее бездонную дыру. Разглядеть ее он не мог, но знал, что контур ее не слишком отличается от окружности и что чем глубже, тем больше становился ее радиус.
Он спускался по тропинке, что вилась спиралью, прижимаясь к стене колодца, и все время ощущал напор поднимающегося из глубины теплого воздуха. Искусственной была эта тропа, это чувствовалось, несмотря на ее крутизну. Была она узкой и опасной; во многих местах пересекали ее трещины, а местами загромождали каменные обломки. Но ее неизменный, поворачивающий направо уклон выявлял план и цель в ее существовании.
Осторожно спускался он по этой тропе. Слева от него была стена. Справа — ничего.
Прошло, как ему показалось, века полтора, и он увидел далеко под собой крошечный мерцающий огонек, висящий прямо в воздухе.
Изгиб стены, однако, продолжал искривлять его путь, и вскоре светлячок этот оказался уже под ним и чуть-чуть правее.
Еще один поворот тропы, и он замигал прямо по ходу.
Когда он проходил мимо ниши в стене, в которой таилось пламя, в мозгу у него вскричал неведомый голос:
— Освободи меня, хозяин, и я положу к твоим ногам весь мир!
Но он даже не замедлился, даже не взглянул на подобие лица, промелькнувшее внутри ниши.
В океане мрака, раскинувшемся у его ног, теперь были видны и другие огоньки, с каждым шагом плавало их во тьме все больше и больше.
Колодец продолжал расширяться. Он наполнился сверкающими, мерцающими словно пламя огнями, но это не было пламя; наполнился формами, лицами, полузабытыми образами. И из каждого, когда он проходил мимо, поднимался крик:
— Освободи меня! Освободи меня!
Но он не останавливался.
Он спустился на дно колодца и пересек его, пробираясь между обломками камней и скал, перешагивая через змеящиеся в каменном полу трещины. Наконец, он добрался до противоположной стены, перед которой плясало огромное оранжевое пламя.
При его приближении стало оно вишневым, а когда он остановился перед ним, — синим, как сердцевина сапфира.
Вдвойне было оно выше, чем он; оно пульсировало, колебалось; иногда оттуда в его направлении вырывался язык пламени, но тут же втягивался назад, словно натыкаясь на невидимый барьер.
Спускаясь, он миновал уже бесчисленное множество огней, и однако он знал, что еще больше таится их в пещерах под дном колодца.
Каждый огонь, мимо которого проходил он по пути вниз, взывал к нему, пользуясь своими собственными средствами коммуникации, и в мозгу его назойливо бились одни и те же слова: запугивающие и умоляющие, обещающие все на свете. Но из этого, самого большого синего пламени не донеслось ни слова. Никакая форма не изгибалась, не вращалась, дразня лживыми посулами, в его ослепительной сердцевине.
Он зажег новый факел и воткнул его в расщелину между двух скал.
— Итак, Ненавистный, ты вернулся!
Слова падали на него, как удары плети. Взяв себя в руки, он взглянул прямо в синее пламя и спросил в ответ:
— Тебя зовут Тарака?
— Тому, кто заточил меня здесь, следовало бы знать, как меня зовут, — пришли в ответ слова. — Не думай, Сиддхартха, что коли ты носишь другое тело, то можешь остаться неузнанным. Я смотрю прямо на потоки энергии, которые и составляют твое существо, а не на плоть, которая маскирует их.
— Ясно, — ответил тот.
— Ты пришел посмеяться надо мной в моем заточении?
— Разве смеялся я над тобой во дни Обуздания?
— Нет, ты не смеялся.
— Я сделал то, что должно было быть сделано для безопасности моего народа. Мало было людей, и слабы они были. Твоя же раса набросилась на них и их бы уничтожила.
— Ты украл у нас наш мир, Сиддхартха. Ты обуздал и приковал нас здесь. Какому новому унижению собираешься ты подвергнуть нас?
— Быть может, найдется способ кое-что возместить.
— Чего ты хочешь?
— Союзников.
— Ты хочешь, чтобы мы вступили на твоей стороне в борьбу?
— Именно.
— А когда все закончится, ты вновь попробуешь заточить нас?
— Нет, если до того нам удастся прийти к приемлемому соглашению.
— Назови свои условия, — сказало пламя.
— В былые дни твой народ разгуливал — видимый или невидимый — по улицам Небесного Града.
— Да, так оно и было.
— Теперь он укреплен значительно лучше.
— В чем это выражается?
— Вишну-Хранитель и Яма-Дхарма, Повелитель Смерти, покрыли все Небеса — а не только Град, как было в стародавние времена, — каким-то, как говорят, непроницаемым сводом.
— Непроницаемых сводов не бывает.
— Я повторяю только то, что слышал.
— В Град ведет много путей, Князь Сиддхартха.
— Отыщи мне их все.
— Это и будет ценой моей свободы?
— Твоей личной свободы — да.
— А для других из нас?
— В обмен на их свободу вы все должны согласиться помочь мне в осаде Града — и взять его.
— Освободи нас, и Небеса падут!
— Ты говоришь за всех?
— Я Тарака. Я говорю за всех.
— А какую гарантию ты, Тарака, дашь, что этот договор будет выполнен?
— Мое слово? Я был бы счастлив поклясться чем-либо, только назови.
— Готовность клясться чем угодно — не самое обнадеживающее качество, когда идет торговля. К тому же, твоя сила в любой сделке становится слабостью. Ты настолько силен, что не можешь гарантировать любой другой силе контроль над собой. Ты не веришь в богов, которыми мог бы поклясться. В чести у тебя только игорные долги, но у нас здесь для игры нет ни мотивов, ни возможностей.
— Но ты же обладаешь силой, способной контролировать нас.
— По отдельности — возможно. Но не всех сразу.
— Да, это и в самом деле сложная проблема, — сказал Тарака. — Я бы отдал за свободу все, что имею, но имею я только силу — чистую силу, по самой своей сути непередаваемую. Большая сила могла бы подчинить ее, но это не выход. Я и в самом деде не знаю, как дать тебе достаточные гарантии, что я выполню свои обещания. На твоем месте я бы ни за что не доверил мне.
— Да, налицо некая дилемма. Ладно, я освобожу тебя — тебя одного, — чтобы ты слетал на Полюс и разведал все, что касается защиты Небес. Я же в твое отсутствие еще поразмыслю над этой проблемой. Призадумайся и ты, и, может быть, когда ты вернешься, мы сумеем заключить взаимовыгодное соглашение.
— Согласен! Сними же с меня это проклятие!
— Узнай же мою мощь, Тарака, — сказал пришелец. — Коли я обуздал тебя, так могу и отпустить — вот!
И пламя вскипело, выплеснулось от стены вперед.
Оно скрутилось в огненный шар и принялось бешено кружить по колодцу, напоминая собой комету; оно пылало, как крохотное солнце, разгоняя вековечный мрак; оно беспрерывно меняло свой цвет, и скалы сверкали то жутко, то заманчиво.
Затем оно нависло над головой того, кого звали Сиддхартхой, обрушив на него пульсирующие слова:
— Ты не можешь себе представить, как приятно вновь ощущать свободу. Я хочу еще раз испытать твою мощь.
Человек внизу пожал плечами.
Огненный шар начал сжиматься. Хотя он и светился все ярче, было это не накопление сил, а, скорее, некое усыхание; он словно сморщился и медленно опустился на дно колодца.
Подрагивая, он остался лежать там, будто опавший лепесток некого титанического цветка; потом его начало медленно относить по полу в сторону, и в конце концов он опять очутился в своей прежней нише.
— Ты доволен? — спросил Сиддхартха.
— Да, — раздался после паузы ответ. — Не потускнела твоя сила, о Бич. Освободи меня еще раз.
— Я устал от этого спектакля, Тарака. Быть может, мне лучше уйти, оставив тебя, как ты есть, и поискать помощников где-либо еще?
— Нет! Я же дал тебе обещание! Что ты еще хочешь получить от меня?
— Я бы хотел заручиться твоим отказом от раздоров между нами. Либо ты будешь служить мне на таком условии, либо не будешь. Вот и все. Выбирай и храни верность своему выбору и своему слову.
— Хорошо. Отпусти меня, и я отправлюсь к ледяным горам, я наведаюсь в венчающий их Небесный Град, я выведаю слабые места Небес.
— Тогда отправляйся!
На этот раз пламя полыхнуло много медленнее. Оно раскачивалось перед ним и приобрело почти человеческие очертания.
— В чем твоя сила, Сиддхартха? Как тебе это удается? — спросило оно.
— Назови эту способность ума электролокацией энергии, — ответил тот. — Такая формулировка ничуть не хуже любой другой. Но как бы ты ее ни назвал, не пытайся столкнуться с этой силой опять. Я могу убить тебя ею, хотя ни одно материальное оружие не может причинить тебе никакого вреда. А теперь — ступай!
Тарака исчез, как головешка в водах реки, и Сиддхартха остался стоять один, освещенный лишь огнем своего факела.
Он отдыхал, и мозг его наполнил лепет множества голосов — обещающих, искушающих, умоляющих. Перед глазами поплыли видения, исполненные роскоши и великолепия. Перед ним проходили восхитительнейшие гаремы, у ног его были накрыты пиршественные столы. Аромат мускуса, запах магнолии, голубоватый дымок курящихся благовоний проплывали, умасливая его душу, кружили вокруг него. Он прогуливался среди неземной красоты цветов, и светлоглазые девушки с улыбкой несли за ним кубки с вином; серебристым колокольчиком пел для него одинокий голос, гандхарвы и апсары танцевали на зеркальной глади соседнего озера.
— Освободи нас, освободи нас, — пели они.
Но он лишь улыбался, и смотрел, и ничего не делал.
Постепенно превращались мольбы, жалобы и обещания в хор проклятий и угроз. На него наступали вооруженные скелеты, на их сверкающие мечи были наколоты младенцы. Повсюду вокруг него разверзлись дыры жерл, извергавших омерзительно воняющий серой огонь. С ветки перед самым его лицом свесилась змея, с ее жала падали на него капли яда. На него обрушился ливень пауков и жаб.
— Освободи нас — или никогда не прекратятся твои муки! — кричали голоса.
— Если вы будете упорствовать, — заявил он, — Сиддхартха рассердится, и вы потеряете единственный шанс обрести свободу, который у вас еще остался.
И все замерло вокруг него, и, прогнав все мысли, он задремал.
Он еще дважды ел, потом еще раз спал; наконец, вернулся Тарака, принявший форму хищной птицы с огромными острыми когтями, и начал докладывать.
— Мои сородичи могут проникнуть туда через вентиляционные отверстия, — сказал он, — но людям это не под силу. Кроме того, внутри горы проделано много шахт для лифтов. Если воспользоваться большими из них, множество народу может быть без труда доставлено наверх. Конечно, они охраняются. Но если перебить стражу и отключить сигнализацию, все это вполне выполнимо. Ну и кроме того, иногда в разных местах раскрывается сам купол свода, чтобы пропустить внутрь или наружу летательное судно.
— Очень хорошо, — сказал Сиддхартха. — У меня под рукой — в нескольких неделях пути отсюда — мое королевство. Уже много лет вместо меня правит там регент, но если я вернусь, то смогу собрать армию. По земле сейчас шествует новая религия. Люди уже не так богобоязненны, как когда-то.
— Ты хочешь разграбить Небеса?
— Да, я хочу предоставить их сокровища миру.
— Мне это нравится. Победить будет не легко, но с армией людей и с воинством моих сородичей способны мы будем на это. Освободи теперь мой народ, чтобы мы могли начать действовать.
— Похоже, что мне придется довериться тебе, — сказал Сиддхартха. — Ладно, давай начнем.
И он пересек дно Адова Колодца и вошел в первый уходящий глубоко вниз туннель.
В тот день шестидесяти пяти из них даровал он свободу, и наполнили они пещеры переливами цвета, движением, светом. Воздух звенел от громких криков радости, гудел от их полетов, когда они носились по Адову Колодезю, постоянно меняя форму и ликуя от ощущения свободы.
Вдруг один из них безо всякого предупреждения принял форму пернатого змея и ринулся на него, выставив вперед острые, как сабли, когти.
На миг он сконцентрировал на нем все свое внимание.
Змей издал короткий, тут же оборвавшийся вопль и рухнул в сторону, одевшись дождем бело-голубых искр.
Затем все поблекло, не осталось никаких следов происшедшего.
По пещерам разлилась тишина, огненные светляки пульсировали, прижавшись к стенам.
Сиддхартха сосредоточился на самом большом из них, Тараке.
— Он что, напал на меня, чтобы испытать мою силу? — спросил он. — Чтобы узнать, могу ли я и в самом деле убивать, как я про то тебе сказал?
Тарака приблизился, завис перед ним.
— Не по моему приказанию напал он на тебя, — заявил он. — Мне кажется, что он наполовину сошел с ума от своего заключения.
Сиддхартха пожал плечами.
— Ну а теперь на время располагай собой, как пожелаешь, — сказал он. — Я отдохну после сегодняшней работы.
И он отправился обратно, на дно колодца, где улегся, завернувшись в одеяло, и заснул.
И пришел сон.
Он бежал.
Перед ним распростерлась его тень, и чем дальше он бежал, тем больше она становилась.
Она росла до тех пор, пока стала уже не тенью, а каким-то гротескным контуром.
Вдруг он понял, что просто-напросто его тень оказалась целиком покрыта тенью его преследователя; покрыта, поглощена, затенена, покорена.
И тут на какой-то миг его охватила чудовищная паника, там, на безликой равнине, по которой он убегал.
Он знал, что теперь это была уже его собственная тень.
Проклятие, которое преследовало его, уже не скрывалось у него за спиной.
Он знал, что сам стал своим собственным проклятием.
И узнав, что ему, наконец, удалось догнать себя, он громко рассмеялся, хотя хотелось ему скорее взвыть.
Когда он проснулся, он куда-то шел.
Он шел по закрученной в спираль тропе, лепившейся к стене Адова Колодезя.
И по ходу дела оставлял он позади полоненные огни.
И снова каждый из них кричал ему, когда он проходил мимо:
— Освободите нас!
И медленно начали подтаивать ледяные грани его рассудка.
Освободите.
Множественное число. Не единственное.
Так они не говорили.
И он понял, что идет не один.
И ни одной из пляшущих, мерцающих форм не было рядом с ним.
Те, кто были в заточении, там и оставались. Освобожденные им куда-то делись.
И он карабкался вверх по высокой стене колодца, и факел не освещал ему дорогу, и, однако, он видел ее.
Он видел каждую деталь каменистой тропы, словно выбеленной лунным светом.
И он знал, что глаза его не способны на подобный подвиг.
И к нему обращались во множественном числе.
И тело его двигалось, хотя он ему этого и не велел.
Он попытался остановиться, замереть.
Он по-прежнему шел по тропе, и губы его зашевелились, складывая звуки в слова.
— Ты, как я погляжу, проснулся. Доброе утро.
На вопрос, который тут же возник у него в мозгу, незамедлительно ответил его собственный рот.
— Да; ну и как ты себя чувствуешь, когда обуздали уже тебя самого — и внутри собственного тела? Каково испытать на себе бич демонов?
Сиддхартха сформулировал еще одну мысль:
— Я не думал, что кто-нибудь из вашего племени способен приобрести контроль надо мной против моей воли — даже во сне.
— Честно признаться, — был ответ, — я тоже. Но с другой стороны, я имел в своем распоряжении объединенные силы многих из нас. Казалось, что стоит попробовать.
— А что с другими? Где они?
— Ушли. Постранствовать по свету, пока я не призову их.
— Ну а те, которые остались обузданными? Если ты подождешь, я мог бы освободить и их.
— Какое мне до них дело? Я-то теперь свободен и снова при теле! На остальное наплевать!
— Значит, как я понимаю, твое обещание помощи ничего не стоит?
— Не совсем, — ответил демон. — Мы вернемся к этому, ну, скажем, через если не белый, то желтый месяц. Мне твоя идея весьма по душе. Чувствую, что война с богами окажется замечательным развлечением. Но сначала я хочу насладиться плотскими радостями. Неужели ты поскупишься на небольшое развлечение для меня — после веков скуки в тюрьме, в которую ты же меня и засадил?
— Поскуплюсь я на такое использование моей личности.
— Как бы там ни было, придется тебе на время с этим примириться. К тому же у тебя будет возможность насладиться тем, чем наслаждаюсь я, так почему бы тебе спокойно не воспользоваться этим?
— Так ты утверждаешь, что намерен-таки воевать против богов?
— Да, в самом деле. Жалко, я сам не додумался до этого в стародавние времена. Быть может, мы бы тогда избежали обуздания. Может быть, в этом мире не было бы больше богов и людей. Мы же никогда не склонялись к согласованным действиям. Независимость духа для нас естественный спутник личной независимости. Каждый сражался сам за себя в общем столкновении с человечеством. Я вождь — да, это так, но лишь потому, что я старше, сильнее и мудрее остальных. Они приходят ко мне за советом, они служат мне, когда я им прикажу. Но я никогда не отдавал им приказов в битве. Ну а теперь — позже — буду. Новшество очень хорошо поможет против заунывной монотонности.
— Советую тебе не ждать, ибо никакого «позже» не будет, Тарака.
— Почему же?
— Когда я шел к Адову Колодезю, гнев богов носился в воздухе, клубился у меня за спиной. Теперь в мире затерялось шестьдесят шесть демонов. Очень скоро почувствуют боги ваше присутствие. Они сразу поймут, кто это сделал, и предпримут против нас определенные шаги. Элемент неожиданности будет потерян.
— Бились мы с богами в былые дни…
— Но это уже не былые дни, Тарака. Боги теперь сильнее, намного сильнее. Долго был ты обуздан, и все эти века возрастала их мощь. Даже если ты впервые в истории поведешь в битву настоящую армию ракшасов, а я поддержу тебя могучей армией людей, даже и тогда не будет никакой уверенности в том, кто победит. И если ты сейчас промедлишь, то упустишь свои шансы.
— Мне не нравится, когда ты говоришь со мной об этом, Сиддхартха, ибо ты беспокоишь меня.
— К этому я и стремлюсь. Пусть ты и могуч, но когда ты встретишь Красного, он выпьет из тебя глазами всю твою жизнь. И он придет сюда, к Ратнагари, ибо он преследует меня. Появившиеся на свободе демоны — указка, подсказывающая ему, куда идти. И он может привести с собой и других. Тогда может статься, что даже все вы не окажетесь для них достойным соперником.
Демон не отвечал. Они уже вылезли из колодца, и Тарака, отмерив последние две сотни шагов, добрался наконец до огромной двери, которая теперь была распахнута настежь. Он выбрался на наружную площадку, поглядел с нее вниз.
— Ты сомневаешься в могуществе ракшасов, Бич? — спросил он. — Смотри же!
И он шагнул с площадки.
Они не упали.
Они поплыли, как те листья, что он бросил вниз — давно ли?
Вниз.
Они приземлились прямо на тропинку, преодолев по воздуху полпути вниз, с горы, называемой Чанна.
— Я не только укротил твою нервную систему, — объявил Тарака, — но и пропитал все твое тело, окутал его энергией самого своего бытия. Так что присылай ко мне этого Красного, который выпивает жизнь глазами. Я с удовольствием встречусь с ним.
— Хоть ты и можешь разгуливать по воздуху, — ответил Сиддхартха, — говоришь ты вещи весьма опрометчивые.
— Недалеко отсюда, в Паламайдзу, находится двор Князя Видегхи, — сказал Тарака, — я присмотрелся к нему на обратном пути с Небес. Как я понял, он обожает игру. Стало быть, туда и держим путь-дорогу.
— А если поиграть явится и Бог Смерти?
— И пусть! — вскричал Тарака. — Ты перестал забавлять меня, Бич. Спокойной ночи. Спи дальше!
И на него опустилась легкая, как вуаль, темнота и гнетущая, словно свинцовая, тишина; первая из них сгущалась, вторая рассеивалась.
От следующих дней остались лишь яркие фрагменты.
До него доходили обрывки разговоров или песен, красочные виды галерей, комнат, садов. А однажды он заглянул в подземный застенок, где на дыбе корчились люди, и услышал собственный смех.
А между этими видениями его посещали сны, подчас смыкающиеся с явью. Их освещало пламя, их омывали слезы и кровь. В полутемном бескрайнем соборе он бросал кости, и были это светила и планеты. Метеоры высекали пламя у него над головой, кометы вычерчивали пылающие дуги на черном стекле свода. К нему сквозь страх пробилась вдруг вспышка радости, и он знал, что хотя эта радость в основном принадлежала не ему, была в ней и его частичка. Ну а страх, тот весь был его.
Когда Тарака выпивал слишком много вина или валялся, запыхавшись, на своем широком и низком ложе в гареме, его хватка, тиски, которыми он сжимал украденное тело, слабела. Но слаб еще был и Сиддхартха, разум его не оправился от ушиба, контузии, а тело было либо пьяным, либо обессиленным; и он знал, что не пришло еще время оспорить владычество повелителя демонов.
Иногда видел он все вокруг не глазами того тела, которое было когда-то его собственностью, а зрением демона, направленным сразу во все стороны; сдирал он тогда своим взглядом со всех, с кем встречался, и кожу, и кости, прозревая под ними огонь истинной их сущности, то расцвеченный переливами и тенями их страстей, то мерцающий от жадности, похоти или зависти, то стремительно мечущийся между жаждой и жадностью, то тлеющий подспудной ненавистью, то угасающий со страхом и болью. Адом ему стало это многоцветие; лишь иногда смягчался он как-то либо холодным голубым сиянием интеллекта ученого, либо белым светом умирающего монаха, либо розовым ореолом хоронящейся от его взгляда знатной дамы, либо, наконец, пляшущими простенькими цветами играющих детишек.
Он прохаживался по залам с высокими потолками и по широким галереям королевского дворца в Паламайдзу, его законного выигрыша. Князь Видегха был брошен в цепях в свой собственный застенок. И никто из его подданных по всему королевству не подозревал, что на трон его воссел ныне демон. Все, казалось, шло своим чередом. Сиддхартхе привиделось, как он проезжает на спине у слона по улицам города. Всем женщинам в городе велено было стоять у дверей своих жилищ, и он выбирал среди них тех, которые приходились ему по душе, и забирал их в свой гарем.
Содрогнувшись от неожиданности, поймал себя Сиддхартха на том, что участвует в этих смотринах, подчас оспаривая, подчас обсуждая с Таракой достоинства и недостатки той или иной матроны, девушки или дамы. Добралось и до него вожделение Тараки и стало его собственным. С осознанием этого факта вступил он на новую ступень пробуждения, и теперь не всегда рука именно демона подносила к губам его рог с вином или поигрывала кнутом в застенках. Все дольше и дольше оставался он в сознании и с некоторым ужасом начинал понимать, что внутри него самого, как и внутри каждого человека, сокрыт демон, способный отозваться на зов своих собратьев.
И вот однажды восстал он наконец против силы, управлявшей его телом и подчинившей его разум. Он уже вполне оправился и делил с Таракой все его труды и дни, постоянно был с ним — и как безмолвный наблюдатель, и как активный участник.
Они стояли на балконе, выходящем в сад, и смотрели, как набирает силу день. Тарака захотел — и тут же все цветы в саду изменили свой цвет, теперь в саду царил черный цвет — ни пятнышка красного, синего или желтого. Напоминающие ящериц твари закопошились, зашевелились в прудах и на деревьях, зашуршали и заквакали в черноте теней. Густые, приторные запахи благовоний насытили воздух, по земле, как змеи, извивались струйки черного дымка.
На жизнь его покушались уже трижды. Последним попытку предпринял капитан дворцовой гвардии. Но его меч превратился прямо у него в руке в рептилию, и та впилась ему в лицо, вырвала ему глаза, напоила его жилы ядом, от которого весь он почернел и распух; умер он в страшных мучениях, умоляя о глотке воды.
Сиддхартха глядел на деяния демона и вдруг ударил.
Медленно возвращалась к нему та сила, которой в последний раз пользовался он в Адовом Колодезе. Странным образом оторванная от мозга его тела, объяснение чему дал ему когда-то Яма, сила эта медленно вращалась как цевочное колесо в самом центре пространства, которым он был.
Теперь оно раскрутилось и вращалось стремительнее, он напрягся и швырнул его против силы другого.
Крик вырвался у Тараки, и ответный удар чистой энергии, словно копье, обрушился на Сиддхартху.
Частично ему удалось подстроиться под удар, даже присвоить, вобрать в себя часть его энергии. Но главный стержень удара все же задел его существо, и все внутри него обратилось в боль и хаос.
Ни на миг, однако, не отвлекаясь, он ударил снова, как копьеносец погружает свое копье в чернеющее жерло норы страшного зверя.
Опять услышал он, как с губ его срывается крик.
Тогда воздвиг демон против его силы черные стены.
Но рушились они одна за другой под его напором.
И, сражаясь, они разговаривали.
— Человек о многих телах, — говорил Тарака, — почему скаредничаешь ты, почему тебе жалко, чтобы провел я в этом теле всего несколько дней? Ты же сам не родился в нем, ты тоже всего лишь позаимствовал его на время. Почему же тогда осквернением считаешь ты мое прикосновение? Рано или поздно сменишь ты это тело, обретешь другое, мною не тронутое. Так почто смотришь ты на мое присутствие как на недуг или скверну? Не потому ли, что есть в тебе нечто, подобное мне? Не потому ли, что ведомо тебе и наслаждение, которое обретаешь, смакуя на манер ракшасов причиняемую тобой боль, налагая по собственному выбору свою волю на все, что только ни подскажут твои причуды? Не из-за этого ли? Ведь познал и ты — и теперь желаешь — все это, но сгибаешься ты к тому же под бременем отягчающего род людской проклятия, называемого виной. Если так, я смеюсь над твоей слабостью, Бич. И опять покорю я тебя.
— Таков уж я, демон, и ничего тут не попишешь, — сказал Сэм, вкладывая всю имеющуюся энергию в очередной свой удар. — Просто я взыскую подчас чего-то помимо радостей чрева и фаллоса. Я не святой, как думают обо мне буддисты, и я не легендарный герой. Я человек, который познал немало страха и который чувствует подчас свою вину. Но в первую очередь, однако, я — человек, твердо намеревающийся кое-что совершить, ну а ты стоишь у меня на дороге. И унаследуешь ты посему бремя моего проклятия; выиграю я или проиграю, ныне, Тарака, твоя судьба уже изменилась. Вот проклятие Будды: никогда больше не станешь ты таким, как был когда-то.
И простояли они весь день на балконе в пропитанных потом одеждах. Как статуя, стояли они до тех пор, пока не спустилось солнце с неба и не разделила напополам золотая дорожка темный котел ночи. Луна всплыла над садовой оградой. Потом вторая.
— Каково проклятие Будды? — раз за разом вопрошал Тарака.
Но Сиддхартха не отвечал.
Рухнула под его напором и последняя стена, и фехтовали они теперь потоками энергии, словно ливнями ослепительных стрел.
Из отдаленного Храма доносилась бесконечно повторяющаяся фраза барабана, в саду изредка всквакивала какая-то тварь, кричала птица, иногда опускался на них рой мошкары, кормился и уносился прочь.
И тогда, как звездный ливень, пришли они, оседлав ночной ветер… Освобожденные из Адова Колодезя, остальные демоны, затерявшиеся в мире.
Они явились в ответ на призыв Тараки, явились поддержать своими силами его мощь.
И обернулся он водоворотом, воронкой, приливной волной, смерчем молний.
Сиддхартха почувствовал, как его сметает титаническая лавина, раздавливает, плющит, хоронит.
Последнее, что он осознал, был вырывающийся у него из груди смех.
Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем начал он приходить в себя. На сей раз происходило это медленно, и очнулся он во дворце, где ему прислуживали демоны.
Когда спали последние путы анестезирующей умственной усталости, странным и причудливым предстало все вокруг него.
Длились гротесковые пирушки. Вечеринки обычно проходили в застенках, где демоны одушевляли, оживляли тела и вселялись в них, чтобы преследовать свои жертвы. Повсюду творились темные чудеса, прямо из мраморных плит тронного зала, например, выросла роща кривых, искореженных деревьев, роща, в которой люди спали не просыпаясь, вскрикивая, когда один кошмар сменялся другим. Но поселилась во дворце и иная странность.
Случилось что-то с Таракой.
— Каково проклятие Будды? — вновь вопросил он, как только почувствовал присутствие Сиддхартхи.
Но не ответил ему на это Сиддхартха. Тот продолжал:
— Чувствую, что уже скоро верну я тебе твое тело. Я устал от всего этого, от этого дворца. Да, я устал, и, думаю, недалек уже, быть может, тот день, когда мы пойдем войной на Небеса. Что ты скажешь на это, Бич? Я, как и обещал, сдержу свое слово.
Сиддхартха не ответил ему.
— С каждым днем иссякает, сходит на нет мое удовольствие! Не знаешь ли ты почему, Сиддхартха? Не можешь ли ты сказать, почему приходит ко мне странное чувство, и иссушает оно мою радость от самых сильных ощущений, притупляет наслаждения, ослабляет меня, повергает в уныние, когда должен я ликовать, когда должен переполняться радостью? Не это ли — проклятие Будды?
— Да, — сказал Сиддхартха.
— Тогда сними с меня, Бич, свое проклятие, и я уйду в тот же день и верну тебе эту плотскую личину. Затосковал я по холодным, чистым ветрам поднебесья! Освободи же меня прямо сейчас!
— Слишком поздно, о владыка ракшасов. Ты сам навлек все это на себя.
— Что это? Чем обуздал ты меня на этот раз?
— Не припоминаешь ли ты, как, когда боролись мы на балконе, насмехался ты надо мною? Ты сказал, что я тоже нахожу удовольствие в том, как сеешь ты боль и муки. Ты был прав, ибо каждый человек несет в себе и темное, и светлое. Во многих отношениях разделен человек на части, слит из крайностей; он не то чистое, ясное пламя, каким был ты когда-то. Интеллект его часто воюет с эмоциями, воля — с желаниями… идеалы его не в ладах с окружающей действительностью; если он следует им, то в полной мере суждено познать ему утрату старых грез, а если не следует — причинит ему муки отказ от мечты — новой и благородной. Что бы он ни делал, все для него и находка, и утрата; и прибыль, и убыль. Всегда оплакивает он ушедшее и боится того, что таит в себе новое. Рассудок противится традиции. Эмоции противятся ограничениям, которые накладывают на него его собратья. И всегда из возникающего в нем трения рождается хищное пламя, которое высмеивал ты под именем проклятия рода людского, — вина!
— Так знай же, что когда пребывали мы с тобою в одном и том же теле и шел я невольно твоим путем, — а иногда и вольно, — не был путь этот дорогой с односторонним движением. Как ты склонил мою волю к своим деяниям, так, в свою очередь, и твою волю исказило, изменило мое отвращение к некоторым твоим поступкам. Ты выучился тому, что называется виной, и отныне всегда она будет отбрасывать тень на твои услады. Вот почему надломилось твое наслаждение. Вот почему стремишься ты прочь. Но не принесет это тебе добра. Она последует за тобой через весь мир. Она вознесется с тобой в царство чистых, холодных ветров. Она будет преследовать тебя повсюду. Вот оно, проклятие Будды.
Тарака закрыл лицо руками.
— Так вот что такое — рыдать, — вымолвил, наконец, он.
Сиддхартха не ответил.
— Будь ты проклят, Сиддхартха, — сказал Тарака. — Ты сковал меня снова, и тюрьма моя теперь еще ужаснее Адова Колодезя.
— Ты сам сковал себя. Ты нарушил наше соглашение. Не я.
— Человеку на роду написано страдать от расторжения договоров с демонами, — промолвил Тарака, — но никогда еще ракшас не пострадал от этого.
Сиддхартха не ответил.

На следующее утро, когда он завтракал, кто-то забарабанил в дверь его покоев.
— Кто посмел? — вскричал он, и в этот миг дверь, выворотив петли из стены, рухнула внутрь покоев, засов переломился, как сухая тростинка.
В комнату ввалился ракшас: увенчанная рогами тигриная голова на плечах здоровенной обезьяны, огромные копыта на ногах, когти на руках; он рухнул на пол, на миг стал прозрачным, извергнув при этом изо рта струйку дыма, опять обрел видимую материальность, вновь поблек, снова появился. С его когтей капала какая-то непохожая на кровь жидкость, а поперек груди красовался огромный ожог. Воздух наполнился запахом паленой шерсти и обуглившейся плоти.
— Господин! — крикнул он. — Пришел чужак и просит встречи с тобой!
— И ты не сумел его убедить, что мне не до него?
— Владыка, на него набросилась дюжина человек, твоя стража, а он… Он взмахнул на них рукой, и столь яркой была вспышка света, что даже ракшас не сумел бы взглянуть на нее. Один только миг — и все они исчезли, будто их никогда и не было… А в стене за ними осталась большая дыра… Никаких обломков, просто аккуратная, ровная дыра.
— И тогда ты набросился на него?
— Много ракшасов бросилось на него — но было что-то, что нас оттолкнуло. Он опять взмахнул рукой, и уже трое наших исчезли во вспышке, посланной им… Я был лишь задет ею. И он послал меня передать тебе послание… Я больше не могу держаться.
И с этим он исчез, а над тем местом, где секунду назад лежало тело, повис огненный шар. Теперь слова его раздавались прямо в мозгу.
— Он велит тебе без отлагательств выйти к нему. Иначе обещает разрушить весь этот дворец.
— А те трое, которых он сжег, они тоже вернулись в обычную свою форму?
— Нет, — ответил ракшас. — Их больше нет…
— Опиши чужака! — приказал Сиддхартха, выдавливая слова из собственного рта.
— Он очень высок ростом, — начал демон, — носит черные брюки и сапоги. А выше одет очень странно. Что-то вроде цельной белой перчатки — только на правой руке, — и идет она до самого плеча, дальше пересекает грудь, а сзади облегает шею и обтягивает туго и гладко всю голову. А лица видна только нижняя часть, на глазах у него большие черные линзы, они выдаются вперед почти на ладонь. К поясу прицеплены короткие ножны из того же белого материала, что и перчатка, но в них вместо кинжала держит он небольшой жезл. Под тканью, там, где она обтягивает его плечи и затылок, виднеется какой-то бугор, словно он носит крохотный ранец.
— Бог Агни! — воскликнул Сиддхартха. — Ты описал бога огня!
— А, может быть и так, — сказал ракшас. — Ибо когда я заглянул под его плоть, чтобы увидеть цвета истинного его существа, я едва не ослеп от блеска, будто оказался в самом центре солнца. Ежели существует бог огня, то это действительно он.
— Ну вот нам и пора бежать, — сказал Сиддхартха, — ибо здесь вскорости разгорится грандиозный пожар. Мы не можем бороться с ним, так что давай поспешать!
— Я не боюсь богов, — заявил Тарака, — а на этом я хочу испытать свои силы.
— Ты не можешь превзойти Владыку Пламени, — возразил Сиддхартха. — Его огненный жезл непобедим. Ему дал его бог смерти.
— Придется отнять у него этот жезл и обратить его против него самого.
— Никто не может носить его не ослепнув и не потеряв при этом руки! Вот почему он так странно одет. Не будем же терять времени!
— Я должен посмотреть сам, — заявил Тарака. — Должен.
— Уж не заставляет ли тебя твоя вновь обретенная вина флиртовать с самоуничтожением?
— Вина? — переспросил Тарака. — Эта тщедушная, гложущая мозг крыса, которой ты меня заразил? Нет, это не вина, Бич. Просто с тех пор, как я был — не считая тебя — высшим, в мире возросли новые силы. В былые дни боги были слабее, и если они и в самом деле выросли в силе, то силу эту надо испробовать — мне самому! В самой моей природе, каковая — сила, заложено бороться с каждой иной, особенно новой, силой и либо восторжествовать над ней, либо ей подчиниться. Я должен испытать мощь Бога Агни, чтобы победить его.
— Но нас же в этом теле двое!
— Это правда… Обещаю тебе, что если это тело будет уничтожено, я унесу тебя с собой прочь. И я уже усилил огонь твоей натуры по обычаю своего племени. Если это тело умрет, ты будешь продолжать жить в качестве ракшаса. Наш народ тоже облачен был когда-то в тела, и я помню искусство освобождения внутреннего огня от тела. Я уже сделал это с тобой, так что не бойся.
— И на том спасибо.
— Ну а теперь заглянем в лицо огню — и потушим его!
И покинув королевские покои, они спустились вниз. Далеко внизу, заточенный в собственный каземат, Князь Видегха застонал во сне.
Они вошли через дверь, скрываемую драпировкой позади трона. Раздвинув складки материи, они увидели, что если не считать спящих под сенью темной рощи, зал был пуст, только в самом его центре, скрестив на груди руки, стоял человек; обтянутые белой материей пальцы его правой руки сжимали серебряный жезл.
— Видишь, как он стоит? — сказал Сиддхартха. — Он всецело полагается на свою силу, и он прав. Это Агни, один из локапал. Он может разглядеть все, до самого края горизонта, что только не заслонено от него; разглядеть так же хорошо, как предметы на расстоянии вытянутой руки. И он способен дотянуться до всего, что видит. Говорят, что однажды ночью он собственноручно пометил своим жезлом луны. Стоит ему только прикоснуться рукояткой жезла к контакту, вмонтированному в его перчатку, — и ринется наружу Всеприсущее Пламя, плеснет вперед с ослепительным блеском, уничтожая материю и рассеивая энергию, которые угораздит оказаться на его пути. Еще не поздно отступить.
— Агни! — услышал он крик рта своего. — Ты домогался приема от здешнего правителя?
Черные линзы обернулись к нему, губы Агни растянулись в улыбке, исчезнувшей, как только он заговорил.
— Я так и знал, что найду тебя здесь, — сказал он гнусавым и пронзительным голосом. — Вся эта святость достала тебя, и ты не мог не сорваться. Как тебя теперь называть — Сиддхартха, Татхагата или Махасаматман — или же просто Сэм?
— Глупец, — было ему ответом. — Тот, кого знал ты под именем Бича Демонов — под всеми и каждым из имен, тобою перечисленных, — обуздан ныне сам. Тебе выпала честь обращаться к Тараке, вождю ракшасов, Властителю Адова Колодезя.
Раздался щелчок, и линзы стали красными.
— Да, теперь я вижу, ты говоришь правду, — отвечал Агни. — Налицо случай демонической одержимости. Интересно и поучительно. И слегка, к тому же, запутано.
Он пожал плечами.
— Мне, впрочем, все равно, что уничтожить одного, что двоих.
— Ты так думаешь? — спросил Тарака, поднимая перед собой руки.
В ответ его жесту раздался грохот, мгновенно вырос из пола черный лес, поглотил стоящую фигуру, оплел ее корчащимися словно от боли ветвями и сучьями. Грохот не умолкал, и пол у них под ногами подался на несколько дюймов. Сверху послышался скрип и треск ломающегося камня, посыпались пыль и песок.
Но ослепительно полыхнула вспышка света, и исчезли все деревья, оставив по себе лишь низенькие пеньки да черные пятна гари на полу.
Затрещал и с оглушительным грохотом рухнул потолок.
Отступая через ту же дверь позади трона, они увидели, как по-прежнему стоявшая в центре зала фигура подняла над головой свой жезл и описала им едва заметный круг.
Вверх вознесся конус ослепительного сияния, и все, на что он натыкался, тут же исчезало. На губах Агни по-прежнему играла улыбка, когда вокруг него валились огромные камни — но не слишком к нему близко.
Грохот не смолкал, трещал пол, покачнулись стены.
Они захлопнули за собой дверь, и у Сэма закружилась голова, когда окно, еще миг тому назад маячившее в самом конце коридора, промелькнуло мимо него.
Они неслись вверх и прочь, сквозь поднебесье, и тело его было переполнено, в нем что-то пузырилось, что-то его покалывало, словно весь он состоял из жидкости, сквозь которую пропустили электрический ток.
Своим демоническим зрением он видел сразу все вокруг и, в частности, Паламайдзу, уже столь далекий, что его вполне можно было взять в рамку и повесить в качестве картины на стену. На высоком холме в самом центре города рушился дворец Видегхи, и огромные вспышки, словно зеркально отраженные молнии, били из руин в небо.
— Вот тебе и ответ, Тарака, — сказал он. — Не вернуться ли нам назад и испытать еще раз его силу?
— Я должен был разобраться, — ответил демон.
— Позволь мне предостеречь тебя еще раз. Я не шутил, когда сказал, что видит он все до самого горизонта. Если он высвободится из-под всех этих обломков достаточно быстро и обратит свой взор в нашу сторону, он нас засечет. Я не думаю, что ты можешь двигаться быстрее света, так что давай полетим пониже, используя неровности рельефа в качестве прикрытия.
— Я сделаю нас невидимыми, Сэм.
— Глаза Агни видят далеко за пределами и красной, и фиолетовой оконечностей доступного человеку спектра.
И тогда они быстро снизились. Сэм успел еще заметить, что все, что осталось от дворца Видегхи в далеком уже Паламайдзу, — это клубящееся над серыми склонами холма облако пыли.
Как смерч, неслись они на север, дальше и дальше, пока не раскинулась наконец под ними цепь Ратнагари. Они подлетели к горе, именуемой Чанна, скользнули мимо ее вершины и приземлились на ровной площадке у настежь распахнутых дверей в Адов Колодезь.
Они вошли туда и захлопнули за собой дверь.
— Будет погоня, — заметил Сэм, — и даже Адов Колодезь не устоит против нее.
— До чего они уверены в своих силах, — подивился Тарака, — прислать всего одного!
— Тебе кажется, что доверие неоправданно?
— Нет, — сказал Тарака. — Ну а этот Красный, о котором ты говорил, тот, что выпивает глазами жизнь? Разве ты не считал, что они пошлют Великого Яму, а не Агни?
— Да, — согласился Сэм, пока они спускались к колодцу. — Я был уверен, что он последует за мной, да и сейчас еще думаю, что так он и сделает. Когда я виделся с ним в последний раз, причинил я ему кой-какое беспокойство. Чувствую, что он повсюду меня выслеживает. Кто знает, может быть как раз сейчас он лежит в засаде на дне самого Адова Колодезя.
Они дошли до колодца и ступили на тропу.
— Внутри он тебя не поджидает, — заверил Тарака. — Мне бы сразу же сообщил кто-нибудь из все еще скованных, если бы этим путем прошел кто-то помимо ракшасов.
— Придет еще, — ответил Сэм, — и когда он, Красный, явится в Адов Колодезь, его будет не остановить.
— Но попытаются это сделать многие, — заявил Тарака. — И вот первый из них.
Стали видны языки пламени, пылающего в нише рядом с тропой.
Проходя мимо, Сэм освободил его, оно взлетело, как ярко раскрашенная птица, и по спирали спустилось в колодец.
Шаг за шагом спускались они, и из каждой ниши вырывался на волю огонь и уплывал прочь. По приказу Тараки некоторые из них поднимались к горловине колодца и исчезали за мощной дверью, на внешней стороне которой были вычеканены слова богов.
Когда они добрались до дна колодца, Тарака сказал:
— Давай освободим и запертых в пещерах.
И они отправились в путь по глубинным переходам, освобождая пленников потайных каменных мешков.
И шло время, и он потерял ему счет, как потерял счет и освобожденным демонам, и наконец все они оказались на воле.
Ракшасы собрались на дне колодца и, выстроившись одной огромной фалангой, слили свои крики в единую ровную, звенящую ноту, которая перекатывалась и билась у него в голове, пока он, наконец, не понял, вздрогнув от своей мысли, что они поют.
— Да, — сказал Тарака, — и впервые за целые века делают они это.
Сэм вслушивался в звучавшие внутри его черепа звуки, вылавливал фрагменты смысла из-под вспышек и свиста, и наполнявшие их пение чувства отливались в слова и строки, значение которых находило отзвук и в его собственном разумении.

Мы пали с небес
В Адов Колодезь
От руки человека,
Забудь его имя!
Мир этот был нашим
До человека,
Станет он нашим
Вновь без богов.
Горы падут, высохнет
Море, луны исчезнут
Мост Богов рухнет,
Прервется дыханье.
Но мы будем ждать.
Когда падут боги,
Когда падут люди,
Восстанем мы снова.

Сэм содрогнулся, послушав, как вновь и вновь повторяли они на разные лады этот напев, перечисляя свои канувшие в лету триумфы и подвиги, без остатка доверяя своей способности претерпеть, переждать любые обстоятельства, встретить любую силу приемом космического дзюдо — толкнув-потянув и выждав, чтобы понаблюдать, как их недруги обращают свою силу на самих себя и исчезают. В этот миг он почти верил, что правдой обернется их песня, что когда-нибудь одни ракшасы будут пролетать над обезображенным оспинами ландшафтом мертвого мира.
Затем он подумал о другом и сумел вытеснить из своего рассудка и мелодию, и жутковатое настроение. Но в следующие дни, а иногда даже и годами позже, возвращалось оно к нему, отравляя его усилия, насмехаясь над радостями, заставляя сомневаться, признавать свою вину, печалиться — и тем самым преисполняться смирения.
Спустя некоторое время вернулся на дно колодца один из ракшасов, посланных ранее на разведку. Он повис в воздухе и начал отчитываться об увиденном. Пока он говорил, огонь его перетек в некое подобие Т-образного креста.
— Это форма той колесницы, — пояснил он, — которая просверкнула по небу и упала, остановившись в долине позади южного острога.
— Бич, ведомо ли тебе это судно? — спросил Тарака.
— Я слышал ее описание, — ответил Сэм. — Это громовая колесница Великого Шивы.
— Опиши ее седока, — велел демону Тарака.
— Их четверо, Господин.
— Четверо?
— Да. Первый из них — тот, кого ты называл Агни, Богом Огня. Рядом с ним воин, вороненый шлем которого венчают бычьи рога; доспехи его по виду напоминают старинную бронзу, но отнюдь не из бронзы они; сработаны они словно из множества змей и ничуть не отягчают его движений. В руке держит он поблескивающий трезубец, и нет у него щита.
— Это Шива, — вмешался Сэм.
— Дальше идет еще один, облаченный во все красное, и мрачен его взгляд. Он не разговаривает, но время от времени взгляд его падает на женщину, что идет рядом, слева от него. Светла она и лицом, и волосами; латы ее поспорят цветом с его одеждами. Глаза ее — как море, и часто раздвигает улыбка ее губы, алые, как человеческая кровь. На грудь ей свисает ожерелье из черепов. Вооружена она луком и коротким мечом, а в руке держит странный инструмент, что-то вроде черного скипетра, кончающегося серебряным черепом, вставленным внутрь колеса.
— Эти двое — Яма и Кали, — сказал Сэм. — А теперь послушай меня, Тарака, могущественнейший среди ракшасов, и я расскажу тебе, кто выступает против нас. Силу Агни ты уже вполне изведал, о Яме я тебе говорил раньше. Ну а та, кто идет рука об руку с ним, тоже способна выпивать взглядом жизнь. Ее скипетр вопит под стать трубам, возвещающим конец Юги, и всякий, кто попадет под его вой, впадает в уныние и помрачается сознанием. Ее должно опасаться не менее ее спутника, а тот ведь и безжалостен, и непобедим. Ну а обладатель трезубца — это сам Бог Разрушения. Конечно, Яма — Царь Мертвых, Агни — Бог Огня, но сила Шивы превыше, это сила самого хаоса. Она отщепляет атом от атома, рушит форму любого предмета, на который обращен его трезубец. Против этой четверки не могут выстоять все силы Адова Колодезя. Давай же скорее покинем это место, ведь они наверняка именно сюда и направляются.
— Разве я не обещал тебе, Бич, — промолвил в ответ Тарака, — что помогу тебе в битве с богами?
— Да, но я-то говорил о внезапном нападении. Эти же приняли свои Облики и обрели Атрибуты. Если бы они так решили, им бы даже не пришлось приземляться, они могли просто уничтожить с воздуха всю Чанну целиком — и сейчас бы на ее месте, здесь, в самом центре Ратнагари, зиял бездонный кратер. Мы должны бежать, чтобы сразиться с ними позже.
— Ты помнишь проклятие Будды? — спросил Тарака. — Помнишь, как ты обучил меня вине, Сиддхартха? Я-то помню, и я чувствую, что задолжал, что должен вернуть тебе сейчас победу. Я должен тебе за твои муки и отдам в качестве платы этих богов.
— Нет! Если ты хочешь услужить мне, сделай это когда-нибудь потом! А сейчас унеси меня отсюда — побыстрее и подальше!
— Ты что, боишься встретиться с ними, Князь Сиддхартха?
— Да, да, боюсь. Ибо это — безрассудная дерзость! «Мы подождем, мы будем ждать, восстанем мы снова!» — так вы пели? Куда же подевалось терпение ракшасов? Вы говорите, что будете ждать, пока высохнут моря и сравняются горы, пока с небес не исчезнут луны, — и вы не можете подождать, пока я не назову время и место решающей битвы! Я знаю их, этих богов, не в пример лучше вас, ибо однажды был одним из них. Не горячись сейчас. Если ты хочешь услужить мне, избавь меня от этой встречи!
— Хорошо. Я услышал тебя, Сиддхартха. Твои слова подействовали на меня. Но я бы хотел испытать их силу. И посему пошлю против них нескольких ракшасов. Ну а мы с тобой отправимся далеко, в далекое путешествие к самым корням этого мира. Там подождем мы победных реляций. Если же ракшасы, увы, проиграют эту схватку, тогда унесу я тебя далеко-далеко отсюда и возвращу тебе твое тело. А пока я поношу его еще несколько часов, чтобы посмаковать твои страсти в этой битве.
Сэм склонил голову.
— Аминь, — сказал он, и что-то в его теле пузырилось, что-то покалывало, когда оно само собою поднялось над полом и понеслось по просторным подземным коридорам, неведомым никому из людей.
И пока проносились они из комнаты в комнату, из залы в залу, вниз по туннелям, провалам и колодцам, сквозь каменные лабиринты, гроты и коридоры, Сэм отдался потоку своих воспоминаний, и свободно потекли они, все глубже и глубже погружаясь в прошлое. Вспоминал он о днях своего свежеиспеченного пастырства, когда решился он привить черенок древнего учения Гаутамы к стволу заправляющей миром религии. Вспоминал о странном ученике своем, Сугате, рука которого не скупилась ни на смерть, ни на благословения. Будет течь время, и жизни их станут потихоньку сплавляться воедино, перемешаются их деяния. Он прожил слишком долго, чтобы не знать, как перетасует время колоду легенд. Да, был в истории и реальный Будда, теперь он знал это. Выдвинутое им учение, пусть и незаконно присвоенное, захватило этого истинно верующего, и он сумел-таки достичь просветления, своей святостью оставил в людских умах след, а затем по собственной воле передал себя в руки самой Смерти. Татхагата и Сугата станут частями единой легенды, да, он знал об этом, и будет Татхагата сиять, отражая свет своего ученика. В веках останется жить только одна дхамма. Затем его мысли вернулись к битве у Палаты Кармы и к трофейным машинам, все еще сокрытым в надежном месте. И подумалось ему о бесчисленных перерождениях, через которые прошел он, о сражениях, в которых участвовал, о женщинах, которых любил, — сколько их накопилось за века: он думал, каким бы мог быть этот мир и каким он был на самом деле, каким — и почему. И опять его охватили гнев и ярость, когда подумал он о богах. Он вспомнил о днях, когда горстка их сражалась с ракшасами и нагами, гандхарвами и Морским Народом, с демонами Катапутны и Матерями Нестерпимого Зноя, с дакини и претами, скандами и пишачами, и победили они всех, освободили мир от хаоса и заложили для людей первый город. Он видел, как прошел этот город через все стадии, через которые только может пройти город, пока его обитатели не смогли однажды сплести воедино свои разумы и превратить самих себя в богов, принять на себя Облик, укрепивший их тела, закаливший волю, ожививший силой их желаний Атрибуты, которые со словно магической силой обрушивались на любого, против кого их только не обратишь. Он думал о городе и богах, и ведомы ему были их красота и справедливость, уродство и неправота. Он вспоминал их великолепие и красочность, не имеющие ничего подобного во всем остальном мире, и он всхлипывал в своей ярости, ибо знал, что никогда не сможет почувствовать себя ни вполне правым, ни вполне неправым, им противостоя. Вот почему ждал он так долго, ничего не предпринимая. А теперь, что бы он ни сделал, все принесет сразу и победу, и поражение, успех и неудачу; к чему бы ни привели его поступки — будет ли град грезой мимолетной или длящейся вечно, — ему нести бремя вины.
Они ждали в темноте.
Ждали долго, молча. Время влачилось, словно старик, плетущийся в гору.
Они стояли на пятачке около черного провала колодца и ждали.
— А мы услышим?
— Может быть. А может быть и нет.
— Что мы будем делать?
— Что ты имеешь в виду?
— Если они вовсе не придут. Долго ли мы будем ждать здесь?
— Они придут с песней.
— Надеюсь.
Но не пришло ни песни, ни движения. Время вокруг них застыло в неподвижности, ему здесь было некуда идти.
— Сколько времени мы уже ждем?
— Не знаю. Долго.
— Я чувствую, что не все в порядке.
— Ты, наверно, прав. Не подняться ли нам на несколько уровней и разведать обстановку — или выпустить тебя на свободу?
— Давай подождем еще немного.
— Хорошо.
И опять тишина. Они мерили ее шагами.
— Что это?
— Что?
— Звук.
— Я ничего не слышал, а ведь у нас одни и те же уши.
— Ушами не телесными — вот опять!
— Я ничего не слышал, Тарака.
— И не перестает. Словно вопль, только нескончаемый.
— Далеко?
— Да, весьма неблизко. Послушай со мной.
— Да! Думаю, это скипетр Кали. Битва, стало быть, в разгаре.
— Все еще? Значит, боги сильнее, чем я полагал.
— Нет, это ракшасы сильнее, чем полагал я.
— Побеждаем мы или проигрываем, Сиддхартха, в любом случае боги сейчас заняты. Если нам удастся с ними разминуться, вряд ли мы встретим сторожа у их корабля. Ты не хочешь его?
— Угнать громовую колесницу? Это мысль… Она и мощное оружие, и замечательный транспорт. Велики ли наши шансы?
— Я уверен, что ракшасы смогут задержать их, сколько понадобится, — а долог подъем из Адова Колодезя. Мы обойдемся без тропинки. Я устал, но еще могу пронести нас по воздуху.
— Давай поднимемся на несколько уровней и разведаем обстановку.
Они покинули свой пятачок у черного провала колодца, и время вновь начало отбивать свой счет, пока они поднимались вверх.
Навстречу им двигался светящийся шар. Он обосновался на полу пещеры и вырос в дерево зеленого огня.
— Как складывается битва? — спросил Тарака.
— Мы остановили их, — отвечал тот, — но не можем войти с ними в контакт.
— Почему?
— Что-то в них нас отталкивает. Я не знаю, как назвать это, но мы не можем заставить себя подойти к ним слишком близко.
— Как же тогда вы сражаетесь?
— Беспрерывный шквал камней и скал обрушиваем мы на них. Мечем огонь, и воду, и смерчи.
— И чем они отвечают?
— Трезубец Шивы прокладывает дорогу сквозь все. Но сколько бы он ни разрушал, мы обрушиваем на него только больше материи. И он стоит как вкопанный, возвращая в небытие шторм, который мы можем длить вечно. Иногда он отвлекается ради убийства, и тогда атаку отражает Бог Огня. Скипетр богини замедляет того, кто оказывается перед ним, и, замедлившись, он встречает либо трезубец, либо руку или глаза Смерти.
— И вам не удалось нанести им какой-либо урон?
— Нет.
— Где они остановились?
— Спустившись, но не очень глубоко, по стене колодца. Они спускаются очень медленно.
— Наши потери?
— Восемнадцать.
— Значит, мы сделали ошибку, прервав ради битвы наше выжидание. Цена слишком высока, а мы ничего не выиграли… Сэм, как с колесницей? Будем пробовать?
— Ради нее стоит рискнуть… Да, давай попытаемся.
— Тогда ступай, — велел он ракшасу, который качал перед ним ветвями. — Ступай впереди нас. Мы будем подниматься по противоположной стене. Вы же удвойте свой напор. Не давайте им передышки, пока мы их не минуем. И потом удерживайте их на месте, чтобы мы успели увести колесницу из долины. Когда все будет сделано, я вернусь к вам в своей истинной форме, и мы сможем положить конец этой схватке.
— Слушаюсь, — ответил ракшас и повалился на пол, скользнул зеленой огненной змеей и исчез у них над головой.
Они бегом бросились вперед и вверх, сберегая подрастраченные силы Тараки для решающего броска сквозь тяготение.
Далеко они ушли под Ратнагари, и бесконечным казался им обратный путь.
Наконец они выбрались все-таки на дно колодца; там было достаточно светло, чтобы Сэм своими глазами мог видеть происходящее в вышине. В колодце стоял оглушительный грохот, и если бы они с Таракой общались при помощи речи, то здесь общению их пришел бы конец.
Словно некая фантастическая орхидея на эбеновом суку, цвело пламя на стене колодца. По взмаху жезла Агни оно изменило свои очертания, скорчилось. В воздухе, как светозарные насекомые, плясали ракшасы. Рев воздушных потоков смешивался с грохотом каменных глыб. И на все это накладывалось жуткое завывание серебряного черепа-колеса, которым Кали обмахивалась, словно веером; и страшнее всего было, когда его крик выходил за рамки слышимых звуков, но не прекращался. Скалы раскалывались, плавились и испарялись прямо в воздухе, их добела раскаленные осколки разлетались во все стороны, словно искры в кузнице. Они отскакивали от стен и пола, катились по склонам, теряя жар, рдели красными огнями в черных тенях Адова Колодезя. Стены колодца были покрыты оспинами, зарубками, бороздами там, где их коснулись пламя и хаос.
— Теперь, — сказал Тарака, — вперед!
Они поднялись в воздух и, прижимаясь к противоположной от богов стене, понеслись наверх. Ракшасы усилили натиск, и тем сильнее был отпор. Сэм заткнул уши руками, но это не помогало против раскаленных игл, втыкавшихся где-то позади его глаз, когда серебряный череп глядел в его сторону. Чуть левее него вдруг исчез целый пласт скал.
— Они не засекли нас, — сказал Тарака.
— Пока что, — ответил Сэм. — Этот проклятый бог огня способен разглядеть движущуюся песчинку сквозь чернильное море. Если он повернется в нашу сторону, я надеюсь, ты сможешь увернуться от его…
— Вот так? — перебил Тарака, когда они вдруг очутились на добрый десяток метров выше и левее.
Теперь они выжимали из себя всю возможную скорость, они мчались прямо вверх, а по пятам их преследовала по стене колодца полоса плавящегося камня. Но погоня тут же прервалась, это демонам удалось с душераздирающими воплями отколоть от стен несколько гигантских глыб и в потоке ураганного ветра и полотнищ огня обрушить их на богов.
Они добрались до горловины колодца, перевалили за ее край и поспешно отступили в сторону, стремясь выйти из опасной зоны.
— Теперь надо обойти весь колодец, чтобы добраться до коридора, ведущего наружу.
Из колодца вынырнул ракшас и устремился к ним.
— Они отступают! — закричал он. — Богиня упала, и Красный поддерживает ее, так они и бегут от нас!
— Они не отступают, — сказал Тарака. — Они стремятся отрезать нас. Преградите им путь! Разрушьте тропу! Скорее!
Ракшас метеором ринулся обратно в колодец.
— Бич, я устал. Я не знаю, смогу ли я перенести нас с площадки у входа к подножию горы.
— Но может, хоть часть пути?
— Да.
— Первые метров сто, где тропинка очень узка?
— Думаю, да.
— Хорошо!
Они побежали.
Когда они убегали по краю жерла Адова Колодезя, из глубины вынырнул еще один ракшас и пристроился к ним.
— Докладываю! — закричал он. — Мы разрушали тропу дважды. Но всякий раз Владыка Огня прожигал новую тропу!
— Значит, с этим ничего не поделаешь! Оставайся с нами! Твоя помощь понадобится нам для другого.
И он помчался перед ними, красным клином освещая им путь.
Они обогнули колодец и бросились к туннелю. Подбежали к входной двери, распахнули ее и выскочили на площадку. Сопровождавший их ракшас захлопнул за ними дверь и вымолвил:
— Гонятся!
Сэм шагнул с площадки. Только он начал падать, как дверь вдруг вспыхнула нестерпимым светом и тут же пролилась расплавленным металлом на площадку.
С помощью второго ракшаса они благополучно спустились до самого подножия Чанны и, не теряя ни секунды, бросились по огибающей его тропинке, чтобы отгородиться от преследования всем телом горы. И тут же пламя хлестнуло по камню, на который они приземлились.
Второй ракшас взлетел высоко в воздух, сделал круг и исчез.
Они бежали по тропе в сторону долины, где стояла колесница. Когда они добрались до входа в нее, вернулся ракшас.
— Кали, Яма и Агни спускаются, — доложил он. — Шива остался сзади, он караулит коридор. Ведет погоню Агни. Красный помогает богине, она хромает.
Их взору открылась громовая колесница. Стройная, безо всяких украшений, цвета бронзы, хотя и не из бронзы, стояла она посреди широкого луга. Напоминала она положенный набок минарет, или ключ от квартиры гиганта, или какую-то деталь небесного музыкального инструмента, выскользнувшую из ярко сияющего в ночи созвездия и упавшую на землю. Казалось, что в чем-то она не завершена, хотя глаз и не мог придраться к элегантным ее очертаниям. Она обладала той особой красотой, свойственна которая только самому изощренному оружию и достижима только вместе с функциональной целесообразностью.
Сэм подошел к ней, отыскал люк и влез внутрь.
— Ты можешь управлять ею, Бич? — спросил Тарака. — Сможешь пронестись по небосводу, расплескивая по земле разрушение?
— Я уверен, что Яма постарался сделать управление как можно более простым. Рациональность — его конек. Я летал раньше на реактивниках Небес и бьюсь об заклад, что здесь управление вряд ли сложнее.
Он нырнул в кабину, уселся в кресло пилота и уставился на панель перед собой.
— Черт! — пробурчал он, протянув вперед руку и тут же ее отдернув.
Внезапно вновь появился ракшас, он просочился сквозь металлическую обшивку колесницы и завис над консолью.
— Очень быстро идут боги, — выпалил он. — Особенно Агни.
Сэм щелкнул несколькими переключателями и нажал на кнопку. Зажглись циферблаты и индикаторы всех приборов на контрольной панели, внутри нее раздалось приглушенное гудение.
— Далеко ли он? — спросил Тарака.
— Почти посреди склона. Он расширил тропу своим пламенем и теперь бежит по ней, будто по дороге. Он выжигает все препятствия. Он прокладывает прямой путь.
Сэм потянул за ручку управления и, ориентируясь по показателям горевших на панели индикаторов, начал вращать верньер, чтобы перевести стрелку одной из шкал в нужное положение. По кораблю пробежала дрожь.
— Ты готов? — спросил Тарака.
— Я не могу взлететь, пока она не прогрелась. На это нужно время. Да еще и управление здесь много мудренее, чем я ожидал.
— Погоня близка.
— Да.
Издалека, перекрывая все нарастающий рык колесницы, донеслись звуки нескольких взрывов. Сэм передвинул рукоятку еще на одно деление и подстроил верньер.
— Я приторможу их, — сказал ракшас и исчез той же дорогой, как и появился.
Сэм передвинул рукоятку сразу на два деления, где-то внутри что-то треснуло, и все затихло. Корабль замер в безмолвии.
Он вернул рукоятку в исходное положение, крутнул верньер и вновь нажал на кнопку.
И вновь дрожь пробежала по колеснице, где-то что-то заурчало. Сэм передвинул рукоятку на одно деление, подкрутил верньер.
Он тут же повторил эту процедуру, и урчание превратилось в сдержанное рычание.
— Все, — сказал Тарака. — Мертв.
— Что? Кто?
— Тот, который попытался остановить Повелителя Пламени. Ему это не удалось.
Опять послышались взрывы.
— Они разрушают Адов Колодезь, — сказал Тарака.
Сэм ждал, не снимая руки с рукоятки, лоб его был усеян капельками пота.
— А вот и он — Агни!
Сэм поглядел сквозь длинный, наклонный защитный щит.
Бог Огня вступил в долину.
— Пора, Сиддхартха.
— Еще нет, — сказал Сэм.
Агни взглянул на колесницу, поднял свой жезл.
Ничего не случилось.
Он стоял, направляя на них жезл, потом опустил его вниз, встряхнул.
Поднял еще раз.
И опять никаких следов пламени.
Левой рукой он покопался у себя в ранце, из жезла выплеснулся поток света и выжег рядом с ним в земле здоровенную дыру.
Он опять нацелил жезл.
Ничего.
Он бросился бегом к кораблю.
— Электролокация? — спросил Тарака.
— Да.
Сэм потянул рукоятку, вновь подстроил приборы. Вокруг все уже ревело.
Он нажал еще одну кнопку, и из хвоста корабля донесся какой-то скрежет. Он повернул очередной верньер, и в этот миг Агни добрался до люка.
Вспышка пламени и лязг металла.
Он встал со своего места и выскочил из кабины в коридор.
Агни был внутри, он целился своим жезлом.
— Не шевелись, Сэм — или Демон! — закричал он, перекрывая рев моторов, и линзы на его глазах со щелчком стали красными. — Демон, — повторил он. — Не шевелись, или же ты и твой хозяин сгорите в тот же миг!
Сэм прыгнул на него.
Агни даже не пытался защищаться, ему и в голову не приходило, что такое возможно, и он упал от первого же удара.
— Короткое замыкание, а? — приговаривал Сэм, нанося ему удар поперек горла.
— Или солнечные пятна? — и двинул ему по скуле.
Агни перевалился на бок, и Сэм нанес ему ребром ладони последний удар прямо под адамово яблоко.
Он отбросил жезл и бросился задраивать люк, но тут же понял, что опоздал.
— А теперь, Тарака, уходи, — сказал он. — Теперь уже биться мне одному. Тебе ничего не сделать.
— Я обещал помочь.
— Но ничем не можешь. Уходи, пока цел.
— Как скажешь. Но последнее, что я должен сказать тебе…
— Потом! В следующий раз, когда свидимся.
— Бич, я про то, чему научился у тебя, — так жаль. Я…
Внутри его тела и разума возникло мучительнейшее, скручивающее его в жгут чувство, это взгляд Ямы упал на него, ударил глубже самого его существа.
Кали тоже уставилась прямо ему в глаза, поднимая перед собой верещащий скипетр.
Казалось, что поднялся один занавес и опустился второй.
— Пока, Бич, — возникли у него в мозгу слова.
И череп взвыл.
Он почувствовал, что падает.

Что-то пульсировало.
У него в голове. И вообще повсюду.
От этой пульсации он и очнулся — и тут же почувствовал, что весь опутан болью и бинтами.
А в лодыжках и запястьях еще и цепью.
Он полусидел, привалившись спиной к переборке, в тесном отсеке. Рядом с дверью сидел и курил некто в красном.
Яма кивнул, но ничего не промолвил.
— Почему я жив? — спросил его Сэм.
— Ты жив, чтобы выполнить соглашение, заключенное много лет тому назад в Махаратхе, — сказал Яма. — Брахма, тот особенно жаждет повидать тебя еще раз.
— Мда, я-то не особенно жажду повидать Брахму.
— С течением лет это стало довольно-таки очевидным.
— Как я погляжу, пески нисколько не повлияли на твои мыслительные способности.
Тот улыбнулся.
— Мерзкий ты тип, — сказал он.
— Знаю. И постоянно поддерживаю форму.
— Как я понимаю, сделка твоя лопнула?
— Увы, ты прав.
— Быть может, ты сумеешь возместить свои потери. Мы на полпути на Небеса.
— Думаешь, у меня есть шанс?
— Вполне может статься. Времена меняются. На этой неделе Брахма может оказаться весьма милосердным божеством.
— Мой трудотерапист советовал мне специализироваться в проигранных процессах.
Яма пожал плечами.
— А что с демоном? — спросил Сэм. — С тем, что был со мной?
— Я достал его, — сказал Яма, — и преизрядно. Не знаю, прикончил или только отшвырнул. Но ты можешь об этом больше не беспокоиться. Я окропил тебя демоническим репеллентом. Если эта тварь все еще жива, не скоро оправится она от встречи со мной. Может быть, никогда. А как это тебя угораздило? Я считал, что если кто и невосприимчив к одержимости демонами, так это именно ты.
— Я считал точно так же. Ну а демонический репеллент — это что?
— Я обнаружил химическое соединение, безобидное для нас, но невыносимое для энергетических существ.
— Удобная штуковина. Была бы как нельзя кстати в дни обуздания.
— Да. Мы использовали его в Колодезе.
— Как мне показалось, это было настоящее сражение.
— Да, — сказал Яма. — А на что похоже, когда ты одержим демоном? Как себя чувствуешь, когда тебя подчинила себе чужая воля?
— Очень странно, — объяснил Сэм. — Пугаешься, но в то же время многому и учишься.
— Чему же?
— Этот мир принадлежал сначала им, — сказал Сэм. — Мы его у них отняли. С какой стати должны они отказываться от того, что мы в них ненавидим? Для них-то ведь это мы — демоны.
— Ну а как себя чувствуешь в подобном положении?
— Когда тебя подчинила чужая воля? Ты и сам знаешь.
Улыбка сползла с лица Ямы, потом вернулась.
— Тебе хотелось бы, чтобы я тебя ударил, не так ли, Будда? Ты бы смог почувствовать свое превосходство. К несчастью, я садист и делать этого не буду.
Сэм засмеялся.
— Туше, смерть, — сказал он.
Некоторое время они сидели молча.
— Не угостишь ли сигареткой?
Яма протянул ему сигарету, дал закурить.
— А как теперь выглядит Опорная База?
— О, ты бы едва ли узнал ее, — промолвил Яма. — Если бы все на ней вдруг сейчас умерли, она идеально функционировала бы ближайшие десять тысяч лет. Цвели бы цветы, играла музыка, фонтаны переливались всеми цветами радуги. По-прежнему накрывались бы столы в садовых павильонах. Сам Град ныне бессмертен.
— Подходящее обиталище, как я понимаю, для тех, кто провозгласил себя богами.
— Провозгласил себя? — переспросил Яма. — Ты не прав, Сэм. Божественность не сводится к имени или ярлыку. Это некое состояние личного бытия. Просто бессмертием его не достигнешь, ведь даже последний батрак на полях вполне может добиться непрерывности своего существования. Может быть, тогда дело в пестовании Облика? Нет. Любой поднаторевший в гипнозе может играть во всевозможные игры со своим образом. Или в обретении Атрибута? Конечно, нет. Я могу спроектировать машины намного более мощные и точные, чем любая способность, которую может вызвать и развивать в себе человек. Быть богом — это быть способным быть самим собой, причем до такой степени, что страсти твои соответствуют уже силам мироздания, и видно это любому, кто на тебя ни посмотрит, и нет надобности называть твое имя. Один древний поэт сказал, что весь мир наполнен отголосками и соответствиями. Другой сочинил длинную поэму об аде, в котором каждый человек претерпевает мучения, вызываемые как раз теми силами, которые управляли его жизнью. Быть богом — это быть способным распознать в самом себе все поистине важное и потом взять тот единственный тон, который обеспечит ему созвучие со всем сущим. И тогда вне морали, логики или эстетики становишься ты ветром или огнем, морем, горным кряжем, дождем, солнцем или звездами, полетом стрелы, вечерними сумерками, любовным объятием. Становишься главным, благодаря главной своей страсти. И говорят тогда взирающие на богов — даже и не зная их имен — «Это Огонь. Это Танец. Это Разрушение. Это Любовь». Итак, возвращаясь к твоим словам, они не провозглашали себя богами. Это делают все остальные, все, кто видит их.
— Значит, вот так они и тренькают на своих фашистских балалайках, да?
— Ты выбрал неудачное прилагательное.
— Ты уже израсходовал все остальные.
— Похоже, что в этом вопросе нам никогда не найти общей точки.
— Если в ответ на вопрос, почему вы угнетаете мир, ты разражаешься нескончаемой поэтической белибердой, то, естественно, нет. Думаю, тут просто не может быть общих точек.
— Тогда давай найдем другую тему для разговора.
— Хотя действительно, глядя на тебя, я говорю: «Это Смерть».
Яма не ответил.
— Странная у тебя — как ты сказал? — главная страсть. Я слышал, что ты был стар, прежде чем стал молодым…
— Ты же знаешь, что так оно и было.
— Ты был механиком-вундеркиндом и мастером оружия. Ты потерял отрочество во вспышке пламени и в тот же день стал стариком. Не в этот ли момент стала смерть твоей главной страстью? Или же это произошло раньше? Или позже?
— Не играет роли, — отрезал Яма.
— Ты служишь богам, потому что веришь во все, о чем говорил мне, — или потому, что ненавидишь большую часть человечества?
— Я не лгал тебе.
— Оказывается, Смерть — идеалист. Забавно.
— Ничего забавного.
— Или, может быть, ни одно из этих предположений не справедливо? Может быть, главная твоя страсть…
— Ты уже упоминал ее имя, — перебил Яма, — в той самой речи, в которой сравнивал ее с болезнью. Ты был не прав тогда, и ты не прав и сейчас. Я не намерен выслушивать твою проповедь еще раз, а так как в данный момент вокруг не видно зыбучих песков, то слушать ее я и не буду.
— Иду на мировую, — сказал Сэм. — Но скажи мне, меняются ли когда-нибудь главные страсти богов?
Яма улыбнулся.
— Богиня танца была когда-то богом войны. Так что похоже, что все может измениться.
— Только умерев подлинной смертью, — заявил Сэм, — изменюсь я. Но до самого того момента я буду с каждым вздохом ненавидеть Небеса. Если Брахма обречет меня на сожжение, я плюну в пламя. Если он повелит удушить меня, я постараюсь укусить руку палача. Если он рассечет мне грудь, кровь моя, надеюсь, разъест клинок ржавчиной. Ну как, это главная страсть?
— Ты — отличный материал для бога, — кивнул Яма.
— О боже! — иронически протянул Сэм.
— До того, как случится то, что случится, — сказал Яма, — тебе, как было мне обещано, разрешено поприсутствовать на свадьбе.
— Свадьбе? Ты и Кали? И скоро?
— В меньшее полнолуние, — ответил Яма. — Итак, что бы ни решил Брахма, я, по крайней мере, смогу до тех пор поднести тебе хорошую выпивку.
— За это спасибо, бог смерти. Но мне всегда казалось, что свадьбы не вершатся на Небесах.
— Эта традиция доживает последние дни. Нет никаких священных традиций.
— Тогда удачи, — сказал Сэм.
Яма кивнул, зевнул, закурил очередную сигарету.
— Между прочим, а какая сейчас на Небесах мода на казни? Я спрашиваю из чистой любознательности.
— Казни не вершатся на Небесах, — сказал Яма, выдвигая ящик и вынимая из него шахматную доску.

V

Из Адова Колодезя вознесен он был на Небеса, чтобы пообщаться там с богами. Много тайн скрывает в себе Небесный Град, можно отыскать среди них и ключи к его прошлому. Не все, что случилось, пока был он там, известно. Известно, однако, что выступил он перед богами ходатаем за судьбы мира, снискав тем самим симпатии одних и враждебность других. Избери он изменить человечеству и принять предложения богов — и, как говорит кое-кто, мог бы он навсегда остаться в Граде Князем, а не встретить свою смерть в когтях призрачных кошек Канибуррхи. Злые языки утверждают, правда, что принял он это предложение, но потом предали уже его самого, и только после этого, в последние дни свои опять был он целиком на стороне страдающего человечества, но дней этих оставалось слишком мало…
Препоясанная молниями, носительница штандарта, вооруженная мечом, копьем, луком, пожирающая, поддерживающая, Кали, ночь времени в конце кальпы, скитающаяся по миру в ночи, сохранительница, обманщица, безмятежная, любимая и любезная, Брахмани, Мать Вед, обитательница таинственных, безмолвных мест, предвещающая добро, нежная, всеведущая, быстрая, как мысль, носящая черепа, одержимая силой, сумеречная, трудноодолимая воительница, сострадательная и милосердная, пролагающая путь заблудшему, дарительница благ, учитель, доблесть в облике женщины, с переменчивым сердцем, предающаяся суровому аскетизму, чародейка, пария, бессмертная и вечная…
Арьятарабхаттариканамаштоттарасатакастотра (36–40)

И вот, как столь часто бывало и в прошлом, ее белоснежную шерсть погладил ветерок.
Она прогуливалась там, где колыхались лимонно-желтые травы, она кралась по тропинке, вившейся среди темных деревьев, усыпанных тропическими цветами; справа от нее высились яшмовые утесы, то тут, то там выходили на поверхность жилы молочно-белой породы, пронизанной оранжевыми капиллярами.
И вот, как столь часто бывало ранее, бесшумно ступали по тропинке подушечки ее огромных кошачьих лап, ветер поглаживал белую, как мрамор, шерсть, тысячами оттенков колыхались вокруг нее ароматы джунглей — там, в сумеречном месте, которое существовало лишь наполовину.
Она шла одна по извилистой тропе через джунгли, которые были отчасти иллюзией. Белые тигры — одинокие охотники. Если и прогуливались в округе другие, ни один из них не искал общества себе подобных.
И вот, как столь часто бывало ранее, глядела она на гладкую серую скорлупу небосвода и на звезды, сверкавшие на ней, словно крохотные осколки льда. Полумесяцы ее глаз расширились, она остановилась и, глядя вверх, уселась.
За какой же добычей рыщет она?
Сдавленный, утробный звук вырвался у нее из пасти и прервался, будто она подавилась кашлем. Неожиданно вспрыгнув на высокую скалу, уселась она там, вылизывая шерсть у себя на плечах. Показалась луна, и она уставилась на нее — фигура, словно слепленная из нетающего снега, — из-под бровей сверкали топазы глаз.
И вот, как и раньше, не могла она до конца разобраться, настоящие ли джунгли Канибуррхи ее окружают. Она чувствовала, что находится все еще под сенью настоящего леса, но не могла доподлинно убедиться в этом.
За какой же добычей рыщет она?

Расположены Небеса на плато, бывшем когда-то горным хребтом. Горы эти были сглажены и сплавлены друг с другом, чтобы получилась из них ровная площадка. С зеленого юга доставили потом плодородную почву, дабы нарастить мясо на кости полученного так скелета. И всю эту область, словно огромная банка, накрыл купол прозрачного свода, предохраняя ее от полярной стужи и не допуская внутрь ничего постороннего.
Выше всяких крайностей вознеслись Небеса, царство умеренности, и безмятежно наслаждаются они долгими своими сумерками и неспешными, полными праздности днями. Свежий, подогреваемый, пока он всасывается, воздух циркулирует по Граду и лесу. Прямо внутри купола можно собрать облака, можно сгустить их в тучи, можно оросить дождем любое место, какое только пожелаешь. Можно сделать и так, чтобы выпал снег, хотя никто никогда этого и не делал. На Небесах всегда лето.
И посреди летних Небес стоит Небесный Град.
Вырос он не так, как растят обычно люди свои города: вокруг порта или среди плодородных равнин, пастбищ, охотничьих угодий, на скрещении торговых путей или поблизости от богатых залежей того или иного нужного людям ресурса. Небесный Град возник из эфемерной концепции в мозгу первых его обитателей. И рос он не медленно и наполовину случайно, не так, как другие города: построим-ка здесь дом, проложим проспект прямо через этот массив, разрушим одно, чтобы построить другое, — после чего, естественно, все отдельные части сочетаются в неуклюжее и нелепое целое. Нет. Учтены были все соображения, связанные с удобством и пользой, расчислен с точки зрения великолепия целого каждый дюйм — сначала проектировщиками, а затем реализующими проекты машинами. Планы эти были согласованы и претворены в жизнь несравненным художником от архитектуры. Вишну-Хранитель удерживал у себя в мозгу весь Небесный Град — до того самого дня, когда облетел он на Прекраснокрылом Гаруде вокруг Шпиля Высотою В Милю, поглядывая вниз, и весь Небесный Град отразился в капельке пота у него на лбу.
Итак, возникли Небеса из разума одного бога, который учел, правда, пожелания своих сотоварищей. И расположились они — скорее по выбору, чем по необходимости, — среди дикого нагромождения льдов, снега и скал, на извечном Полюсе мира, где дом себе могли устроить только поистине могущественные.
(За какой же добычей рыщет она?)
А рядом с Небесным Градом раскинулся под куполом свода огромный лес Канибуррхи. В мудрости своей узрел Вишну, что должно соблюсти равновесие между столицей и дикой природой.
В то время как природа вполне может обойтись безо всяких городов, обитателям оных требуется все же нечто большее, чем симпатичные культурные насаждения. Если бы весь мир был городом, рассуждал Вишну, превратили бы горожане часть его в пустошь, ибо в каждом кроется нечто, жаждущее, чтобы кончался где-то порядок и начинался хаос. И вот вырос у него в мозгу лес — стремящий сквозь себя потоки и пронизанный запахами свежести и гнили, наполненный криками неведомых городу тварей, ютящихся под его сенью, содрогающийся под напором ветра и блестящий под дождем, постоянно погибающий и взрастающий вновь.
Подступали дебри к самой границе Града, но не проникали в него, ибо был на это наложен запрет, — и точно так же и сам Град придерживался своих границ.
Но хищниками были некоторые из обитателей леса, и этим не было положено предела в их свободе, могли они идти, куда захотят. А царили среди них тигры-альбиносы. И предписано было богами, чтобы не могли взглянуть призрачные кошки на Небесный Град; и велено было глазам их — через посредство стоящей за ними нервной системы — свидетельствовать, что не было там никакого Града. Внутри их кошачьего мозга весь мир сводился к джунглям Канибуррхи. Они прохаживались по улицам Небес, крадясь по следу в джунглях. Когда проходящий мимо бог поглаживал их, казалось им, что это ветер теребит шерсть. Поднимались они по ступеням широких лестниц — нет, взбирались по каменистому склону. Дома были для них отвесными скалами, статуи — деревьями; невидимками были для них прохожие.
Ну а если бы кто-нибудь из Града зашел в настоящий лес, тогда уже и бог, и кошки оказались бы на одном уровне существования — в лоне уравновешивающей природы.
И опять она кашлянула, как столь часто делала и раньше, а ее белоснежную шерсть погладил ветерок. Призрачная кошка, которая уже три дня бродила вокруг да около по дебрям Канибуррхи, убивая и тут же пожирая свежую алую плоть своей добычи, время от времени оглашая окрестности призывными гортанными воплями гулящей кошки, вылизывая шерсть своим широким нежно-розовым языком, ощущая спиной влажное прикосновение дождевых капель, то роняемых на нее листвой высоченных деревьев, то потоками низвергающихся из чудесным образом скапливающихся в самом центре небосвода туч; которую, снедаемую огнем в чреслах, покрыл накануне ночью снежный обвал, лавина меха цвета смерти, исполосовавший когтями ее лопатки, и запах крови привел их обоих в еще большее исступление; которая мурлычет, когда на нее опускаются прохладные сумерки, приносящие с собою луны, схожие с переменчивыми полумесяцами ее глаз, — золотую, серебряную и мутную. Она сидела на скале, облизывая лапы, и пыталась понять, за какой же добычей рыщет.
В садах локапал возлежала Лакшми с Куберой, четвертым из хранителей мира, на душистом ложе, установленном рядом с бассейном, в котором резвились апсары. Остальные трое из локапал отсутствовали в этот вечер… Хихикая, апсары брызгались ароматизированной водой в сторону ложа. Но тут как раз дунул в свою свирель Владыка Кришна. И тут же забыли девушки о Кубере-Толстом и Лакшми-Обворожительной, отвернувшись от них, оперлись они локтями о низенький бережок пруда и уставились во все глаза на темного бога, растянувшегося под цветущим деревом среди бурдюков с вином и из-под вина, среди объедков многочисленных трапез.
Он небрежно пробежался по восходящей и нисходящей гаммам какой-то непонятной раги и издал долгий заунывный звук, сменившийся переливами козлиного блеяния. Гаури-Белая, на раздевание которой потратил он битый час — а потом вроде бы забыл о ее существовании, встала у него из-под бока, нырнула в пруд и исчезла в одном из многочисленных подводных гротов. Он икнул, завел какую-то мелодию, резко оборвал ее, начал другую.
— А что, правду говорят о Кали? — спросила Лакшми.
— А что, собственно, о ней говорят? — проворчал Кубера, протягивая руку к кубку с сомой.
Она забрала кубок у него из рук, отпила и отдала обратно. Он осушил его залпом и поставил обратно на поднос, служанка тут же вновь его наполнила.
— Что она, чтобы отметить свою свадьбу, хочет человеческого жертвоприношения.
— Вполне вероятно, — сказал Кубера. — Очень даже в ее духе. Кровожадная сука, вот кто она такая. Всегда переселяется на праздник в какое-либо злобное животное. Однажды превратилась в огнеквочку и исполосовала Шитале все лицо — за какие-то ее слова.
— Когда это?
— Аватар десять-одиннадцать тому назад. Чертовски долго носила потом Шитала вуаль, пока, наконец, не было готово ее новое тело.
— Странная пара, — промолвила Лакшми на ухо Кубере, перестав для этого его покусывать. — Только твой друг Яма и сможет, наверное, с ней жить. Предположим, она рассердится на своего любовника и бросит на него свой смертельный взгляд. Кто кроме него может его снести?
— Понятия не имею, — сказал Кубера. — Так мы и потеряли Картикейю, Бога Битв.
— Да?
— Да. Странная она. Как и Яма, но совсем по-другому. Ну да, он — бог смерти. Его стиль — быстрое, чистое убийство. Кали же похожа скорее на кошку.
— Говорит ли когда-нибудь Яма о том, чем же это она его так покорила?
— Ты пришла сюда, чтобы собирать сплетни или чтобы породить их?
— И для того, и для другого, — отвечала богиня.
В этот момент принял Кришна свой Облик, обретая Атрибут божественного опьянения. И полилась тогда из его свирели неотвязная, прилипчивая мелодия — горькая и темная, терпкая и сладостная… Опьянение выплеснулось из него и заполнило весь сад перемежающимися волнами радости и печали. Он поднялся на ноги — гибкие, темные ноги — и медленно начал танец. Скучно и невыразительно было плоское лицо его; влажные темные волосы закручивались в тугие, точно проволочные, кольца, такой же проволокой курчавилась и борода. Апсары одна за другой вылезали из воды и подстраивались к танцу. Свирель его скиталась среди неведомых троп древних мелодий и постепенно обрела горячечную неистовость; сам он двигался все быстрее и быстрее, пока, наконец, не пустился в расалилу, Танец Вожделения; вслед за ним, все наращивая скорость, закружились на месте, сжимая ладонями свои бедра, и небесные танцовщицы.
Лакшми ощутила, как теснее стали объятия Куберы.
— А вот и Атрибут, — сообщила она.
Рудра Угрюмый натянул свой лук и спустил тетиву. Стрела отправилась в полет, чтобы через некоторое время упокоиться в самом центре далекой мишени.
Бог Муруган рядом с ним хмыкнул и опустил свой лук.
— Опять ты выиграл, — сказал он. — Мне тебя не превзойти.
Они ослабили тетивы своих луков и отправились к мишени забрать стрелы.
— Ты еще не встречался с ним? — спросил Муруган.
— Я знал его давным-давно, — сказал Рудра.
— Акселеристом?
— Тогда он им не был. Никем он не был — в смысле политики. Зато был одним из Первых, одним из тех, кто видел Симлу.
— Да?
— Он выдвинулся в войнах против Морского Народа и Матерей Нестерпимого Зноя.
При этих словах Рудра едва не перекрестился.
— Позже, — продолжал он, — об этом вспомнили и поставили его во главе северного похода во время войн с демонами. В те дни он был известен как Калкин, и там-то его и прозвали Бичом. Он выработал Атрибут, который мог использовать против демонов. При его помощи он уничтожил большую часть якшей и обуздал и сковал ракшасов. Их он успел выпустить на волю, прежде чем Яма и Кали взяли его в плен у Адова Колодезя, что в Мальве. Так что теперь ракшасы вновь разгуливают по свету.
— Почему он сделал это?
— Яма и Агни утверждают, что он заключил с их главарем пакт. Они подозревают, что он сдал тому на время свое тело в обмен на обещание, что орды демонов будут воевать против нас.
— Они могут на нас напасть?
— Очень сомневаюсь. Демоны не идиоты. Если им не удалось совладать с четверыми из нас в Адовом Колодезе, вряд ли они рискнут напасть на нас на всех здесь, в Небесах. А кроме того, как раз сейчас Яма находится в Безбрежном Чертоге Смерти, разрабатывая специальное оружие.
— А где его потенциальная невеста?
— Кто знает? — пробурчал Рудра. — И кого заботит?
Муруган улыбнулся.
— Мне однажды показалось, что для тебя самого она была больше, чем мимолетным увлечением.
— Слишком холодна, слишком насмешлива, — сказал Рудра.
— Она тебе отказала?
Рудра повернул свое темное, никогда не улыбающееся лицо к смазливому богу юности.
— Вы, божества плодовитости, еще хуже марксистов, — заявил он. — Вы думаете, что между людьми только это и есть. Мы просто-напросто одно время были друзьями, но она слишком строга к своим друзьям и всегда их теряет.
— Так она тебе не дала?
— Должно быть.
— А когда она взяла в любовники Моргана, поэта, певца батальной славы, который однажды поутру воплотился вороном и улетел прочь, ты так пристрастился к охоте на воронов, что буквально через месяц перестрелял своими стрелами на Небесах практически всех.
— И по-прежнему охочусь на воронов.
— Почему?
— Мне не по душе их голос.
— Да, она слишком холодна, слишком насмешлива, — согласился Муруган.
— Я не терплю насмешек от кого бы то ни было, бог-юноша. Обгонишь ли ты стрелы Рудры?
Муруган снова улыбнулся.
— Нет, — сказал он, — и мои друзья локапалы тоже — да им и не будет нужды.
— Когда принимаю я свой Облик, — заговорил Рудра, — и поднимаю свой большой лук, дарованный мне самой Смертью, могу я послать самонаводящуюся по теплу тела стрелу, со свистом покроет которая мили и мили вдогонку за убегающей мишенью и поразит ее, как удар молнии, — насмерть.
— Поговорим тогда о чем-нибудь другом, — сказал Муруган, вдруг заинтересовавшись мишенью. — Как я понял, наш гость посмеялся несколькими годами ранее над Брахмой в Махаратхе и учинил насилие в святых местах. С другой стороны, ведь это вроде бы именно он основал религию мира и просветления.
— Он самый.
— Интересно.
— Договаривай.
— Что сделает Брахма?
Рудра пожал плечами.
— Пути Брахмы неисповедимы, — заключил он.
В месте, называемом Миросход, где за кромкой Небес нет ничего, кроме далекого мерцания Небесного свода и — далеко внизу — голой земли, прикрытой белесыми клубами испарений, стоит открытый всем ветрам Павильон Безмолвия, на круглую серую крышу которого никогда не падает дождь, по балюстрадам и балконам которого клубится поутру туман, разгуливает вечерами ветер, среди пустынных комнат которого можно подчас наткнуться то на восседающих на стылых, мрачных сиденьях, то прогуливающихся среди серых колонн задумчивых богов, сокрушенных воинов или изнемогающих от ран влюбленных, пришедших поразмыслить обо всем тщетном и пагубном сюда, под небо, что за пределами Моста Богов, в самое сердце каменистой местности, где цвета наперечет, а единственный звук дарует ветер, — там почти со времен Первых сиживали философ и колдунья, мудрец и маг, самоубийца и аскет, освободившийся от желаний и воли к возрождению или обновлению; там, в самом средоточии отречения и отказа, отстранения и исхода имеется пять комнат, названных Память, Страх, Отчаяние, Прах и Безысходность; и построен был павильон этот Куберой Жирным, которому наплевать было на все эти чувства, но исполнил который, как друг Князя Калкина, повеление Чанди Лютой, известной также и как Дурга или Кали, ибо единственный среди всех богов обладал он Атрибутом, сопрягающим одушевленное и неодушевленное, и мог тем самым окутать труды рук своих чувствами и страстями, которые суждено было пережить здесь посетителям места сего.
Они сидели в комнате, называемой Отчаяние, и пили сому, но никак не могли они напиться.
Во всем Павильоне Безмолвия царил полумрак, и только неустанно круживший по Небесам ветер шевелил их волосы.
В черных накидках сидели они на темных сиденьях, и рука его лежала поверх ее рук на разделявшем их столе, а по стене, что отгораживала Небеса от небосвода, проплывали гороскопы былых их дней; и хранили они молчание, перелистывая страницы минувших столетий.
— Сэм, — сказала она наконец, — разве плохо было это?
— Нет, — откликнулся он.
— А в те давние дни, до того, как покинул ты Небеса, чтобы жить среди людей, — ты любил меня тогда?
— На самом деле, я не помню, — промолвил он в ответ. — Это было так давно. Мы оба были тогда другими людьми — и умом, и телом. Вероятно, те двое, кто бы они ни были, любили друг друга. Я не могу вспомнить.
— Ну а у меня, словно это было вчера, встает в памяти весенняя пора этого мира — те дни, когда мы скакали бок о бок в битву, и те ночи, когда мы стряхивали звезды со свеженамалеванного задника небесного окоема! Мир тогда был совсем юн, вовсе не тот, что сейчас, в каждом цветке, затаившись, ждала угроза, каждый рассвет был чреват взрывом. Вместе победили мы — ты и я — весь мир, ибо на самом деле никто не ждал нас здесь, и все противились нашему приходу. Мы прорубили, мы выжгли себе путь сквозь сушу и через море, мы сражались в морских глубинах и в высотах поднебесья, пока, наконец, некому стало препятствовать нам. Тогда отстроены были города, основаны королевства, и по своему выбору возносили мы, кого заблагорассудится, к вершинам власти, а потом, когда переставали они нас забавлять, вновь низвергали вниз. Что знают о той поре младшие боги? Как им понять ту власть, которая ведома была нам, Первым?
— Никак, — отозвался он.
— Когда возвели мы для своего двора дворец на берегу моря и я подарила тебе множество сыновей, когда корабли наши резвились в морском просторе, завоевывая острова, разве не прекрасны, не счастливы были те дни? А ночи, полные огня, запахов, вина?.. Разве ты не любил меня тогда?
— Да, те двое любили друг друга.
— Те двое? Разве мы совсем другие? Не так уж мы изменились. Хотя века и проносятся мимо, внутри каждого остается нечто неизменное, не способное стать другим, сколько бы ты ни надевал на себя тел, сколько бы ни заводил любовников и любовниц, свидетелем или участником скольких бы прекрасных или отвратительных событий ты ни становился, сколько бы дум ни передумал, сколько чувств ни перечувствовал. Твоя самость, твой атман стоит в центре всего этого и наблюдает.
— Разломи плод — и ты обнаружишь внутри косточку. Не это ли центр? Расколи косточку — и внутри ты не найдешь ничего. Не это ли центр? Мы уже совсем другие личности, а вовсе не те легендарные повелители битв. Хорошо, что мы познали их, но ныне это в прошлом.
— Ты отправился жить вне Небес из-за того, что устал от меня?
— Я хотел сменить точку зрения.
— Долгие, долгие годы ненавидела я тебя за твой уход. Затем пришло время, когда сидела я в комнате, называемой Безысходность, и не могла набраться смелости ступить за Миросход. Потом настала пора, когда я простила тебя и взывала к семерым риши, чтобы они явили мне твой образ, чтобы видела я, как проводишь ты свои дни, и словно опять вместе оказывались мы тогда. Иногда желала я твоей смерти, но ты обратил моего палача в своего друга, как обратил гнев мой в прощение. Неужто ты хочешь сказать, что ничего больше ко мне не испытываешь?
— Я хочу сказать, что я больше тебя не люблю. Замечательно было бы, если бы во всей вселенной нашлась хотя бы одна постоянная и неизменная вещь. Если и есть такая, то сильнее она, чем любовь, и мне о ней ничего неведомо.
— Я не изменилась, Сэм.
— Подумай хорошенько, леди, обо всем, что ты сказала мне сегодня, обо всем, что напомнила. Вспоминала ты на самом деле не человека. Вспоминала ты дни резни, прошли вы сквозь которые с ним бок о бок. Эпоха уже не та, мир нынче укрощен. Ты же мечтаешь о былом, об огне и стали. Ты думаешь, что рассудок твой смущает человек, но нет, это судьба, которую разделили вы когда-то — и которая миновала, — а ты называешь ее любовью.
— Как бы я ни называла ее, она не изменилась! И дни ее не прошли. Она-то и постоянна во вселенной, и я зову тебя разделить ее со мною еще раз!
— А что с доблестным Ямой?
— Что с ним? Ты же имел дело с теми, кто мог быть ровней ему, — если бы пережил встречу с тобой.
— Так значит, привлекает тебя лишь его Облик?
Под стать сумеркам и ветру, что окружали их, была ее улыбка.
— Конечно.
— Леди, леди, леди, — забудь меня! Ступай жить и наслаждаться любовью с Ямой. Прошли наши дни, и я не хочу вновь ворошить их. Они были прекрасны, но они в прошлом. Всему свое время, и всему приходит конец. Пришла пора закрепить победу человека над этим миром. Пора насаждать знания, а не скрещивать клинки.
— И ты готов сражаться с Небесами за это знание? Готов попытаться сломить Небесный Град, открыть миру его своды?
— Ты же знаешь, что это так.
— Тогда у нас еще может быть общее дело.
— Нет, леди, не обманывай сама себя. Ты предана Небесам, а не миру. Ты сама это знаешь. Если я завоюю себе свободу и ты примкнешь ко мне в моей борьбе, ты, может быть, будешь до поры до времени счастлива. Но, выиграем мы или проиграем, боюсь, будешь ты в итоге несчастнее, чем сейчас.
— Послушай же меня, мягкосердечный святой из пурпурной рощи. Очень любезно с твоей стороны, что ты предвосхищаешь мои чувства, но Кали вольна распоряжаться своей преданностью, как пожелает, и никому ничем не обязана. Она наемная богиня, запомни это! Может быть, все, что ты говорил, — правда, и она лжет, когда говорит тебе, что все еще тебя любит. Будучи, однако, беспощадной и преисполненной жажды битвы, ведома она запахом крови. Чувствую я, что она еще может стать акселеристкой.
— Следи за своими словами, богиня. Не ровен час, тебя услышат.
— Некому меня слушать, — сказала она в ответ, — ибо редко звучат здесь слова.
— Тем интересней будет, когда они прозвучат.
Она помолчала.
— Никто не слушает, — сказала она наконец.
— Ты стала сильнее.
— Да. А ты?
— Примерно как раньше, мне кажется.
— Так ты примешь мой меч, мои колесо и лук — во имя акселеризма?
— Нет.
— Почему?
— Слишком легко раздаешь ты посулы. И нарушаешь их с той же готовностью, что и даешь, посему никогда не смогу я тебе вполне довериться. Кроме того, если мы будем сражаться и победим во имя акселеризма, это вполне может стать последней великой битвой этого мира. Ты же не можешь желать подобного исхода — и даже просто дать ему свершиться.
— Глупо говорить о последних великих битвах, Сэм, ибо последняя великая битва — это битва, на которой еще не бывал. Не должна ли я явиться в более приятном обличии, чтобы убедить тебя, что говорю правду? Должна ли обнять я тебя в теле, запечатанном печатью девственности? Заставит ли это тебя доверять моим словам?
— Сомнение, леди, это девственность ума, и я ношу на своем его печать.
— Тогда знай, что привела я тебя сюда, только чтобы помучать. Ты прав, — мне наплевать на твой акселеризм, и дни твои уже сочтены — мною. Мне хотелось заронить в тебя несбыточные надежды, чтобы тем горше было твое отрезвление. И спасли тебя от этого только твои вздорность и слабость.
— Прости, Кали…
— Мне не нужны твои извинения! Хотела бы я, однако, твоей любви, чтобы могла я ее использовать против тебя в последние дни и сделать их для тебя еще невыносимее. Но, как ты выразился, мы изменились слишком сильно — и ты больше не стоишь хлопот. Не думай, что я не смогла бы заставить тебя полюбить меня снова — ласками и улыбками, как когда-то. Ибо я чувствую в тебе жар, и легко распалить мне его в любом мужчине. Не заслуживаешь ты, однако, смерти, достойной могущественных, ибо низринут с высот страсти в пучину безысходности. И жаль мне тратить время для тебя — на что-нибудь, кроме презрения.
Звезды вращались над ними, пылкие и независимые, и ее рука выскользнула из-под его руки, чтобы налить им еще сомы — согреть их в ночи.
— Кали?
— Да?
— Не знаю, принесет ли это в конце концов какое-либо удовлетворение, но я все еще питаю к тебе особое чувство. Либо здесь не замешана любовь, либо каждый раз понимал я под этим словом нечто иное. Это чувство, на самом деле, без имени — и лучше его так и оставить. Так что прими его и уходи, забавляйся им. Ты же знаешь, что стоит нам покорить общих врагов — и мы опять вцепимся друг другу в горло. Много было у нас чудесных примирений, но стоило ли хоть одно из них тех мук, что ему предшествовали? Знай, что ты победила и что ты — богиня, которой я Поклоняюсь, — ибо не являются ли религиозное благоговение и поклонение смесью любви и ненависти, желания и страха?
Они выпили свою сому в комнате, называемой Отчаяние, и чары Куберы лежали на них.
Кали заговорила:
— Ну что, припасть к тебе, и поцеловать тебя, и сознаться, что лгала, когда говорила, что лгу, — чтобы ты мог рассмеяться и заявить, что лгал, чтобы добиться конечного отмщения? Давай же, Князь Сиддхартха! Лучше бы один из нас умер в Адовом Колодезе, ибо непомерна гордость Первых. Не стоило нам приходить сюда, в это место.
— Да.
— Тогда уйдем?
— Нет.
— Тут ты прав. Давай посидим здесь, отдадим друг другу должное.
Ее рука легла на его руку, погладила ее.
— Сэм.
— Да?
— Послушай, ты не хотел бы заняться со мною любовью?
— Подписывая тем самым себе приговор? Ну конечно.
— Пойдем тогда в комнату, именуемую Безысходность, где стихает ветер и где есть ложе…
И он пошел за нею от Отчаяния к Безысходности, и кровь все сильнее билась у него в жилах, и когда он уложил ее нагой на ложе и ощутил у себя под ладонью бархатную податливость белого ее живота, понял он, что воистину могущественнейшим среди локапал был Кубера, ибо чувство, которому посвящена была эта комната, переполняло его вместе с росшим в нем желанием, когда опустился он на нее, — и пришло расслабление, напряжение, вздох, и жгучие слезы — слезы, после которых уже ничему не быть, — пролились наружу.

— Что угодно тебе, Госпожа Майя?
— Расскажи мне об акселеризме, Так от Архивов.
Так резко выпрямил свое большое, худое тело, и спинка его кресла должным образом отреагировала на это, с легким щелчком слегка откинувшись назад.
Позади него покоились банки данных, многочисленные редкие записи заполняли разноцветными переплетами длинные и высокие книжные полки, а воздух — своим затхлым запахом.
Он смерил взглядом стоявшую перед ним леди, улыбнулся и покачал головой. Она казалась совсем юной, неопытной, от этого напряженной, нетерпеливо глядящей на него; у нее были ослепительно рыжие волосы, а пикантный носик и кругленькие щечки усеяли россыпи бледных веснушек. Широкие бедра и плечи разделяла тонкая талия, явно строго-настрого вымуштрованная против подобной тенденции.
— Почему ты качаешь головой? Ведь все приходят за информацией именно к тебе.
— Ты так юна, госпожа. У тебя за спиной, если я не ошибаюсь, всего три аватары. Я уверен, что на этом этапе своей карьеры ты наверняка не захочешь, чтобы имя твое красовалось в специальном списке интересующейся этим вопросом молодежи.
— Список?
— Список.
— Зачем нужен список подобных любопытствующих?
Так пожал плечами.
— Боги собирают престраннейшие вещи; в частности, некоторые из них копят списки.
— Мне всегда говорили, что акселеризм — это дохлый номер.
— Откуда же тогда неожиданный интерес к этому покойнику?
Она засмеялась, и ее зеленые глаза впились в его серые.

Архивы взорвались вокруг него, и он уже стоял в бальной зале где-то в средних этажах Шпиля Высотою В Милю. Ночь клонилась к рассвету. Вечеринка, без сомнения, длилась уже не один час, но толпа, частью которой был и он сам, сгрудилась почему-то вдруг в углу просторной комнаты. Кое-кто из них стоял, прислонившись к стене, кое-кто сидел, откинувшись на удобные спинки, и все они слушали невысокого, крепко сбитого смуглого мужчину, стоявшего рядом с богиней Кали. Был это только что появившийся здесь со своей надзирательницей Махатма Сэм, Будда. Говорил он о буддизме и акселеризме, о днях обуздания, об Адовом Колодезе, о богохульствах Князя Сиддхартхи в приморском городе Махаратхе. Говорил он, и длился, гипнотизируя, длился его голос, и от него исходили сила, уверенность, тепло, его слова, гипнотизируя, длились, длились, длились, и толпа медленно теряла сознание и падала вокруг него. Женщины, как он заметил, подобрались там довольно-таки уродливые — все, кроме Майи, которая, хихикнув, хлопнула в ладоши, и тут же вернулись назад Архивы, Так вновь очутился в своем кресле, и даже улыбка не успела сбежать с его губ.
— Откуда же тогда такой неожиданный интерес к этому покойнику? — повторил он.
— Он отнюдь не покойник!
— Разве? — протянул Так. — Госпожа Майя, он покойник с того самого момента, когда вступил в Небесный Град. Забудь его. Пусть все будет так, будто его никогда и не существовало. Забудь его слова. Пусть у тебя в мозгу не останется от него и следа. Знай, что когда обратишься ты к ним за обновлением, будут обшаривать Хозяева Кармы твой ум, как и все другие, проходящие через их палаты, в поисках его следов. В глазах богов мерзопакостен и Будда, и его учение.
— Но почему?
— Он — анархист с бомбой, сиволапый революционер. Он стремится низвергнуть сами Небеса. Если тебя интересует более серьезная, научная информация, мне придется выйти на машину и затребовать данные. Не подпишешь ли на это заявку?
— Нет…
— Тогда выброси его из головы и закрой дверь.
— Он и в самом деле так плох?
— Он еще хуже.
— Почему же ты тогда улыбаешься, когда говоришь об этом?
— Потому что я достаточно смешлив. Это, впрочем, не влияет на смысл мною сказанного. Так что поосторожнее с этим.
— Но ты-то, кажется, знаешь об этом все. На архивариусов, что ли, эти списки не распространяются?
— Едва ли. По крайней мере, мое имя в них на первом месте. Но не потому, что я архивариус. Он — мой отец.
— Он? Твой отец?
— Да. Ты рассуждаешь, однако, совсем как дитя. Сомневаюсь, что он даже догадывается о своем отцовстве. Что такое отцовство для богов, населяющих собою череду тел, порождая по ходу дела уйму отпрысков с другими, которые в свою очередь точно так же меняют тела по четыре-пять раз на век? Я — сын тела, в котором он когда-то обитал; рожден кем-то другим, тоже прошедшим через множество инкарнаций; да и сам живу уже отнюдь не в том теле, в котором родился. Родственные связи тем самым достаточно неосязаемы и представляют интерес главным образом с точки зрения спекулятивной метафизики. Кто истинный отец человеку? Обстоятельства ли, соединившие два тела, его породившие? Тот факт, что по какой-то причине возлюбили эти двое однажды друг друга превыше всего на свете? Если так, то почему все так сложилось? Или была это жажда плоти — или любопытство — или желание? Или что-то еще? Сострадание? Одиночество? Воля к власти? Какое чувство или какая мысль стала отцом того тела, в котором я впервые появился на свет? Я знаю, что человек, населявший именно это, отцовское тело именно в тот момент времени, — сложная и сильная личность. На самом-то деле хромосомы для нас ничего не значат. В нашей жизни мы не проносим на себе сквозь века эти клейма. На самом деле, мы не наследуем ничего — разве что при случае вклады или наделы, движимость или недвижимость. На длинной жизненной дистанции столь мало значат для нас тела, что несравненно интереснее поразмышлять о ментальных процессах, исторгнувших нас из хаоса. Я доволен, что именно он вызвал меня к жизни, и часто строю предположения касательно причин этого. Я вижу, госпожа, что лицо твое вдруг побледнело. Не было у меня намерения будоражить тебя своей болтовней — просто как-то удовлетворить твое любопытство и пояснить тебе, как обо всем этом думаем мы, старые. Уверен, что однажды и ты увидишь все это в том же свете. Но мне жаль, что выглядишь ты такой расстроенной. Пожалуйста, сядь. Прости мне мою болтовню. Ты же Госпожа Иллюзий. Разве вещи, о которых говорил я, не сродни самой той материи, с которой ты работаешь? Наверняка по тому, как я все это излагаю, ты способна понять, почему первым стоит мое имя в том самом списке. Ведь это — классический случай поклонения герою, не так ли? Мой прародитель столь знаменит… А теперь кажется, что ты покраснела. Может, ты хочешь глотнуть чего-нибудь прохладительного? Одну секундочку… Вот. Глотни. Ну а что касается акселеризма, так он — просто некая доктрина распределения. В соответствии с ней мы, Небесные, уделили бы обитающим внизу от щедрот наших — наши знания, силы, имущество. Этот акт милосердия направлен был бы на то, чтобы поднять условия их существования на более высокий уровень, близкий к тому, который занимаем мы сами. Ну и тогда каждый стал бы, как бог. В результате, естественно, в будущем уже не будет богов, останутся одни люди… люди останутся одни. Мы бы дали им познать науки и искусства, которыми обладаем сами, и тем самым разрушили бы их простодушную веру и лишили бы всякой опоры их упования на лучшее будущее — ибо лучший способ уничтожить веру или надежду — это дать им исполниться. Почему должны мы дозволить людям страдать от бремени божественности коллективно, как того хотят акселеристы, когда на деле мы даруем им его индивидуально — когда они его заслужат? На шестидесятом году каждый из них проходит через Палаты Кармы. Его судят, и если он вел себя хорошо — соблюдал правила и запреты своей касты, должным образом почитал Небеса и прогрессировал интеллектуально и морально, — то человек этот воплотится уже в высшей касте и так со временем сможет добиться даже и самой божественности, перебраться на жительство сюда, в Град. В конце концов, каждый получает свой десерт — исключая, разумеется, несчастные случаи, — и тем самым каждый человек, а не скоропалительно объединенное в единое целое общество, может наследовать божественность, которую амбициозные акселеристы желали разметать, как бисер, перед каждым, даже и перед тем, кто к этому совсем не готов. Так что теперь ты видишь, что позиция эта была отвратительно нечестной и пролетарски ориентированной. Чего они на самом деле хотели, так это понизить требования к наделяемым божественностью. Требования эти по необходимости весьма строги. Вот ты дала бы силу Шивы, Ямы или Агни в руки ребенку? Нет, если ты не сошла с ума, то не дала бы. Нет, если ты не желаешь, проснувшись однажды поутру, обнаружить, что мир более не существует. Вот в чем крылась ошибка акселеристов, и вот почему были они остановлены. Теперь ты знаешь об акселеризме все… Э, да тебе, кажется, от жары невмоготу. Давай я развешу твою одежду, пока готовится очередное питье… Отлично… Ну вот, так на чем же мы остановились, Майя? А, да — жучки в пудинге… Итак, акселеристы объявили, что все, мною только что сказанное, было бы чистой правдой, если бы система не была коррумпирована. Они клеветали на неподкупность тех, кто санкционировал инкарнации. Некоторые дерзали даже заявить, что Небеса полны бессмертных аристократов, своевольных гедонистов, играющих с миром, как с игрушкой. Другие посмели заявить, что лучшие из людей никогда не добиваются божественности, но встречают в конце концов истинную смерть или же оказываются инкарнированными в одну из низших форм жизни. Кое-кто из них даже заявил бы, пожалуй, что такие, как, например, ты сама, были выбраны для обожествления только потому, что изначальные твои стать и облик возбудили любознательность какого-то похотливого божества, а не из-за остальных твоих очевидных добродетелей, милая моя… О, а ты вся в веснушках, а?.. Да, вот это и проповедовали трижды проклятые акселеристы. И со стыдом должен я признать, что все эти идеи и обвинения поддерживает отец моего духа. Ну что поделаешь с таким наследием, ну как не полюбопытствуешь о нем? Он знавал дни великих побед, а сейчас — последний великий раскольник, последняя угроза единству богов. Хоть он, очевидно, и представляет зло, но он — могучий герой, этот отец моего духа, и я уважаю его, как издревле уважали силы отцов своего тела… Теперь ты озябла? Ну-ка, дай-ка… Вот… Вот… и вот… Ну же, сотки нам теперь иллюзию, моя красавица, в которой мир вокруг нас будет свободен от подобного безумия… Теперь сюда. Повернем здесь… А теперь да будет здесь, в этом убежище, новый Рай, моя влажногубая зеленоглазка… Что же это?.. Что же превыше всего во мне в этот миг?.. Правда, моя любовь — и искренность — и желание разделить…

Ганеша, поставщик богов, прогуливался с Шивой по лесам Канибуррхи.
— Владыка Разрушения, — сказал он. — Как я понимаю, ты вот-вот начнешь репрессии против тех в Граде, кто откликнулся на слова Сиддхартхи более чем ухмылкой.
— Конечно, — промолвил Шива.
— Поступая так, ты понизишь его КПД.
— КПД? Объясни, что ты имеешь в виду.
— Убей-ка мне вон ту зеленую птаху на самой верхней ветке.
Шива взмахнул своим трезубцем, и птица упала с дерева.
— А теперь убей его супругу.
— Я не вижу ее.
— Тогда убей любую другую из их стаи.
— Но я не вижу ни одной из них.
— И теперь, когда он лежит мертвым, и не увидишь. Ну так вот, ударь, если хочешь, по первому же, кто внимает словам Сиддхартхи.
— Я понял, что ты имеешь в виду, Ганеша. Он погуляет на воле. Пока что.
Ганеша-богодел разглядывал джунгли вокруг себя. Хоть он и прогуливался по царству призрачных кошек, он ничего не боялся. Ибо бок о бок с ним шел сам Владыка Хаоса, а Трезубец Разрушения вселял в него спокойствие.

Вишну Вишну Вишну смотрел на смотрел на смотрел на Брахму Брахму Брахму. Они сидели в Зеркальном Зале.
Брахма разглагольствовал о Восьмеричном пути и прославлял нирвану.
Выкурив подряд три сигареты, Вишну прочистил наконец горло.
— Да, Владыка? — откликнулся Брахма.
— Могу ли я поинтересоваться, к чему сей буддистский трактат?
— А ты не находишь его впечатляющим?
— Не особенно.
— Ты лицемеришь.
— Что ты имеешь в виду?
— Учитель все-таки не может не выказывать хоть каплю заинтересованности в своем собственном учении.
— Учитель? Учение?
— Конечно, Татхагата. К чему было бы иначе богу Вишну воплощаться в наше время среди людей, кроме как ради обучения их пути просветления?
— Я…?
— Привет тебе, реформатор, искоренивший из людских умов страх перед подлинной смертью. Те, кто не возрождаются среди людей, отправляются отныне в нирвану.
Вишну улыбнулся.
— Лучше вместить, чем в борьбе истребить?
— Почти эпиграмма.
Брахма встал, поглядел на зеркала, поглядел на Вишну.
— Как только мы избавимся от Сэма, ты станешь настоящим Татхагатой.
— А как мы избавимся от Сэма?
— Я еще не решил, и я готов прислушаться к чужому мнению.
— Могу ли я предложить, чтобы он воплотился вороном?
— Можешь. Но кто-нибудь другой может захотеть, чтобы ворон перевоплотился в человека. Я чувствую, что у него есть сторонники.
— Хорошо, у нас вполне достаточно времени, чтобы рассмотреть эту проблему. Теперь, когда он на попечении Небес, нам нет нужды спешить. Я изложу тебе свои мысли по этому поводу, как только они у меня появятся.
— Ну хорошо, тогда на сегодня достаточно.
Они они они вышли вышли вышли из из Зала.
Вишну прошел через Сад радостей Брахмы, и, когда он выходил из него, на смену ему ступила под сень деревьев Госпожа Смерти. Она обратилась к восьмирукой статуе с виной, и та тронула струны.
Услышав музыку, подошел Брахма.
— Кали! Прекрасная леди… — объявил он.
— Могуществен Брахма, — ответствовала она.
— Да, — признал Брахма, — столь могуществен, сколь пожелает. А ты так редко навещаешь меня здесь, что я несказанно обрадован. Прогуляемся среди цветов и поговорим. Как красиво твое одеяние.
— Благодарю.
И они пошли по дорожке среди цветов.
— Как идут приготовления к свадьбе?
— Нормально.
— Вы проведете медовый месяц на Небесах?
— Мы планируем его подальше отсюда.
— Можно ли узнать где?
— Мы еще не договорились.
— Время проносится, как на крыльях ворона, моя дорогая. Если хотите, можете на какое-то время обосноваться с Высокородным Ямой у меня, в моем Саду радостей.
— Благодарю, Создатель, но это слишком роскошное место, чтобы два разрушителя могли коротать здесь время и чувствовать себя непринужденно. Мы подыщем для себя что-нибудь подходящее снаружи.
— Как пожелаешь, — он пожал плечами. — Что еще отягчает твои думы?
— Что с так называемым Буддой?
— Сэмом? Твоим старым любовником? А что с ним, в самом деле? Что бы ты хотела про него знать?
— Как его… Что будет с ним?
— Я еще не решил. Шива предложил немного подождать, прежде чем предпринять что-либо. Тем самым мы сумеем оценить степень его воздействия на небесную общину. Я решил, что Вишну станет впредь Буддой, — в исторических и теологических целях. Что касается самого Сэма, я готов выслушать любые разумные предложения.
— Ты не предлагал ему еще раз божественность?
— Предлагал. Он, однако, ее не принял.
— Может, ты повторишь свое предложение?
— Почему?
— Нынешняя проблема не возникла бы, если бы он не был чрезвычайно талантливой личностью. Благодаря своим талантам он мог бы стать весьма ценным добавлением к пантеону.
— Я уже думал об этом. Уж на этот-то раз согласится, что бы он ни собирался делать. Я уверен, что он хочет жить.
— Но ведь есть способы, которыми можно увериться в подобных вопросах.
— Как то?
— Психопроба.
— И если она покажет его несогласие с Небесами — что тогда?
— А нельзя ли затронуть и изменить сам его мозг — например, Владыка Мара…
— Я никогда не подозревал, что ты подвластна сентиментальности, богиня. Складывается впечатление, что ты больше всех озабочена, чтобы он продолжал жить, в любой форме.
— Может быть, так и есть.
— Ты же знаешь, что он при этом может… гм, весьма измениться. Если с ним это сделать, он станет уже другим. Его «талант» может полностью исчезнуть.
— На протяжении веков все люди меняются естественным путем, меняются их мнения, верования, убеждения. Одни части ума могут спать, другие пробуждаться. Талант, я уверена, уничтожить трудно — пока продолжается жизнь. Лучше жить, чем умереть.
— Меня можно убедить в этом, богиня, — если у тебя есть на это время, обворожительнейшая.
— Сколько времени?
— Скажем, три дня.
— Тогда — три дня.
— Давай перенесем дальнейшее рассмотрение этого вопроса в мой Павильон Наслаждений.
— Отлично.
— А где нынче Господин Яма?
— Работает у себя в мастерской.
— Долгосрочный, полагаю, проект.
— Не менее трех дней.
— Хорошо. Да, для Сэма могут остаться кое-какие надежды. Мне придется все это получше обдумать, но я уже могу оценить эту идею. Да, вполне могу.
Восьмирукая статуя синей богини играла на вине, и под звуки музыки прошли они через сад тем летом.

Хельба обитала на самом краю Небес, там, где начинались дикие дебри. Столь близко от леса расположилась ее резиденция, именуемая Грабеж, что звери прокрадывались прямо за прозрачной стеной, задевая ее на ходу, а из комнаты, называемой Насилие, можно было разглядывать затененные лесные тропы.
В этой-то комнате, стены которой были увешаны украденными в прошлых жизнях сокровищами, и принимала Хельба гостя по имени Сэм.
Хельба был/была богом/богиней воров.
Никто не знал подлинного пола Хельбы, ибо была у него/у нее привычка менять его при каждой инкарнации.
Сэм поглядел на гибкую темнокожую женщину, одетую в желтое сари с желтым покрывалом. Как корица были ее сандалии и ногти, золотою диадема в черных как смоль волосах.
— Я симпатизирую тебе, — сказала Хельба нежным, словно мурлыкающим голосом. — Но только в те сезоны своей жизни, когда я воплощаюсь мужчиной, Сэм, обретаю я свой Атрибут и иду на настоящий грабеж.
— Ты, наверно, и сейчас можешь принять свой Облик.
— Конечно.
— А овладеть Атрибутом?
— Вероятно.
— Но ты этого не сделаешь?
— Нет, покуда я в женской форме. Мужчиной я взялся бы украсть что угодно откуда угодно… Посмотри-ка туда, на дальнюю стену, там висят некоторые из моих трофеев. Огромный плащ из синих перьев принадлежал Шриту, главарю демонов Катапутны. Я стащил его прямо у него из пещеры, когда заснули усыпленные мною его неусыпные церберы. Меняющий форму самоцвет я выкрал не откуда-нибудь, а из самого Купола Нестерпимого Зноя; я карабкался по его своду, цепляясь присосками, которые приделал себе к запястьям, коленям, к обуви, а подо мною Матери…
— Хватит! — сказал Сэм. — Я знаю все эти истории, ты же рассказываешь их все время. Прошло уже так много времени, с тех пор как ты совершил по-настоящему дерзкую — как когда-то — кражу, что тебе приходится все чаще повторять рассказы об этом. Иначе даже старшие из богов забудут твою былую ушлость. Но я вижу, что обратился не по адресу, и попытаю удачу где-либо еще.
Он встал, словно собираясь идти.
— Подожди, — заволновавшись, сказала она.
Сэм замер.
— Да?
— По крайней мере, скажи мне о замышляемом тобою ограблении. Может, я помогу тебе советом…
— Чем может помочь мне даже лучший твой совет, Владыка Воров? Мне не нужны слова, мне нужны действия.
— Может быть, даже… рассказывай!
— Хорошо, — сказал Сэм, — хотя я и сомневаюсь, что тебя заинтересует столь сложная задача…
— Ты можешь пропустить все эти детские психологические уловки и сказать мне, что же ты хочешь украсть.
— В Небесном Музее, каковой, как известно, являет собой надежно построенное и постоянно охраняемое Помещение…
— И всегда открытое. Продолжай.
— В этом здании, в витрине, подключенной к компьютерной охране…
— При достаточном умении ее можно вскрыть.
— В этой витрине на манекене висят серые чешуйчатые доспехи. А вокруг разложено и развешено множество оружия.
— Чье все это?
— Это древнее одеяние того, кто бился на севере — в дни войн против демонов.
— Разве это был не ты?
Сэм заговорщицки улыбнулся и продолжал:
— Мало кто знает, что просто как часть экспозиции находится там и предмет, который когда-то был известен под именем Талисман Обуздателя. Не исключено, что он потерял с тех пор все свои достоинства, но, с другой стороны, не исключено и обратное. Он служил фокусом для особого Атрибута Бича, и вот он вновь ему понадобился.
— Так какой же предмет нужно тебе украсть?
— Широкий пояс из раковин, застегнутый на талии костюма. Раковины нежнейшего желто-розового оттенка; они заполнены сложнейшими цепями микросхем, которые, вероятно, в наши дни уже не воспроизвести.
— Не такая уж это и замечательная кража. Она мне по плечу даже в этой форме…
— Мне он нужен срочно — или не нужен вовсе.
— Насколько срочно?
— Боюсь, в ближайшие шесть дней.
— А ты пожелал бы мне заплатить, чтобы заполучить его в свои руки?
— Я отдал бы все что угодно, если бы у меня было хоть что-то.
— О! Ты прибыл на Небеса налегке?
— Да.
— Легкомысленно.
— Если мне удастся ускользнуть, ты сможешь назвать свою цену.
— А если нет, я не получу ничего.
— Похоже, что так.
— Дай подумать. Меня может позабавить, что ты станешь моим должником.
— Прошу, думай, но не слишком долго.
— Сядь, Бич Демонов, рядом со мной и расскажи о славных днях обуздания — когда скакал ты по миру бок о бок с бессмертной богиней и сеял повсюду семена хаоса.
— Это было так давно, — сказал Сэм.
— Могут ли эти дни вернуться, если ты вырвешься на свободу?
— Могут.
— Приятно знать это. Да…
— Ты сделаешь это?
— Салют, Сиддхартха! Освободитель! Сбрось узду!
— Салют?
— И гром и молния. Пусть они грянут снова!
— Да будет так.
— Теперь расскажи мне о днях своей славы, а я опять поведаю тебе о своей.
— Хорошо.

Подпоясанный широким кожаным ремнем, птицей носился по лесу Владыка Кришна в погоне за Леди Ратри, которая, обманув его ожидания, отказалась сойтись с ним после репетиционного, как он думал, обеда. Безоблачный день источал вокруг них свои ароматы, но далеко было ему до благоухания, исходившего от темного, как полночь, синего сари, которое сжимал он в левой руке. Меж деревьями перед ним мелькал ее силуэт; он на секунду потерял его из виду, когда свернула вдруг богиня на незаметную тропу, тут же вынырнувшую на обширную прогалину.
Когда, выскочив из чащи, он вновь увидел ее, она стояла на невысоком холме, воздев над головой сведенные вместе обнаженные руки. Она полузакрыла глаза, а единственное одеяние — длинное черное покрывало волнами обтекало ее мерцающее белоснежное тело.
И он понял, что она приняла свой Облик и вот-вот обретет Атрибут.
Жадно хватая воздух широко раскрытым ртом, бросился он к ней по склону холма; и она, опуская руки, открыла глаза и улыбнулась, глянув на него сверху вниз.
Он был уже совсем рядом, когда она взмахнула своим покрывалом, и оно захлестнулось вокруг его головы; и послышался ее смех — где-то среди бескрайней ночи, накрывшей его.
Была та ночь черной, беззвездной, безлунной, без единого проблеска, без намека на мерцание, без искорки или свечения на небосводе. Сродни полной слепоте была обрушившаяся на него темень.
Он засопел, и она тут же выхватила сари у него из руки. Вздрогнув, он пошатнулся и услышал, как где-то рядом зазвенел смех.
— Ты слишком много себе позволил, Господин Кришна, — сказала она ему, — ты покусился на святость Ночи. За что я и накажу тебя, окутав Небеса на время темнотой.
— Я не боюсь темноты, — со смешком ответил он.
— Значит и вправду мозги у тебя в мошонке, Господин, как частенько про тебя злословят; затеряться ослепленным внутри Канибуррхи и полагаться на то, что не наткнешься на ее обитателей — или они на тебя не наткнутся, — это просто безрассудная храбрость. Пока, Темный Бог. Если повезет — тебе, — свидимся на свадьбе.
— Постой, прекрасная леди! Надеюсь, ты примешь мои извинения?
— Ну конечно, ведь я заслужила их.
— Тогда подыми завесу тьмы, что ты на нас опустила.
— Попозже, Кришна, — когда я буду готова.
— Ну а как мне быть до тех пор?
— Говорят, сэр, что играя на своей свирели, можешь ты зачаровать самых свирепых зверей. И я бы тебе предложила, если, конечно, это правда, прямо сейчас достать свирель свою и завести самую что ни на есть успокоительную мелодию, пока я не сочту нужным вернуть на Небеса дневной свет.
— Леди, ты жестока, — сказал Кришна.
— Се ля ви, Бог со Свирелью, — сказала она, уходя.
И он начал играть, и в голове у него клубились темные мысли.

Они приходили. С небосклона, оседлав полярные ветры, через моря и земли, сквозь пылающий снег — и под ним, и над ним — отовсюду приходили они. Способных менять свою форму сметало ветром через застланные белой скатертью поля, небесные странники осыпались с небосвода, словно осенние листья; над пустошами горланили трубы, с грохотом проносились мимо снежные колесницы, лучи света, как копья, разлетались во все стороны, отражаясь от их полированных боков; пылали меховые плащи, густые плюмажи молочно-белого пара тянулись над и за ними, златорукими и солнцеглазыми; лязгая и буксуя, мчась и кренясь, проносились и приходили они — блестящие перевязи, волчьи маски, огненные шарфы, дьяволовы ноги, инеистые поножи, горделивые шлемы… — приходили они; и по всему миру, что оставался у них за спиной, радость царила в Храмах, и полнились они песнопениями, процессиями и молебнами, приношениями жертв и раздачами милостыни, красочными и пышными церемониями. Ведь сеявшая повсюду страх богиня собиралась сочетаться браком со Смертью, и это сулило, как надеялись, смягчение их нравов и послабление в их требованиях к миру. И Небеса тоже оказались заражены праздничным духом, и пока собирались вместе боги и полубоги, герои и знать, первосвященники, преуспевающие раджи и высокопоставленные брамины, набрал дух этот силу и одним махом закрутился вдруг многоцветным смерчем, ударив в голову и Первым, и последним.
И приходили они, и стекались они в Небесный Град, гарцуя на спинах пернатых родичей Гаруды, по спирали спускаясь в покачивающихся небесных гондолах, поднимаясь все выше и выше по горным артериям, сверкая то тут, то там среди заснеженных, обледенелых просторов; приходили, чтобы звенел Шпиль Высотою в Милю от их песен, чтобы слышался в темноте их смех, когда спустилась вдруг и, — ненадолго, к счастью, — покрыла Град необъяснимая темень; и в те дни и ночи походил сбор их, как сказал один велеречивый поэт, сразу на шесть совершенно разных вещей (прославлен он был своей расточительностью; когда дело касалось уподоблений): на перелет птиц, светлых птиц, через застывший в штиль молочный океан; последовательность нот в мозгу чуть свихнувшегося композитора; на косяк глубоководных рыб, чьи тела — не более чем завитки и струйки света, кружащий вокруг какого-то светящегося растения в холодной и глубокой морской впадине; на спиралевидную галактику, рушащуюся неожиданно на свой центр; на грозу, каждая дождинка которой становится то перышком, то певчей птахой, то драгоценным самоцветом; и, наконец (и, может быть, в наибольшей степени), на Храм, заполненный богато убранными статуями, неожиданно ожившими, запевшими, неожиданно ринувшимися под развевающимися на ветру штандартами в мир, сотрясая дворцы, опрокидывая башни, чтобы воссоединиться в самом центре, чтобы разжечь неимоверное пламя и плясать вокруг него, ни на секунду не лишая ни огонь, ни танец возможности полностью выйти из-под контроля.
Они приходили.

Услышав разнесшийся по Архивам сигнал тревоги, Так выхватил из висевшего на стене футляра Пресветлое Копье. В течение суток сигнализация оповещала разных стражей. Предчувствуя истинную причину тревоги, Так возблагодарил судьбу, что не была она поднята в другой час. Поднявшись в лифте на уровень Града, он помчался к высившемуся на холме Музею.
Но было уже поздно.
Открытая витрина, смотритель без сознания и ни души в Музее — по причине, вероятно, царившего в Граде праздника.
Музейный комплекс располагался столь близко от Архивов, что Так успел заметить двоих, спускавшихся по противоположному склону холма.
Он взмахнул Пресветлым Копьем, но побоялся пустить его в ход.
— Стой! — закричал он. Они обернулись.
— Тебе-таки не удалось перехитрить сигнализацию! — воскликнул в сердцах один из них.
Он поспешно застегивал на талии свой широкий пояс.
— Уходи, уходи отсюда! — сказал он. — Я беру его на себя!
— Этого не может быть! Сигнализация отключена! — закричал его спутник. — Я…
— Прочь отсюда!
И он обернулся, поджидая Така. Спутник его бросился дальше вниз с холма, и Так заметил, что это была женщина.
— Положи на место, — выдавил из себя запыхавшийся Так. — Что бы ты там ни взял, положи это на место — и я, может быть, смогу скрыть…
— Нет, — сказал Сэм. — Слишком поздно. Теперь я равен здесь любому, и это мой единственный шанс ускользнуть. Я знаю тебя, Так от Архивов, и не хочу причинять тебе вред. Уходи — и побыстрее!
— Вот-вот здесь будет Яма! И…
— Я не боюсь Яму. Нападай или оставь меня — ну же!
— Я не могу на тебя напасть.
— Тогда до свидания, — и с этими словами Сэм, как воздушный шарик, поднялся в воздух.
Но только оторвался он от поверхности земли, как на склоне холма появился Яма, и в руках у него было оружие: хлипкая поблескивающая трубка с крохотным прикладом, но весьма внушительным спусковым устройством.
Он поднял ее и прицелился.
— Последнее предупреждение! — закричал он, но Сэм продолжал свое вознесение.
Тогда Яма выстрелил, и в ответ ему где-то в вышине над головой оглушительно треснул купол свода.
— Он принял свой Облик и обрел Атрибут, — объяснил Так. — Он обуздал энергию твоего оружия.
— Почему ты не остановил его? — спросил Яма.
— Не мог, Господин. Я подпал под его Атрибут.
— Не имеет значения, — сказал Яма. — Третий страж его осилит.
Обуздав гравитацию по своей воле, он возносился.
И в полете ощутил, что его преследует какая-то тень.
Она пряталась в засаде где-то на самой периферии зрения. Как он ни крутил головой, она все время ускользала от его взгляда. Но она все время была там — и она росла.
А впереди, прямо у него над головой возвышались врата, ведущие наружу. Талисман мог бы отомкнуть их запор, мог согреть Сэма среди наружного хлада, мог унести его, куда ему заблагорассудится…
И тут пришел звук бьющих по воздуху крыльев.
— Беги! — загрохотал у него в мозгу голос. — Поднажми, Бич! Быстрее! Еще быстрее!
Это было одно из самых странных ощущений, какие он только когда-либо испытывал.
Он чувствовал, как движется вперед, мчится к цели.
Но ничего не менялось. Врата не приближались. Несмотря на ощущение чудовищной скорости, он не двигался.
— Быстрее, Бич! Пошевеливайся! — кричал дикий, ревущий голос. — Постарайся обставить и ветер, и молнию!
Он попытался превозмочь ощущение движения.
И сразу же на него обрушились ветры, могучие ветры, бесконечно кружащие по Небесам.
Он справился с ними, но теперь голос звучал совсем рядом, хотя ничего, кроме тени, разглядеть ему так и не удавалось.
— «Чувства — это кони, а предметы — дороги их, — промолвил голос. — Если разум твой не сосредоточен, то теряет он свою проницательность».
И Сэм узнал в этих ревущих у него за спиною словах могущественные строки Катха Упанишады. — «И тогда, — продолжал голос, — не знают чувства узды, словно дикие, дурные кони у слабого колесничего».
И молнии раскололи над ним небо, и объяла его мгла.
Он попытался обуздать обрушившуюся на него энергию, но не нашел ничего.
— Все это не реально! — крикнул он.
— Что реально, а что нет? — вопросом ответил голос. — Ну а теперь кони сбежали от тебя.
И последовал миг жутчайшей черноты, словно двигался он в вакууме чувств. Потом — боль. Потом ничего.

Трудно быть старейшим действующим богом юности.
Он пришел в Палату Кармы, потребовал свидания с каким-нибудь наместником Колеса, предстал перед Владыкой, которому двумя днями ранее скрепя сердце пришлось отказаться от его зондирования.
— Ну? — поинтересовался он.
— Прошу прощения за отсрочку, Господин Муруган. Наш персонал задействован в приготовлениях к брачной церемонии.
— Они бражничают на стороне вместо того, чтобы готовить мое новое тело?
— Тебе не следует говорить, Владыка, так, будто это тело и в самом деле твое. Это тело, ссуженное тебе Великим Колесом в ответ на твои нынешние кармические нужды…
— И оно не готово, потому что твоя команда пирует где-то?
— Оно не готово, потому что Великое Колесо вращается так…
— Я хочу его не позднее завтрашнего вечера. Если оно не готово, смотри, как бы Великое Колесо не раздавило своих прислужников. Ты меня понял, Владыка Кармы?
— Я услышал неподобающие в подобном святилище речи и…
— Брахма посоветовал мне воплотиться в новое тело, чтобы иметь удовольствие видеть меня в нем во время свадебных церемоний в Шпиле Высотою в Милю. Мне что, сообщить ему, что Великое Колесо не может удовлетворить его желание из-за медлительности своего вращения?
— Нет, Господин. Тело будет готово в срок.
— Отлично.
Он повернулся и ушел.
У него за спиной Владыка Кармы сделал согнутой в локте рукой старинный мистический жест.

— Брахма.
— Да, богиня?
— О моем предложении…
— Будет сделано по вашему требованию, мадам.
— Я бы хотела иначе.
— Иначе?
— Да, Господин. Мне бы хотелось человеческого жертвоприношения.
— Нет…
— Да.
— Ты и в самом деле сентиментальнее, чем я полагал.
— Будет это сделано или нет?
— Честно говоря — в свете последних событий, я бы предпочел именно такой выход.
— Тогда решено?
— Будет, как ты хочешь. В нем больше силы, чем я думал. Если бы стражем не был Владыка Иллюзий… Да, я и не догадывался, что тот, кто так долго сидел тихо, может быть столь талантлив, если использовать твое выражение.
— Передаешь ли ты мне все полномочия в этом вопросе, Создатель?
— Охотно.
— Ну и подкинем на закуску Царя Воров?
— Да будет так.
— Благодарю тебя, Великий.
— Не за что.
— Будет за что. Доброго тебе вечера.
— И тебе.

Поведано, что в этот день, в этот великий день, Бог Вайю остановил поднебесные ветры, и неподвижность опустилась на улицы Небесного Града, на леса Канибуррхи. Читрагупта, слуга Господина Ямы, возвел у Миросхода величественный погребальный костер, сложив пирамидой поленья сандала и другой ароматической древесины, добавив разнообразных смол, благовоний, масел, набросав сверху роскошных одежд; а на самую верхушку костра водрузил он Талисман Бича и огромный синеперый плащ, принадлежавший некогда Шриту, вожаку демонов Катапутны; положил он туда и изменяющий форму самоцвет Матерей из Купола Невыносимого Зноя и шафрановую рясу из пурпурной рощи в окрестностях Алундила, которая, как говорили, принадлежала раньше Татхагате, Будде. Мертвая тишина разлилась повсюду после ночного празднества Первых. Ничто не шелохнулось на Небесах. Говорят, что невидимыми порхали демоны в верхних слоях атмосферы, боясь приблизиться к месту средоточения огромной силы. Говорят, что имели место многочисленные знаки и знамения, предвещавшие падение одного из великих. А теологи и святые историки поведали, что отрекся прозванный Сэмом от своей ереси и положился на милосердие Тримурти. Говорят еще, что богиня Парвати, которая была когда-то ему то ли женой, то ли матерью, сестрой или дочерью, а может — всеми ими сразу, покинула Небеса и в трауре удалилась на восточный континент, к тамошним колдуньям, которых она считала своей родней. На рассвете великая птица по имени Гаруда, вахана Вишну, чей клюв сминает колесницы, заволновался, вдруг проснувшись, и испустил единственный хриплый вопль, разнесшийся из его клетки по всем Небесам, — вдребезги разбивая стекла, эхом отдаваясь по поднебесным странам, заставляя в испуге вскочить даже спавших мертвецким сном. Среди неподвижного небесного лета начинался день любви и смерти.
Пустынны были улицы Небес. На время скрылись боги в ожидании внутри своих жилищ. Заперты были все двери на Небесах.
На волю были выпущены вор и тот, кого приспешники называли Махасаматманом, думая, что он бог. В соответствии с предзнаменованием странно стылым казался воздух.
Высоко-высоко над Небесным Градом, на небольшой площадке, венчающей собою верхушку Шпиля Высотою в Милю, стоял Владыка Иллюзий, Мара-Сновидец. Одет он был в плащ всех цветов — и не только радуги. Воздел он над головой руки, и, сливаясь воедино с собственной силой, хлынула через его тело мощь всех остальных богов.
В уме его обретала форму греза. И излил он ее наружу, как разливается по пляжу накатившаяся на берег высокая волна.
Век за веком, с тех пор как спланировал их Великий Вишну, сосуществовали бок о бок Град и глушь, примыкая друг к другу и, однако, не соприкасаясь, доступные, но разделенные огромным расстоянием — не в пространстве, а внутри разума. С умыслом устроил все так Вишну-Хранитель. И теперь не очень-то одобрял он снятие барьера между ними — даже частичное и временное. Не хотелось ему видеть, как проникает что-то дикое в Град, выпестованный его умом как чистый триумф формы над хаосом.
И однако, даровано было силой сновидца призрачным кошкам узреть разок все Небеса целиком.
Без устали бродили они по темным извечным тропинкам в джунглях, были которые отчасти иллюзией. И вот в месте том, существовавшем лишь наполовину, обрели глаза их новое зрение, а вместе с ним обуяла кошек неукротимость и жажда немедленной добычи.
Среди мореходов, этих всемирных сплетников и переносчиков россказней, которым, кажется, ведомо все на свете, прошел слух, что не кошками были на самом деле некоторые из охотившихся в тот день призрачных кошек. По их словам, болтали потом не раз боги, когда случалось им бывать в мире, что кое-кто с Небес переселился на этот день в тела белых тигров Канибуррхи, дабы пройтись по аллеям Града и принять участие в охоте на вора-неудачника и того, кого называли когда-то Буддой.
Говорят, что когда брел он по улицам Града, древний ворон прокружил трижды над ним и уселся Сэму на плечо.
— Разве ты не Майтрея, Князь Света, — заговорил ворон, — которого заждался мир, увы, уже столько лет, — тот, приход кого я предсказал в стихотворении много лет назад?
— Нет, мое имя Сэм, — отвечал тот, — и я вот-вот покину этот мир, а не приду в него. А кто ты?
— Я — птица, бывшая однажды поэтом. Все утро летал я, стоило провозгласить новый день воплю Гаруды. Я облетел все небесные пути в поисках Рудры, надеясь замарать его своим пометом, и тут почувствовал, как легло на землю бремя заклятия. Далеко летал я и многое видел, Князь Света.
— И что же видел ты, ворон, бывший поэтом?
— Видел я незажженный погребальный костер, возведенный на краю мира, туман клубился вокруг него. Я видел богов, что пришли слишком поздно, они мчались сквозь снега, они пикировали из-под облаков, они кружили вокруг купола. Я видел актеров, репетирующих в масках представление театра жестокости для брачной церемонии Смерти и Разрушения. Я видел, как поднял руку Владыка Вайю и остановил ветры, безостановочно кружащие в Небесах. Я видел переливающегося всеми цветами Мару на верхушке самой башни, и я почувствовал, как ложится бремя его заклинания на призрачных кошек, и видел я, как не могли они найти в лесу места и устремились сюда. Я видел слезы мужчины и женщины. Я слышал смех богини. Я видел поднятое в лучах рассвета светлое копье и слышал клятву. И наконец, увидел я Князя Света, о котором давным-давно напророчил:

Умирает всегда, никогда не умрет,
На исходе всегда, никогда не в конце.
Ненавидит он тьму,
Облаченный во свет;
Он придет в эту югу,
Словно ночью рассвет.
Я черкнул эти строки
Своим вольным пером;
В самый день своей смерти
Я увижу его.

И птица взъерошила свои перья и замерла у него на плече.
— Я рад, птица, что тебе удалось многое повидать, — сказал Сэм, — и что в рамках вымысла своей метафоры удалось тебе достичь некоторого удовлетворения. К сожалению, поэтические истины разительно отличаются от истин повседневных.
— Привет тебе, Князь Света! — провозгласил ворон и поднялся в воздух.
И тут же его насквозь пронзила стрела, выпущенная из близлежащего окна одним ворононенавистником.
Сэм поспешил прочь.
Говорят, что настигшая его — а позже и Хельбу — призрачная кошка была на самом деле богом или богиней; ну что ж, это вполне вероятно.
А еще говорят, что кошка эта была не первой и не второй из тех, кто выследил искомую жертву. Много тигров погибло под Пресветлым Копьем, которое, проткнув их насквозь, само собой выдергивалось из тела, очищалось вибрацией от крови и возвращалось затем в руку, его метнувшую. Но и сам Пресветлый Копейщик Так пал, сраженный запущенным ему в голову стулом; это Ганеша бесшумно вошел у него за спиной в комнату. Кое-кто говорит, что Пресветлое Копье уничтожил потом Великий Агни, другие же утверждают, что сбросила его с Миросхода Леди Майя.
Не по душе было все это Вишну-Хранителю, и часто повторялись потом на разные лады его слова, что нельзя было осквернять Град кровью и что если однажды получил туда доступ хаос, то непременно найдет он себе дорогу и вновь. Но младшие боги подняли его на смех, ведь он считался последним в Тримурти, а идеи его, как все доподлинно знали, весьма устарели, поскольку был он одним из Первых. По причине этой отрекся он от всякого участия в происходящем и удалился на время в свою башню. И Владыка Варуна Справедливый отвернул лицо свое от небесных дел и посетил Павильон Молчания у Миросхода, где просидел некоторое время в комнате, называемой Страх.
Удачным оказалось представление Театра Масок, текст для которого написал велеречивый поэт, прославившийся элегантностью стиля и принадлежностью к антиморгановской школе. Сопровождалось представление и убедительными иллюзиями, навеянными по этому случаю Сновидцем. Говорят, что и Сэм провел тот самый день погруженным в иллюзии; что легло на него заклятие и бродил он по Граду во тьме, среди жутких запахов, встречаемый стенаниями и воплями; что предстали перед ним заново все ужасы, которые познал он в своей жизни, — сверкающие и темные, безмолвные и ревущие, — извлечены они были из его памяти и пропитаны сопровождавшими их в свое время эмоциями. А потом все это оборвалось.
Останки его были доставлены процессией к Миросходу, водружены поверх погребального костра и сожжены под песнопения. Владыка Агни поднял свои темные очки, уставился на несколько секунд в костер, и охватили поленья языки пламени. Владыка Вайю поднял руку, и взъярились ветры, раздувая огонь. Когда костер догорел, Великий Шива взмахом своего трезубца исторг пепел за пределы этого мира.
По большому счету, основательными и впечатляющими получились эти похороны.
Давно невиданное на Небесах бракосочетание прошло в полном соответствии с традицией. Шпиль Высотою В Милю ослепительно сверкал, словно гигантский ледяной сталагмит. Снято было заклятие, и бродили призрачные кошки по улицам Града, опять ослепнув к его красотам, и словно бы поглаживал их шерсть ветерок; поднимались они по ступеням широких лестниц — нет, взбирались по каменистому склону; дома были для них отвесными скалами, статуи — деревьями. Кружащие без устали под сводом Небес ветры подхватили пение и разносили по земле его обрывки. Священное пламя загорелось в Квадрате, вписанном в центральный Круг Града. Специально завезенные по такому случаю в Град девственницы поддерживали огонь, подкладывая чистые, сухие поленья ароматической древесины, которые потрескивали и сгорали почти без дыма, лишь изредка вырывалось вдруг наружу его белоснежное облачко. Сурья, солнце, светил с таким блеском, что, казалось, дневной свет вибрировал в прозрачном воздухе. Жениха в сопровождении многочисленной свиты друзей и слуг в красном облачении препроводили через весь Град к Павильону Кали, где их встретили слуги богини и провели в огромную пиршественную залу. В качестве хозяина гостей там встречал Владыка Богатств Кубера; он рассадил алую свиту — числом в триста человек — по чередующимся черным и красным стульям, расставленным вокруг длинных столов черного дерева, инкрустированных костью. И там, в этой зале, всем им дали испить мадхупарки, смеси меда с творогом и наркотическим порошком; а пили они ее в компании облаченной в синее свиты невесты, вступившей в залу, неся по две чаши. Три сотни человек было и в этой свите, и когда все расселись и выпили мадхупарки, произнес Кубера небольшую речь, перемежая ее непристойными шутками и вставляя различные практические советы и цитаты из древних писаний. После чего отбыли свиты жениха и невесты в павильон, воздвигнутый в Квадрате, но шли они разными путями и подошли к нему с противоположных сторон. Яма и Кали вошли внутрь порознь и сели по разные стороны от небольшого занавеса. Кругом раздавались старинные песнопения, и вот развернул наконец Кубера занавес, и молодожены впервые за этот день увидели друг друга. Заговорил тогда Кубера и передал Кали на попечение Ямы в обмен на обещание, что обеспечит тот невесте добро, богатство и удовольствие. Пожал тогда Господин Яма ей руку, а Кали бросила в огонь, к которому подвел ее жених, приношение — горсть зерна; в это время один из ее слуг связал воедино их одежды. После этого наступила Кали на жернов и прошли они вдвоем семь шагов, причем Кали каждым шагом давила маленькую кучку риса. Потом на несколько мгновений окропил их слегка дождик, чтобы освятить происходящее водой. Объединившись в единую процессию, потянулись гости и слуги через весь город к темному павильону Ямы, где накрыты были столы для веселого пиршества и где давал свое представление Театр Кровавых Масок.

Когда повстречал Сэм последнего своего тигра, медленно кивнул тот головой, признавая свою добычу. Некуда было бежать Сэму, и он просто стоял и ждал. Не спешила и кошка. В этот миг попыталась спуститься на Град орда демонов, но отбросила их назад сила заговора. Не прошло незамеченным, что всхлипнула богиня Ратри, и имя ее было внесено в список. Так от Архивов заточен был до поры до времени в каземат глубоко под Небесами. Многие слышали, как промолвил Владыка Яма: «Жизнь не восстала», словно он почти ожидал от нее такого поступка.
С учетом всего, основательной и впечатляющей получилась эта смерть.
Семь дней длились свадебные гуляния, и все эти дни грезу за грезой насылал на пирующих Владыка Мара. Словно на волшебном ковре-самолете переносил он их из одной страны-иллюзии в другую, на фундаменте из воды и огня возводил дворцы из многоцветного дыма, уводил скамьи, на которых сидели они, в бездонные ущелья звездной пыли, кораллом и миррой увлекал их чувства за пределы самих себя, навлекал на них на всех их Облики, заставляя беспрестанно кружить вокруг архетипов, на которых утвердили некогда боги свою мощь, — и танцевал Шива на кладбище Танец Разрушения и Танец Времени, празднуя легендарный свой подвиг, разрушение трех летающих городов асуров, знаменитой Трипуры; Кришна Темный одно за другим выделывал все коленца Танца Борца в память победы своей над черным демоном Баной, пока Лакшми исполняла Танец Изваяния; и даже Великий Вишну подвигся вновь прославить свои шаги Танцем Амфоры, а Муруган во вновь обретенном теле смеялся над облаченным в океаны миром, танцуя по водам их словно по священной поляне свой безумный танец, который отплясывал он когда-то после убийства Шуры, пытавшегося скрыться в пучине моря. И по мановению руки Мары возникали магия и цвет, музыка и вино. И приходил черед поэзии и игр, песен и смеха. Не раз вспыхивали и соревнования, состязания в силе и искусности. Короче, поистине божественной выносливостью нужно обладать, чтобы выдержать целых семь дней удовольствий.
Учитывая это, основательной и впечатляющей получилась эта свадьба.
По ее окончании жених и невеста покинули Небеса постранствовать немного по свету, насладиться его разнообразием. Без слуг и свиты отправились они, чтобы попутешествовать на свободе. Не сочли нужным они оповестить и о своем маршруте, и о длительности своего медового месяца — чего вполне можно было ожидать, учитывая склонность их небесных приятелей к шуточкам и розыгрышам.
Веселье по их отбытии улеглось не сразу. Господин Рудра, поглотив неимоверное количество сомы, вскочил вдруг на стол и разразился речью касательно невесты — речью, по поводу которой возникли бы у него большие разногласия с Ямой, присутствуй последний при ней. Ну а в его отсутствие ударил Владыка Агни Рудру по лицу и немедленно был вызван на дуэль — в Обликах, во всем Небесном просторе.
Агни взлетел на вершину горы, возвышавшейся позади Канибуррхи, а Рудра занял позицию поблизости от Миросхода. По данному сигналу выпустил Рудра в соперника свою наводящуюся по теплу стрелу, и со свистом покрывала она милю за милей, пока не засек ее в пятнадцати милях от себя Владыка Агни и не сжег в полете вспышкой Всеприсущего Пламени. И, словно игла света, пронзил тот заряд все пространство между ними и дотронулся до Господина Рудры, обратив его в пригоршню праха, а затем пролетел дальше, пробив дыру в Небесном своде у него за спиной. Так не посрамил Агни честь локапал; ну а из среды полубогов выдвинут был новый Рудра — занять место павшего старого.
Новые погребальные костры были возведены, чтобы упокоить посиневшие останки весьма живописно отравленных двух верховных жрецов и одного раджи. Владыка Кришна, приняв свой Облик, сыграл такую музыку, после которой другой быть уже не может, и Гаури Белая смягчилась, потеплело ее сердце, и еще раз пришла она к нему, когда кончил он играть. Сарасвати с блеском исполнила Танец Наслаждения, после чего воссоздал Мара бегство Хельбы и Будды через Град. Многих, правда, взволновала последняя эта греза, и новые имена внесены были в список. А затем демон с телом юноши и головой тигра осмелился появиться среди них и с дикой яростью напал на Господина Агни. Отогнали его, объединив свои силы, Ратри и Вишну, но удалось ему ускользнуть в бестелесность прежде, чем смог Агни поднять на него свой жезл.
Многое изменилось на Небесах в последующие дни.
Пресветлый Копейщик Так от Архивов осужден был Властителями Кармы возродиться в теле обезьяны; и заложено было в мозг его предупреждение, дабы всякий раз, когда захочет он сменить тело, опять рождался он обезьяной, чтобы в этой форме и странствовал он по свету, пока, наконец, не соблаговолят Небеса проявить свое милосердие и снять с него проклятие. После чего отправили его избывать бремя своей кармы в южные джунгли.
Варуна Справедливый покинул, собрав своих слуг, Небесный Град и обосновался где-то в пределах мира. Связали некоторые клеветники исход его с бегством Ниррити Черного, бога темноты и порчи, который покинул в свое время Небеса, напитав их своей злой волей и миазмами чернейших проклятий. Немногочисленными, правда, были хулители эти, ибо знали все, что заслужил Варуна титул Справедливого, и, осуждая его, легко было бросить тень на свою собственную репутацию; посему уже через несколько дней стихли все пересуды о нем.
Много позже изгнаны были в мир и другие боги, случилось это уже во времена Небесных Чисток. Началось все это, однако, как раз в те дни, когда вновь проник на Небеса акселеризм.
Брахма, могущественнейший среди четырех чинов божественных, среди восемнадцати воинств Рая, Всесоздатель, Владыка Небес высоких и всего, что под ними, из чьего пупа произрастает лотос, руки чьи пахтают океаны, а ноги тремя шагами покрывают все миры, барабан славы которого ужасом наполняет сердца врагов, сжимающий в деснице колесо закона, вяжущий, как путами, змеёю катастрофы, — в результате поспешно данного Хозяйке Смерти обещания чувствовал себя Брахма впоследствии все более и более неуютно. Хотя с другой стороны, очень даже вероятно, что поступил бы он точно так же и без представленных ею доводов. И главным результатом ее действий стало, вероятно, то, что появился на некоторое время у него — известного как Брахма Непогрешимый — козел отпущения, на которого мог он с чистой совестью свалить все свои проблемы.
По окончании празднования в нескольких местах пришлось чинить купол небосвода.
В помещении Небесного музея нес отныне круглосуточное дежурство вооруженный охранник.
Запланировали несколько охотничьих экспедиций на демонов, но ни одна из них не продвинулась дальше стадии разработки.
Назначили нового архивариуса, который ничего не знал о своих предках.
По всей земле даровано было призрачным кошкам Канибуррхи символически присутствовать в Храмах.
В последнюю ночь празднеств вступил в Павильон Молчания у Миросхода одинокий бог, и долго оставался он в комнате, называемой Память. Потом засмеялся он, и долго смеялся, прежде чем вернуться в Небесный Град; и был смех его полон юности, красоты, силы и чистоты; и ветры, что кружили без устали по Небесам, подхватили смех этот и разнесли его по земле, где подивились слышавшие его странной, вибрирующей нотке торжества, в нем звучавшей.
Учитывая все это, весьма впечатляющим выдалось это время — время Любви и Смерти, Ненависти и Жизни, — и Безумия.

VI

После смерти Брахмы вступили Небеса в период смуты. Некоторых богов пришлось даже оттуда выслать. В то время почти каждый боялся, что его сочтут акселеристом, и так уж случилось, что в тот или иной момент почти каждый таковым и считался. Хотя мертв был Махатма Сэм, но говаривали, что дух его продолжает, посмеиваясь, жить. И вот в дни волнений и интриг, приведших к Великой Битве, прошел слух, что жив, может, не только его дух…

Когда солнце страданья заходит,
нисходит покой,
Владыка спокойных звезд,
покой созиданья,
где кружась сереет мандала.
Молвит глупец про себя,
Что мысли его — только мысли…
Сараха (98–99)

Стояло раннее утро. Около пруда с пурпурными лотосами, в Саду Наслаждений, у подножия статуи играющей на вине синей богини обнаружили Брахму.
Девушка, которая на него наткнулась, поначалу решила, что он отдыхает, ибо глаза его были открыты. Но почти сразу заметила она, что он не дышит, а лицо его искажено, но не меняет выражения.
Задрожав, стала ждать она конца света. Ну, естественно, ведь бог же умер. Чуть попозже решила она, однако, что внутренняя сцепленность событий и предметов может поддержать мир еще часок-другой, а в таком случае, подумалось ей, целесообразно привлечь к делам завершающейся юги внимание кого-либо способного с ними совладать.
И она рассказала об этом Первой Наложнице Великого Брахмы; та убедилась во всем воочию и, согласившись, что ее Господин и в самом деле мертв, первым делом обратилась к статуе синей богини, которая немедля заиграла на вине, а потом послала за Вишну и Шивой.
И те тут же явились, захватив с собой Ганешу.
Осмотрев останки, они сошлись во взглядах на них и заперли обеих женщин до вынесения вердикта в их комнатах.
Потом они стали держать совет.
— Нам спешно нужен новый создатель, — сказал Вишну. — Слово предоставляется для выдвижения кандидатур.
— Я предлагаю Ганешу, — сказал Шива.
— Беру самоотвод, — сказал Ганеша.
— Почему?
— Я не люблю быть на авансцене. Предпочитаю оставаться за кулисами.
— Ну а какие у нас еще альтернативы? И поживее…
— Быть может, — спросил Вишну, — разумнее сначала выяснить причины случившегося?
— Нет, — отрезал Ганеша. — Первым делом — выбор преемника. Даже вскрытие подождет. Небеса никогда не должны оставаться без Брахмы.
— Может быть, кто-нибудь из локапал?
— Возможно.
— Яма?
— Нет. Он слишком серьезен, слишком добросовестен. Специалист, а не администратор. К тому же сдается мне, что он эмоционально неустойчив.
— Кубера?
— Слишком ушл. Куберы я опасаюсь.
— Индра?
— Слишком своеволен и упрям.
— Тогда Агни?
— Может быть. А может и нет.
— Ну а Кришна?
— Слишком легкомысленен, ему не хватает рассудительности.
— Кого же предлагаешь ты?
— Какова важнейшая из стоящих сейчас перед нами проблем?
— На мой взгляд, никаких важных проблем перед нами сейчас не стоит, — заметил Вишну.
— Коли нет важных, самое разумное — заняться важнейшей, — изрек Ганеша. — Ну а важнейшая из наших проблем — это, как мне кажется, акселеризм. Сэм, появившись вновь, сильно замутил воду.
— Да, — поддержал Шива.
— Акселеризм? Зачем пинать дохлого пса?
— Э, он отнюдь не такой дохлый, как тебе кажется, и вполне способен кусаться. По крайней мере, среди людей. К тому же борьба с ним поможет отвлечь внимание от проблем преемственности внутри Тримурти и восстановит хотя бы поверхностную сплоченность здесь, в Граде. Если, конечно, вы не намерены развернуть кампанию против Ниррити и его зомби.
— Только не это…
— Не сейчас.
— Мм… да, тогда акселеризм на настоящий момент — важнейшая наша проблема.
— Ну хорошо. Акселеризм — наша важнейшая проблема.
— И кто ненавидит его больше всех?
— Ты сам?
— Абсурд. Кроме меня.
— Скажи же, Ганеша.
— Кали.
— А как же Яма?
— А что Яма? Оставьте Яму на меня.
— С удовольствием.
— Я тоже.
— Очень хорошо. Прочешите тогда весь мир — в громовой колеснице и на спине Гаруды. Отыщите Яму и Кали. Верните их на Небеса. Я подожду вашего возвращения и обдумаю последствия смерти Брахмы.
— Быть посему.
— Идет.

— Доброго вам утра.
— Погоди, достопочтенный Вама, я хотел бы поговорить с тобой!
— Да, Кабада. Что тебе угодно?
— Мне трудно подобрать подобающие слова… Это касается некого дельца, досточтимый купец, которое породило заметные, гм, чувства со стороны многих твоих ближайших соседей.
— Да? Так говори же.
— Касательно атмосферы…
— Атмосферы?
— Ветров и, гм, дуновений, что ли…
— Ветров? Дуновений?
— И того, что они разносят.
— Разносят? Что же они разносят?
— Запахи, добрый Вама.
— Запахи? Какие запахи?
— Запахи… гм… гм… запахи, в общем, фекальных масс.
— Чего?.. А! Да. Ну да. Ну конечно. Вполне может статься. Я об этом позабыл, к ним попривыкнув.
— Могу ли я спросить об их источнике?
— Они вызваны продуктами дефекации, Кабада.
— Это я понимаю. Меня, скорее, интересует, почему они тут, эти запахи, а не как и откуда взялись.
— Потому, что в задней комнате у меня стоят ведра, наполненные вышеозначенным веществом.
— Да?
— Да. Я сохраняю там все, что производит моя семья, — вот уже восемь дней.
— Для чего, достойнейший Вама?
— Не слышал ли ты о такой штуковине — поистине чудесной штуковине, в которую оные массы испускаются — в воду, — а затем дергаешь за рычаг, и с громким ревом все это уносится под землей далеко прочь?
— Я слыхал какие-то россказни…
— Это все правда, чистая правда. Такая штуковина и в самом деле существует. Изобрел ее совсем недавно один человек, имени которого упоминать я не стану; состоит она из большущих труб и сиденья без дна — или, скажем, без крышки. Это самое удивительное открытие нашей эпохи — и через пару-другую месяцев оно будет у меня!
— У тебя? Подобная вещь?
— Да. Она будет установлена в крохотной комнатенке, которую я пристроил сзади к своему дому. Я, пожалуй, устрою в ее честь обед и приглашу в этот день всех соседей ею воспользоваться.
— Воистину удивительно все это — ты так любезен…
— Таков уж я…
— Ну а… запахи?..
— Исходят от ведер, в которых я держу эти массы до установки новшества.
— Но почему?
— Я бы предпочел, чтобы мои кармические записи гласили, что я начал пользоваться ею восемь дней тому назад, а не через несколько месяцев. Это будет свидетельствовать о стремительности моего прогресса в жизни.
— А! Теперь я вижу всю мудрость твоих поступков, Вама. Я бы не хотел, чтобы сложилось впечатление, будто мы стоим на дороге у человека, стремящегося продвинуться вперед. Прости, если так показалось.
— Прощаю.
— Твои соседи по-настоящему любят тебя — с запахами и всем прочим. Когда достигнешь более высокого положения, вспомни о нас.
— Естественно.
— Такой прогресс, должно быть, дорого стоит.
— Весьма.
— Достопочтенный Вама, мы станем находить в атмосфере этой удовольствие — со всеми ее пикантными предзнаменованиями.
— Я живу лишь вторично, добрый Кабада, но уже чувствую на себе перст судьбы.
— Да, я тоже его чувствую. Поистине, меняются ветры времени, и несут они человечеству много чудесного. Да хранят тебя боги.
— Тебя тоже. Но не забудь и благословения Просветленного, которого приютил мой троюродный брат Васу в своей пурпурной роще.
— Как могу я? Махасаматман тоже был богом. Как говорят, Вишну.
— Лгут. Он был Буддой.
— Добавь тогда и его благословение.
— Хорошо. Всего тебе доброго, Кабада.
— И тебе, достойнейший.

Яма и Кали вернулись из свадебного путешествия на Небеса. Прибыв вместе с Вишну на спине птицы по имени Гаруда, не теряя ни минуты, все втроем проследовали они сразу же в Павильон Брахмы. В Саду Наслаждений встречали их Шива и Ганеша.
— Послушайте, Смерть и Разрушение, — обратился к ним Ганеша, — Брахма мертв, и никто, кроме нас пятерых, об этом не знает.
— Как это произошло? — спросил Яма.
— Вроде бы его отравили.
— А что, вскрытия не было?
— Нет.
— Тогда я займусь этим.
— Хорошо. Но сейчас намного важнее другое.
— Что же?
— Имя его преемника.
— Да. Небеса не могут оставаться без Брахмы.
— Вот-вот… Кали, скажи мне, как ты относишься к тому, чтобы стать Брахмой — златоседлым и среброшпорым?
— Я не готова…
— Тогда начинай об этом думать, да поживее. Ты кажешься самым подходящим кандидатом.
— А владыка Агни?
— Его рейтинг заметно ниже. Он, похоже, не такой ярый антиакселерист, как мадам Кали.
— Я понимаю.
— И я…
— Ну, в общем, он замечательный бог, но не из великих.
— Да. А кто мог убить Брахму?
— У меня нет ни малейшей идеи. А у тебя?
— Пока нет.
— Но ты же отыщешь его, Владыка Яма?
— Ну да, приняв свой Облик.
— Вы, наверное, хотите посовещаться.
— Хотим.
— Тогда мы сейчас оставим вас наедине. А через час мы все вместе обедаем в этом самом Павильоне.
— Хорошо.
— Хорошо.
— Пока.
— Пока.
— Пока.

— Леди?
— Да?
— Со сменой тела автоматически свершается и развод, если только не было подписано продление брачного контракта на новый срок.
— Да.
— Брахма должен быть мужчиной.
— Да.
— Откажись от этого.
— Мой Господин…
— Ты колеблешься?
— Все это так неожиданно, Яма…
— И ты хоть на секунду задумываешься, не принять ли это предложение?
— Я должна.
— Кали, ты мучишь меня.
— Я не хотела.
— Я требую, чтобы ты отказалась от этого предложения.
— Я полноправная богиня, а не только твоя жена, Господин Яма.
— Что это значит?
— Я сама решаю, что мне делать.
— Если ты согласишься, Кали, то между нами все кончится.
— По всей видимости…
— Почему, во имя риши, они так ополчились на акселеризм? Он же не более чем буря в стакане воды.
— Должно быть, они ощущают потребность быть против чего-либо.
— А почему ты собираешься встать во главе этого?
— Не знаю.
— Может быть, моя дорогая, у тебя есть особые причины быть антиакселеристкой?
— Я не знаю.
— По божественным меркам я молод, но много раз слышал о том, что герой, с которым прошла ты по этому миру в его ранние дни, — Калкин — был не кто иной, как все тот же Сэм. Если у тебя были причины ненавидеть своего давнишнего Господина, а им взаправду был Сэм, тогда я понимаю, почему они вербуют тебя против движения, им начатого. Правда ли это?
— Может статься.
— Тогда, если ты любишь меня, — а ты мне и жена, и возлюбленная, — пусть другой будет Брахмой.
— Яма…
— Они дали на решение час.
— Я успею принять его.
— Какое же?
— Мне очень жаль, Яма…

Не дожидаясь обеда, покинул Яма Сад Наслаждений. Хотя подобное поведение и казалось злостным нарушением этикета, Яма считался среди всех богов самым недисциплинированным и прекрасно об этом знал, как и о причинах терпимости всех остальных в этом вопросе. Так что ушел он из Сада и отправился туда, где кончаются Небеса.
Весь этот день и следующую ночь провел он у Миросхода, и никто не докучал ему там. Он побывал во всех пяти комнатах Павильона Молчания. Ни с кем не делился он своими мыслями, не будем гадать о них и мы. Утром он вернулся в Небесный Град.
И узнал о смерти Шивы.
Трезубец оного прожег очередную дыру в небосводе, но голова его хозяина была проломлена каким-то тупым предметом, обнаружить который пока не удалось.
Яма отправился к своему другу Кубере.
— Ганеша, Вишну и новый Брахма уже обратились к Агни с предложением занять место Разрушителя, — сказал ему Кубера. — Думаю, он согласится.
— Для Агни — превосходно, — сказал Яма. — А кто убил Бога?
— Я много думал об этом, — отвечал Кубера, — и пришел к выводу, что в случае с Брахмой это должен быть кто-то достаточно к нему близкий, ведь Брахма принял от него отравленное питье или закуску; ну а в случае с Шивой — кто-то достаточно знакомый, чтобы застать его врасплох. Дальше этого я в своих рассуждениях не продвинулся.
— Один и тот же?
— Готов побиться об заклад.
— Может ли это быть частью заговора акселеристов?
— В это трудно поверить. Симпатизирующие акселеризму не организованы. Ведь он совсем недавно вернулся на Небеса. Заговор? Может быть. Но более вероятно, что все это дело рук одиночки, действующего на свой страх и риск.
— А какие могут быть еще причины?
— Месть. Или одно из младших божеств ищет пути наверх. Почему вообще кто-то кого-то убивает?
— Ты не подозреваешь никого конкретно?
— Сложнее будет отбросить подозрения, чем их найти. А расследование передали в твои руки?
— Я в этом более не уверен. Думаю, что да. Но я найду, кто это сделал, кем бы он ни был, и убью его.
— Почему?
— Мне нужно что-нибудь сделать, кого-нибудь…
— Убить?
— Да.
— Жалко, мой друг.
— Мне тоже. Тем не менее, это моя привилегия — и мое намерение.
— Я бы хотел, чтобы ты со мной на эти темы не разговаривал. Все это совершенно конфиденциально.
— Я никому ничего не скажу, если ты тоже сохранишь молчание.
— Даю слово, что не скажу.
— И знаешь, я присмотрю за кармическим прослеживанием — против психозондирования.
— Из-за него я об этом и упомянул. Пусть так и будет.
— Всего хорошего, мой друг.
— Всего доброго, Яма.
Яма покинул Павильон локапал. Вскоре туда заглянула богиня Ратри.
— Здравствуй, Кубера.
— Здравствуй, Ратри.
— Почему ты здесь сидишь один-одинешенек?
— Потому что некому развеять мое одиночество. А зачем пришла сюда ты — в одиночку?
— Потому что мне сейчас не с кем поговорить.
— Ты ищешь совета или беседы?
— И того, и другого.
— Садись.
— Спасибо. Я боюсь.
— Может, ты голодна?
— Нет.
— Возьми тогда что-нибудь из фруктов и чашечку сомы.
— Хорошо.
— Чего же ты боишься, и как мне тебе помочь?
— Я видела, как отсюда уходил Владыка Яма…
— Да.
— И когда я посмотрела на его лицо, я вдруг осознала, что он и в самом деле бог Смерти и что есть на свете сила, которой могут бояться даже боги…
— Яма силен, и он мой друг. Могущественна Смерть, и никому она не друг. Однако они сосуществуют — и это странно. Агни тоже силен. И он — Огонь. И он мне друг. Кришна мог бы быть сильным, если бы пожелал. Но он этого никогда не хочет. Он изнашивает тела с неимоверной скоростью. Он пьет сому и занимается только музыкой и женщинами. Он ненавидит прошлое и будущее. Он тоже мой друг. Я — последний из локапал, и я не силен. Любое тело, в которое я вселяюсь, оплывает жирком. Троим моим друзьям я скорее отец, чем брат. Я могу оценить их пьянство, музыку, влюбчивость и огонь, ибо все это проявления жизни, и посему под силу мне любить своих друзей как людей или богов. Но третий, Яма, пугает меня не меньше, чем тебя, Ратри. Когда он принимает свой Облик, то становится вакуумом, заставляющим меня, ничтожного толстяка, содрогнуться. И тогда он никому не друг. Так что не смущайся, если боишься моего друга. Ты же знаешь — когда бог в затруднении, его Облик спешит ему на помощь, богиня Ночи, как, например, сейчас воцарились в этой беседке сумерки, хотя день далек еще от своего завершения. Знай же, что встретила ты встревоженного Яму.
— Он вернулся так неожиданно.
— Да.
— Можно узнать почему?
— Боюсь, что это достаточно конфиденциальная тема.
— Касается ли это Брахмы?
— Почему ты спрашиваешь?
— Я думаю, что Брахма мертв. Я боюсь, что Яме поручили найти убийцу. Я боюсь, что он отыщет меня, даже если я накличу на Небеса ночь длиною в век. Он разыщет меня, а я не могу взглянуть в лицо вакууму.
— А что ты знаешь о предполагаемом убийстве?
— Думаю, что я была последней, кто видел Брахму живым, или первой, увидевшей его мертвым, в зависимости от того, что означали его конвульсии.
— Как это случилось?
— Я пришла к нему в Павильон вчера ранним утром — замолвить перед ним слово за леди Парвати, убедить его сменить гнев на милость и разрешить ей вернуться. Мне посоветовали поискать его в Саду Наслаждений, и я пошла туда…
— Посоветовали? Кто?
— Одна из его женщин. Я не знаю ее имени.
— Продолжай. Что произошло потом?
— Я нашла его у подножия синей статуи, играющей на вине. Он бился в конвульсиях. Дыхание отсутствовало, потом стихли и судороги, он замер. Я не смогла нащупать его пульс, не услышала сердцебиений. Тогда я призвала к себе частичку тьмы и, завернувшись в ее тень, покинула Сад.
— Почему ты не позвала на помощь? Может быть, было еще не поздно…
— Потому, конечно, что я хотела его смерти. Я ненавидела его за то, что он сделал с Сэмом, за то, что он удалил Парвати и Варуну, за то, что он сделал с архивариусом, Таком, за то…
— Постой, так можно продолжать весь день. Ты сразу ушла из Сада или вернулась обратно в Павильон?
— Я прошла через Павильон и опять увидела ту же девушку. Я сделалась видимой для нее и сказала, что не смогла найти Брахму и вернусь попозже… Он ведь и в самом деле мертв, не так ли? Что мне теперь делать?
— Взять что-нибудь из фруктов и глотнуть еще сомы. Да, он мертв.
— Явится ли за мной Яма?
— Ну конечно. Он возьмется за каждого, кого видели неподалеку. Это был, без сомнения, весьма быстродействующий яд, а ты была там практически в самый момент смерти. Так что он, естественно, выйдет на тебя — и подвергнет тебя психозондированию, как и всех прочих. Откуда и выяснится, что ты этого не делала. Поэтому я просто предлагаю тебе ждать, покуда тебя не вызовут. И больше никому ничего не рассказывай.
— А это мне сказать Яме?
— Если он доберется до тебя раньше, чем я доберусь до него, скажи ему все, включая и тот факт, что ты мне все рассказала, — потому что предполагается, что я не знаю ничего о происшедшем. Смерть одного из Тримурти всегда сохраняется в тайне как можно дольше, даже ценой жизней.
— Но Владыки Кармы прочтут это у тебя в памяти, когда ты предстанешь перед их судом.
— Ну да они не прочтут этого сегодня в твоей памяти. Информация о смерти Брахмы станет достоянием как можно меньшей группы богов и людей. Поскольку Яме, должно быть, поручат или уже поручили вести официальное расследование, да к тому же он сам и спроектировал психозонд, я думаю, вряд ли кто-либо из людей желтого колеса получит доступ к работе машин. Тем не менее, я должен согласовать подобный подход с Ямой — или его ему предложить — немедленно.
— Прежде чем ты уйдешь…
— Да?
— Ты сказал, что лишь немногие могут об этом знать, даже если это зависит от чьей-то жизни. Не означает ли это, что я?..
— Нет. Ты будешь жить, поскольку я огражу тебя.
— Но почему?
— Потому что мы друзья.

Яма управлял зондирующей умы машиной. Он прозондировал уже тридцать семь душ; все они могли посетить Брахму в его Саду на протяжении предшествовавшего убийству дня. Одиннадцать из них были богами, и среди них — Ратри, Сарасвати, Вайю, Мара, Лакшми, Муруган, Агни и Кришна.
И среди всех тридцати семи богов и людей ни один не оказался виновным.
Кубера стоял рядом с Ямой и разглядывал распечатки психопроб.
— Что теперь, Яма?
— Не знаю.
— Может быть, убийца был невидимкой?
— Может.
— Но ты так не думаешь?
— Не думаю.
— А если каждого в Граде подвергнуть зондированию?
— Ежедневно множество людей посещает Град, прибывает и убывает через многочисленные входы и выходы…
— А ты не подумал, что здесь может быть замешан один из ракшасов? Они же опять скитаются по миру, как ты хорошо знаешь, — и они нас ненавидят.
— Ракшасы не отравляют своих жертв. А кроме того, я не верю, что один из них мог бы пробраться в Сад вопреки действию отпугивающих демонов благовоний.
— Ну а что теперь?
— Вернусь к себе в лабораторию и обдумаю все еще раз.
— Могу я проводить тебя в Безбрежные Чертоги Смерти?
— Если желаешь.
Кубера пошел с Ямой, и пока тот размышлял, толстый бог изучал каталог психолент, заведенный богом Смерти во времена первых его экспериментов с зондированием. Ленты эти никуда не годились, здесь были только какие-то обрывки; одни лишь Властители Кармы обладали доведенными до настоящего времени записями жизни всех и каждого в Небесном Граде. Кубера конечно же знал об этом.

Новое открытие печатного станка имело место в городе Дезирате на берегу реки Ведры. Там же проводились и очень смелые эксперименты с ватерклозетами. А еще появилось двое замечательных храмовых художников, а один старый стекольщик сделал пару бифокальных очков и принялся за следующую. Иными словами, налицо были признаки начинающегося в одном из городов-государств ренессанса.
Брахма решил, что пришла пора выступить против акселеризма.
На Небесах начало формироваться ополчение. По Храмам соседних с Дезиратом городов разослан был призыв к правоверным готовиться к священной войне.
Разрушитель Шива носил лишь символический трезубец, ибо по-настоящему он полагался на огненосный жезл, с которым никогда не расставался.
Златоседлый и среброшпорый Брахма вооружился мечом, колесом и луком.
Новый Рудра приспособился к луку и колчану своего предшественника.
Ну а Владыка Мара носил переливчатый плащ, который беспрерывно менял цвета, и никто не мог сказать, как он был вооружен или какой колесницей управлял. Стоило посмотреть на него чуть подольше, и все плыло в голове у смотрящего, предметы вокруг Сновидца меняли свои формы, лишь кони его оставались неизменны, и с губ их постоянно капала кровь, и капли ее дымились, упав на землю.
Затем отобрали полсотни полубогов, и они безуспешно учились обуздывать неловкие свои Атрибуты, мечтая усилить свой Облик и выслужиться в битве.
Кришна уклонился от предстоящего сражения и ушел играть на свирели в Канибуррху.

Он отыскал его валяющимся на травянистом склоне холма недалеко от Града, уставившимся прямо в наполненное звездами небо.
— Добрый вечер.
Он отвел взгляд от неба и кивнул.
— Как твои дела, добрый Кубера?
— Да ничего, Владыка Калкин. Ну а твои?
— Неплохо. Не найдется ли у тебя при всей твоей импозантности сигаретки?
— Никогда с ними не расстаюсь.
— Спасибо.
— Огоньку?
— Да.
— Не ворон ли кружил над Буддой, перед тем как мадам Кали выпустила ему кишки?
— Давай поговорим о чем-либо более приятном.
— Ты убил слабого Брахму, а на смену ему пришел Брахма сильный.
— Как может человек убить то, что не живет и не умирает на самом деле, но существует лишь как отражение Абсолюта?
— Ты, однако, прекрасно со всем этим справился, даже если это, как ты утверждаешь, всего лишь перестановка.
— Спасибо.
— Почему ты за это принялся?.. И я бы предпочел трактату какой-либо ответ попроще.
— Я намеревался стереть с лица земли всю небесную иерархию. Хотя теперь начинает казаться, что этому намерению уготована участь всех благих побуждений.
— Скажи, почему ты сделал это.
— Если ты расскажешь мне, как ты меня разыскал…
— По рукам. Ну так почему?
— Я решил, что человечеству будет лучше жить без богов. Если я избавлюсь от них, люди опять начнут открывать консервные банки консервным ножом, не боясь гнева Небес. Мы уже и так достаточно задавили этих бедолаг. Я хотел дать им шанс на свободу, шанс построить то, что они хотят.
— Но они живут, и живут, и живут.
— Иногда да, иногда нет. Так же, как и боги.
— Ты был чуть ли не последним акселеристом во всем мире, Сэм. Никто бы не подумал, что к тому же и самым смертоносным.
— Как ты меня нашел?
— Мне подумалось, что не будь Сэм мертв, он бы без сомнения стал подозреваемым номер один.
— Я по простоте душевной полагал, что смерть — достаточное алиби.
— И я спросил себя, мог ли Сэм каким-то образом ускользнуть от смерти. Кроме смены тела, я ничего не сумел придумать. Кто, спросил я тогда себя, принял новое тело в день смерти Сэма? Только Бог Муруган. Логика, конечно, хромала, ибо сделал он это после смерти Сэма, а не до нее. И я временно отложил все это в сторону. Ты — Муруган — был среди тридцати семи подозреваемых и доказал при зондировании свою невиновность. Казалось, что я на ложном пути, пока я не подумал об очень простом способе проверить эту идею. Сам Яма может обойти зондирование, почему же это не под силу и кому-нибудь еще? Тут я вспомнил, что Атрибут Калкина на самом деле включал в себя и контроль над молниями и прочими электромагнитными явлениями. Он мог бы заблокировать и обмануть машину своим мозгом так, что она не заметила бы зла. Значит, чтобы проверить мою идею, нужно было посмотреть не что машина прочла, а как она это сделала. Как и отпечатки пальцев, общие схемы структур рассудка не совпадают у двух разных людей. Но переходя из тела в тело, каждый переносит за собой подобную мозговую матрицу, хотя и запечатленную в различных мозгах. Независимо от содержащихся в уме мыслей, общая мыслительная структура у каждой личности при любой записи постоянна. Я сравнил твою запись с записью Муругана, найденной в лаборатории Ямы. Они разные. Я не знаю, как тебе удалось сменить тело, но я узнал, кто ты такой на самом деле.
— Очень умно, Кубера. Кто-нибудь еще ознакомлен со столь странными рассуждениями?
— Еще никто. Однако я боюсь, что Яма догадается довольно скоро. Он всегда разрешает проблемы.
— Почему ты рискуешь жизнью, явившись ко мне со всем этим?
— Обычно человек не достигает твоего — или моего — возраста, не обладая некоторой долей рассудительности. Я знал, что ты, по крайней мере, выслушаешь меня, прежде чем нанести удар. А кроме того, я знаю, что поскольку я собираюсь сказать хорошее, ничего плохого со мной не случится.
— Что ты предлагаешь?
— Мне достаточно симпатичны твои поступки, чтобы помочь тебе ускользнуть с Небес.
— Спасибо, нет.
— Ты бы ведь хотел победить в этом соперничестве, разве нет?
— Да, и я добьюсь этого своим собственным путем.
— Как?
— Я вернусь сейчас в Град и уничтожу столько богов, сколько смогу, пока они меня не остановят. Если погибнут многие из важнейших, остальные не смогут удержать свою твердыню от падения.
— Ну а если ты проиграешь, если падешь ты сам? Что будет тогда с миром и идеями, за которые ты борешься? Сможешь ли ты восстать еще раз, чтобы защитить их?
— Не знаю.
— Как тебе удалось вернуться назад?
— Когда-то мною обладал демон. Он, похоже, преисполнился ко мне некоторой симпатии и, когда мы попали в переделку, сказал мне, что «усилил мое пламя», чтобы я мог существовать независимо от своего тела. Я забыл об этом и не вспоминал до самого того момента, когда увидел лежащее подо мною на улице Града свое собственное искалеченное тело. Я знал только об одном месте, где можно было раздобыть себе новое, — о Павильоне Властителей Кармы. Там оказался Муруган, требовавший, чтобы его обслужили. Как ты заметил, моя сила кроется в управлении электромагнитными явлениями. Ну и как там выяснилось, работает она и без поддержки мозга, — когда цепи были мгновенно переключены и я вошел в новое тело, ну а Муруган пошел ко всем чертям.
— То, что ты мне все это рассказываешь, означает, по-видимому, что меня ты намерен отправить по его стопам.
— Мне бы не хотелось, добрый Кубера, ибо я люблю тебя. Если ты дашь мне слово, что забудешь все, о чем узнал, и подождешь, пока это не откроет кто-нибудь другой, я отпущу тебя живым.
— Ты рискнешь?
— Я знаю, что ты никогда не нарушал своего слова, а ведь ты ровесник небесных холмов.
— Кого из богов ты убьешь первым?
— Яму, конечно, ибо он идет по моим следам.
— Тогда, Сэм, тебе придется убить и меня, ведь он мой брат-локапала и добрый друг.
— Я уверен, что мы оба будем сожалеть, если мне придется убить тебя.
— А может, твое знакомство накоротке с ракшасами привило и тебе некий вкус к азартным играм?
— Какого сорта?
— Выигрываешь ты — и я даю слово ни о чем не говорить. Выигрываю я — и ты улетаешь отсюда со мною на спине у Гаруды.
— А что за состязание ты предлагаешь?
— Ирландский ванька-встанька.
— С тобой, толстый Кубера?.. Ты предлагаешь это мне, в моем великолепном новом теле?
— Да.
— Тогда первый удар — твой.
На темном холме, на дальней окраине Небес Сэм и Кубера застыли друг напротив друга.
Кубера отвел назад правый кулак и затем послал его точно Сэму в челюсть.
Сэм упал, чуть-чуть полежал, медленно поднялся на ноги.
Потирая челюсть, он занял первоначальную позицию.
— Ты сильнее, чем кажешься, Кубера, — сказал он и ударил.
Кубера растянулся на земле, со свистом втягивая воздух.
Он попытался встать, обдумал, как лучше за это приняться, издал отрывистый стон и с трудом поднялся на ноги.
— Не думал, что ты встанешь, — сказал Сэм. Кубера направился к нему, темная, влажная линия спускалась у него по подбородку.
Когда он занял свою позицию, Сэм дрогнул.
Кубера ждал, глубоко втягивая в себя воздух.
Беги под покровом серой степи сумерек. Спасайся! За скалу. Прячься! Ярость обращает потроха твои в воду.
— Бей! — сказал Сэм. Кубера улыбнулся и ударил его.
Он лежал, и его била мелкая дрожь, и тут слились воедино все голоса ночи: шепот насекомых, дуновение ветра, вздохи трав, — и стали ему внятны.
Дрожи, как забитый на ветке осенний лист. В груди у тебя глыба льда. В мозгу твоем не осталось слов, только цвета мечутся там в панике…
Сэм затряс головой и привстал на колени.
Падай обратно, свернись в клубок и плачь. Ибо так начинается человек, и так же он и кончается. Вселенная — это катящийся черный шар. Он раздавит все, к чему только ни прикоснется. Он катится на тебя. Спасайся! Ты можешь немного выиграть, быть может, час, пока он не настиг тебя…
Он поднес руки к лицу, опустил их, свирепо уставился на Куберу, встал.
— Ты построил комнату, называемую Страх, — сказал он, — в Павильоне Молчания. Я вспомнил твою силу, старый бог. Но ее не хватит.
Невидимый конь мчит сквозь угодья твоего разума. Ты узнаешь его по отпечаткам подков, каждый из которых — рана…
Сэм занял свое место, сжал кулак.
Небо трещит у тебя над головой. Земля вот-вот разверзнется под ногами. А что за высокая тень встала у тебя за спиной?
Кулак Сэма дрогнул, но тут же устремился вперед.
Кубера отшатнулся назад, голова его мотнулась в сторону, но он остался на ногах.
Сэм стоял там, и его била дрожь, когда Кубера отвел назад свою правую руку для завершающего удара.
— Старый бог, ты жульничаешь, — сказал он. Кубера улыбнулся сквозь кровь, и его кулак устремился вперед, словно черный шар.

Яма беседовал с Ратри, когда ночную тишину разорвал крик проснувшегося Гаруды.
— Раньше такого никогда не бывало, — пробормотал он.
Небеса медленно начали раскрываться.
— Быть может, это выезжает Великий Вишну…
— Он никогда не делал этого ночью. Когда я недавно с ним разговаривал, он об этом и словом не обмолвился.
— Значит, кто-то другой из богов рискнул использовать его транспорт.
— Нет! Скорей к загонам, леди! Мне может понадобиться твоя помощь.
И он потащил ее за собой к стальному гнезду Птицы.
Гаруда был уже разбужен и отвязан, но голову его все еще покрывал колпак.
Кубера, принеся сюда Сэма, привязал его, все еще не пришедшего в сознание, к седельному сиденью. Спустившись вниз, он сделал последние приготовления. Верхняя часть клетки откатилась в сторону. Затем, прихватив длинный металлический подкрыльный багор, он направился к веревочной лестнице. От птичьего запаха его мутило, кружилась голова. Гаруда пребывал в беспокойстве, не находя себе места, топорщил перья, каждое из которых вдвое превышало человеческий рост.
Медленно начал карабкаться наверх Кубера.
Когда он пристегивался к седлу, рядом с клеткой появились Яма и Ратри.
— Кубера! Ты что, сошел с ума? — закричал Яма. — Ты же всегда избегал высоты!
— Неотложное дело, Яма, — отвечал тот, — а на то, чтобы снарядить громовую колесницу, уйдет не меньше дня.
— Какое такое дело, Кубера? И почему тебе не взять гондолу?
— Гаруда быстрее. А о деле я расскажу тебе, когда вернусь.
— Я, может быть, могу тебе помочь.
— Нет. Спасибо.
— Ну а Господин Муруган может?
— В этом случае — да.
— Вы же всегда были не в ладах.
— Да и сейчас. Но мне нужна его помощь.
— Эй, Муруган!.. Почему он не отвечает?
— Он спит, Яма.
— У тебя, брат, на лице кровь.
— Да, тут со мной приключился один пустяк.
— Да и с Муруганом, похоже, плохо обошлись.
— Все тот же случай.
— Что-то здесь не так. Подожди, я сейчас зайду в клетку.
— Не ходи, Яма!
— Локапалы не отдают друг другу приказов. Мы равны.
— Не ходи, Яма! Я снимаю с головы Гаруды колпак!
— Не делай этого!
Глаза Ямы вдруг вспыхнули, и внутри своих алых одежд он вроде бы стал выше ростом.
Кубера наклонился вперед и, вытянув багор, сдернул колпак с головы птицы. Гаруда закинул назад голову и испустил новый крик.
— Ратри, — сказал Яма, — покрой тенью глаза Гаруды, чтобы он не мог видеть.
И Яма направился к входу в клетку. Темнота, словно клубящаяся грозовая туча, окутала птичью голову.
— Ратри! — крикнул Кубера. — Сними темноту и опусти ее на Яму — или все пропало!
Лишь миг колебалась Ратри, прежде чем сделать, как он сказал.
— Скорей ко мне, — прокричал он. — Забирайся на Гаруду, полетим вместе. Ты нам очень нужна!
Она вошла в клетку и пропала из виду, ибо темнота все прибывала и прибывала; Яма ощупью пытался найти дорогу в чернильном пруду.
Лестница раскачивалась и дергалась, пока Ратри взбиралась на птицу.
А затем Гаруда вдруг завопил и подпрыгнул, ибо Яма на своем пути размахивал вслепую клинком направо и налево.
На них нахлынула ночь, и через миг Небеса остались далеко внизу.
Когда они набрали высоту, небесный купол начал закрываться.
С новым воплем устремился Гаруда к вратам.
Они успели в них проскочить, и Кубера пришпорил Птицу.
— Куда мы направляемся? — спросила Ратри.
— В Дезират на реке Ведре, — отвечал тот. — А это Сэм. Он жив.
— Что случилось?
— Он — тот, кого разыскивает Яма.
— А не явится ли он за ним в Дезират?
— Без сомнения, леди. Без всякого сомнения. Но до того, как он его отыщет, мы успеем к этому подготовиться.

В предшествовавшие Великой Битве дни стекались в Дезират защитники. Кубера, Сэм и Ратри явились в город с предупреждением. В Дезирате уже знали о мобилизации в соседних городах, но известие о небесных карателях явилось здесь новостью.
Сэм проводил учения с войсками, которым предстояло сражаться против богов, а Кубера взял на себя тех, чьими противниками должны были стать люди.
Черные доспехи выкованы были для богини Ночи, о которой сказано было: «Храни же нас от волка и волчицы, храни от вора нас, о Ночь».
А на третий день перед палаткой Сэма на равнине у города возник столб пламени.
— Это Повелитель Адова Колодезя явился выполнить свое обещание, о Сиддхартха! — зазвенел в голове у Сэма голос.
— Тарака! Как ты нашел — и узнал меня?
— Я смотрю на пламя, которое и есть твоя истинная сущность, а не на плоть, ее маскирующую. Ты же знаешь об этом.
— Я думал, ты мертв.
— Я был на грани. Те двое и в самом деле пьют глазами жизнь! Даже жизнь таких, как я.
— Я же тебе говорил. Привел ли ты с собой свои полчища?
— Да, привел.
— Хорошо. Скоро против этого города выступят боги.
— Знаю. Много раз посещал я Град на вершине ледяной горы, а лазутчики мои и сейчас находятся там. Поэтому мне известно, что готовятся они напасть на вас и побуждают людей принять участие в битве. Хотя они и не считают необходимой помощь людей, кажется им полезным объединиться с ними при разрушении Дезирата.
— Да, такую позицию нетрудно понять, — кивнул Сэм, изучая могучий вихрь желтого пламени. — Какие еще у тебя новости?
— Тот, что в Красном, грядет.
— Я его ждал.
— На погибель. Я должен сразить его.
— Учти, что на нем будет демонический репеллент.
— Значит, я найду способ удалить его, или же мне придется убить его на расстоянии. Он будет здесь еще засветло.
— А как он доберется?
— В летающей машине — не такой большой, как громовая колесница, которую мы тогда пытались угнать, — но очень быстрой. Я не могу напасть на нее в полете.
— Он один?
— Да — если не считать машин.
— Машин?
— Множества механизмов. Его летательный аппарат просто набит странным оборудованием.
— Это может сулить большие неприятности.
Крутящееся пламя стало оранжевым.
— Но на подходе и другие.
— Ты же сказал, что он летит в одиночку.
— Ну да.
— Так что же ты имеешь в виду?
— Остальные идут не с Небес.
— Откуда же тогда?
— С тех пор, как тебя забрали на Небеса, я много путешествовал, я буквально обшарил весь этот мир снизу доверху в поисках союзников среди тех, кто ненавидит Богов и Град. Кстати, в твоей последней инкарнации я на самом деле пытался спасти тебя от кошек Канибуррхи.
— Я знаю.
— Боги действительно сильны — сильнее, чем когда-либо раньше.
— Но скажи же, кто идет нам на помощь.
— Повелитель Ниррити Черный, который ненавидит всех и все, но более всего ненавидит Богов из Небесного Града. Он шлет сражаться на равнине у Ведры свою нежить — тысячу не душ, но штук. Он объявил, что после битвы мы, ракшасы, вольны выбирать себе любые уцелевшие тела выращенных им безмозглых мертвяков.
— Не по нраву мне помощь Черного, но выбирать не приходится. И когда они прибудут?
— Ночью. А раньше появится Далисса. Я уже чувствую ее приближение.
— Далисса? Кто это?..
— Последняя из Матерей Нестерпимого Зноя. Только она одна ускользнула в глубины, когда Дурга и Лорд Калкин обрушились на морской купол. Ей раздавили все яйца, и она больше не может ничего отложить, но внутри своего тела все еще несет она всесжигающую мощь морского зноя.
— И ты что, полагаешь, что она поможет мне?
— Она не поможет никому. Она последняя из своего рода. Она примет участие на равных.
— Тогда знай, что та, которую звали когда-то Дургой, облачена ныне в тело Брахмы, вождя наших врагов.
— Ага, это делает вас обоих мужчинами. Далисса могла бы принять ее сторону, останься Кали женщиной. Но она уже выбрала, на чью сторону встать. Она выбрала тебя.
— Это позволит немного подравнять шансы.
— На сей раз ракшасы пригонят сюда слонов, ящеров и огромных кошек, чтобы натравить их на наших врагов.
— Хорошо.
— И они призвали огненные элементали.
— Отлично.
— Далисса уже неподалеку. Она будет ждать на дне реки, чтобы подняться, когда потребуется.
— Передай ей от меня привет, — сказал Сэм, поворачиваясь, чтобы вернуться к себе в палатку.
— Передам.
И он опустил за собой полог.
Когда Бог Смерти спустился на равнину, тянущуюся вдоль Ведры, набросился на него в облике огромной кошки из Канибуррхи предводитель ракшасов Тарака.
И тут же отскочил назад. Ибо пользовался Яма демоническим репеллентом, и не мог из-за этого Тарака с ним сблизиться.
Взорвалась кошка, чтобы стать круговертью серебряных пылинок.
— Бог Смерти! — взорвались слова в голове у Ямы. — Помнишь Адов Колодезь?
И тут же всосал в себя смерч камни, щебень, обломки скал и швырнул все это издали в Яму, который завернулся в свой плащ, загородил его полою глаза и больше не пошевельнулся.
Через минуту-другую яростный напор иссяк.
Яма не пошевелился. Вся земля вокруг была усеяна мусором — кроме небольшого круга, в котором стоял он, но не было ни одного камня.
Яма опустил плащ и уставился на крутящийся вихрь.
— Что за колдовство? — послышались слова. — Как ты ухитрился устоять?
Яма не сводил с Тараки взгляда.
— Как ты ухитряешься крутиться? — спросил он в ответ.
— Я — величайший из ракшасов. На меня уже падал твой смертельный взгляд.
— А я — величайший из богов. Я выстоял в Адовом Колодезе против всей вашей орды.
— Ты лакей Тримурти.
— Ошибаешься. Я явился сюда, чтобы сражаться здесь с Небесами во имя акселеризма. Велика моя ненависть, и принес я с собой оружие, чтобы поднять его против Тримурти.
— Тогда придется мне, похоже, отложить до лучших времен удовольствие от продолжения нашей схватки…
— Что представляется весьма благоразумным.
— И ты, без сомнения, хочешь, чтобы тебя проводили к нашему вождю?
— Я и сам могу найти дорогу.
— Тогда — до следующей встречи, Владыка Яма…
— До свидания, ракшас.
И Тарака, пылающей стрелой вонзившись в небо, исчез из виду.
Одни говорят, что распутал Яма загадку, пока стоял в огромной клетке среди темноты и птичьего помета. Другие утверждают, что повторил он рассуждения Куберы чуть позже и проверил их с помощью лент, хранящихся в Безбрежных Чертогах Смерти. Как бы там ни было, вступив внутрь палатки, разбитой на равнине неподалеку от полноводной Ведры, обратился он к находившемуся там человеку по имени Сэм. Положив руку на свой клинок, встретил тот его взгляд.
— Смерть, ты опережаешь битву, — сказал он.
— Кое-что изменилось, — ответил Яма.
— Что же?
— Моя позиция. Я пришел сюда, чтобы выступить против воли Небес.
— Каким образом?
— Сталью. Огнем. Кровью.
— В чем причина этой перемены?
— На Небесах в закон вошли разводы. И предательства. Посрамление. Леди зашла слишком далеко, и теперь я знаю причину, Князь Калкин. Я ни принимаю ваш акселеризм, ни отвергаю его. Для меня важно лишь, что он представляет ту силу, которая способна сопротивляться Небесам. Как к таковой я и присоединяюсь к вам, если ты примешь мой клинок.
— Я принимаю твой клинок, Господин Яма.
— И я подниму его против любого из небесного воинства — кроме только самого Брахмы, с которым от встречи уклонюсь.
— Хорошо.
— Тогда дозволь мне стать твоим колесничим.
— Я не против, но у меня нет боевой колесницы.
— Одну, весьма необычную, я захватил с собой. Разрабатывал я ее очень долго, и она все еще не завершена. Но хватит и этого. Нужно собрать ее сегодня же ночью, ибо завтра с рассветом разгорится битва.
— Я предчувствую это. Ракшасы к тому же предупредили, что неподалеку передвигаются войска.
— Да, пролетая над ними, я это заметил. Главное направление удара — с северо-востока, со стороны равнины. Позже вступят и боги. Ну а отдельные отряды будут, без сомнения, нападать и с других направлений, в том числе и с реки.
— Реку мы контролируем. Зной Далиссы дожидается на дне. Когда придет ее час, она сможет поднять могучие волны, вскипятить их и залить ими берега.
— Я думал, что Зной стерт с лица земли!
— Кроме нее. Она последняя.
— Как я понимаю, с нами будут и ракшасы?
— Да, и не только…
— А кто еще?
— Я принял помощь — полчище, отряд безмозглых тварей — от Властелина Ниррити.
Глаза Ямы сузились, ноздри раздулись.
— Это нехорошо. Рано или поздно, но его все равно надо будет уничтожить, и не стоило залезать к нему в долги.
— Знаю, Яма, но положение у меня отчаянное. Они прибывают сегодня ночью…
— Если мы победим, Сиддхартха, низвергнем Небесный Град, подорвем старую религию, освободим человека для индустриального прогресса — все равно останутся у нас противники. И тогда уже надо будет бороться и низвергать Ниррити, веками дожидавшегося, пока боги уйдут со сцены. А если нет, так опять все то же самое — а Боги Града обладали, по крайней мере, некоторой толикой такта в своих неправедных деяниях.
— Думаю, он пришел бы к нам на помощь в любом случае, просили бы мы его об этом или нет.
— Да, но позвав его — или приняв его предложение, — ты теперь ему кое-чем обязан.
— Я начну разбираться с этим, когда на то будет нужда.
— Ну да, это политика. Но мне это не по нраву.
Сэм налил темного и сладкого вина Дезирата.
— Думаю, что Кубера будет рад тебя увидеть, — сказал он, поднося Яме кубок.
— А чем он занят? — спросил тот, принимая сосуд, и тут же его залпом осушил.
— Обучает войска и ведет курс лекций по двигателям внутреннего сгорания для всех местных ученых, — ответил Сэм. — Даже если мы проиграем, кто-то может уцелеть и всплыть где-то еще.
— Если это действительно будет когда-то использовано, им следовало бы знать не только устройство двигателей…
— Он уже охрип, он говорит целыми днями, а писцы трудятся, записывая все, что он сказал, — по геологии, горному делу, металлургии, нефтехимии…
— Будь у нас больше времени, я бы помог в этом. Ну а сейчас, даже если уцелеет всего процентов десять, этого может быть достаточно. Не завтра или послезавтра, но…
Сэм допил свое вино и вновь наполнил кубки.
— За день грядущий, колесничий!
— За кровь, Бич, за кровь и за погибель!
— Кровь может быть и нашей, Бог Смерти. Но коли мы прихватим за собой достаточно врагов…
— Я не могу умереть, Сиддхартха, кроме как по собственному выбору.
— Как это может быть, Господин Яма?
— Пусть у Смерти останутся свои маленькие секреты. Да я могу и отказаться от права выбора в этой битве.
— Как пожелаешь, Господин.
— За твое здоровье и долгую жизнь.
— За твои.
Рассвет в день битвы выдался розовым, как свежеотшлепанное девичье бедро.
С реки тянулся легкий туман. На востоке золотом горел Мост Богов, погружаясь другим своим, темнеющим концом в отступающую ночную мглу, словно пылающим экватором делил пополам небеса.
На равнине у Ведры ждали своего часа воины Дезирата. Пять тысяч человек, вооруженных мечами и луками, пиками и пращами, дожидались битвы. Стояла в первых рядах и тысяча зомби, ведомых живыми сержантами Черного, которые управляли всеми их движениями посредством барабанного боя; легкий утренний ветерок перебирал шарфы черного шелка, которые, словно змейки дыма, вились над их шлемами.
Сзади расположились пятьсот копейщиков. В воздухе серебряными вихрями висели ракшасы.
Временами откуда-то из еще не рассеявшихся сгустков тени доносился рык какого-то дикого обитателя джунглей. Огненные элементали рдели на концах веток, на наконечниках копий, на флагштоках и вымпелах.
Ни одно облачко не омрачало небесную лазурь. Трава еще сохранила утреннюю влагу и сверкала россыпью росинок. В рассветной прохладе почва хранила ночную мягкость и готова была оставить на себе отпечатки попирающих ее ног. Под небесами глаза переполняли серые, зеленые, желтые тона; Ведра вскипала меж берегов водоворотами, собирая листья с обступивших ее гурьбой деревьев. Говорят, что повторяет вкратце каждый день историю всего мира, медленно проступает из темноты и хлада, пробуждаемый чуть брезжущим светом и нарождающимся теплом, расцветает утро — и щурится уже пробудившееся сознание сквозь сумятицу алогичных мыслей и ералаш не связанных друг с другом эмоций, к полудню все дружно устремляется к строгости порядка, чтобы потом медленно, горестно течь под уклон, сквозь скорбный упадок сумерек, мистические видения вечернего полумрака, — к энтропийному концу, каковым снова оказывается ночь.
Наступил день.
На дальнем краю поля виднелась черная линия. Острый звук трубы прорезал воздух, и линия эта двинулась вперед.
Сэм стоял на боевой колеснице во главе своих войск, блестели его вороненые доспехи, смерть таило в себе длинное серое копье. Послышались слова облаченной в алое Смерти, его колесничего:
— Первая волна — это ящерная кавалерия.
Прищурясь, Сэм всматривался в далекую линию.
— Вот они, — сказал возница.
— Отлично.
Он взмахнул копьем, и, словно белопенный прибой, устремились вперед белые огни ракшасов. Шагнули вперед зомби.
Когда сошлись друг с другом белая волна и темная линия, разнесся по всему полю гвалт смешавшихся воедино голосов, шипение и бряцание оружия.
Остановилась темная линия, поднялись над нею огромные сгустки пыли.
А затем все покрыли звуки пробуждающихся джунглей, это во фланг противнику пущены были собранные по лесам хищники.
Под медленный, размеренный ритм барабанов маршировали зомби, а перед ними текли вперед огненные элементали, и блекла и выцветала трава на их пути.
Сэм кивнул Смерти, и их колесница медленно двинулась с места, мягко покачиваясь на своей воздушной подушке. У него за спиной зашевелилось воинство Дезирата. Владыка Кубера спал в это время мертвым сном, наглотавшись снотворных, в сокровенном укрытии под городом, Госпожа Ратри на черной кобыле следовала за рядами копейщиков.
— Их атака отбита, — сказала Смерть.
— Да.
— Вся их кавалерия расстроена, и звери все еще свирепствуют среди нее. Они до сих пор не перестроили свои порядки. Ракшасы обрушились на них с небес, как ливень. А теперь их настиг огненный поток.
— Да.
— Мы уничтожим их. Как раз сейчас видят они, как безмозглые выпестыши Ниррити наступают на них, вышагивая все как один, в ногу и без страха, под равномерный и жуткий барабанный бой, — и ничего нет у них в глазах, ничего. А над головами зомби видят они нас, словно окруженных грозовой тучей, и видят они, что Смерть правит твоей колесницей. И чаще бьются их сердца, и холод сковывает их члены. Видишь, как рыщут среди них дикие звери?
— Да.
— Пусть не трубит никто в наших рядах победу, Сиддхартха. Ибо это не битва, а бойня.
— Да.
Зомби убивали всех, кто попадался им на пути, а когда падал кто-то из них самих, не раздавалось ни слова, ни звука, ибо им было все равно, а слова для нежити ничего не значат.
Они прошлись по всему полю, и все новые волны воинов обрушивались на них. Но кавалерия была разбита, пехотинцы же не могли устоять против копейщиков и ракшасов, зомби и пехоты Дезирата.
Острыми как бритва лезвиями прорезала колесница ряды врагов, словно пламя, пролетая по полю, управляемая Смертью. Посылаемые в нее снаряды и копья сворачивали в полете на полпути под прямым углом и падали далеко от боевой машины и ее экипажа. Темное пламя плясало в глазах Смерти, а сам колесничий, казалось, слился с двумя кольцами-близнецами, при помощи которых управлял он своим детищем. Снова и снова безжалостно направлял он его на врагов, и копье Сэма жалило, словно жало змеи, когда они проносились сквозь их ряды.
Откуда-то прозвучал сигнал к отступлению. Но почти некому было к нему прислушаться.
— Утри слезы, Сиддхартха, — сказала Смерть, — и перестрой войска. Пришло время усилить натиск. Меченосец Манжушри должен отдать приказ о наступлении.
— Да, Смерть, я знаю.
— Поле осталось за нами, но еще не вечер. Боги наблюдают, оценивая наши силы.
Сэм подал поднятым копьем сигнал, и его войска всколыхнулись. Затем они вновь замерли на месте. Вдруг все стихло, ни ветерка, ни звука, повсюду разлилась неподвижность. Синело небо. Утоптанное тысячами ног, серо-зеленым ковром расстилалось поле. Вдали, словно призрачная ограда, висела пыль.
Сэм оглядел ряды своего воинства и взмахнул копьем.
В этот миг ударил гром.
— На поле выходят боги, — сказала Смерть, глядя вверх.
Над ними пронеслась громовая колесница. Но ливень разрушения не хлынул им на головы.
— Почему мы еще живы? — спросил Сэм.
— Я думаю, они хотят, чтобы наше поражение было как можно более позорным. К тому же они, наверное, боятся обратить громовую колесницу против ее создателя — и правильно делают.
— В таком случае… — сказал Сэм и подал своим войскам сигнал к наступлению.
Колесница вынесла его вперед.
За ним двинулось воинство Дезирата.
Они порубили отставших. Они прорвались сквозь гвардию, которая пыталась их задержать. Под тучей стрел перебили они лучников. И лицом к лицу сошлись с основной массой святых воителей, давших обет стереть с лица земли город Дезират.
И тут протрубили небесные трубы.
Расступились ряды воителей-людей.
Выехало пятьдесят полубогов.
Сэм поднял копье.
— Сиддхартха, — сказала Смерть. — Никогда не был Князь Калкин побежден в битве.
— Знаю.
— Со мной Талисман Бича. На костре у Миросхода сгорела подделка. Я подменил его, чтобы изучить на досуге. Досуга у меня, правда, не было. Постой минуту, я надену его на тебя.
Сэм поднял руки, и Смерть застегнула у него на талии пояс из раковин.
Он подал своим войскам знак остановиться.
Смерть мчала его в одиночку навстречу полубогам.
Над головами некоторых из них переливались нимбы зачаточных Обликов. Другие несли странное оружие, чтобы сфокусировать на нем странные свои Атрибуты. Языки пламени лизнули колесницу. Ветры налетели на нее. Обрушился грохот. Сэм взмахнул копьем, и первые трое из его противников зашатались и рухнули со спин своих ящеров.
Смерть устремила на них свою колесницу.
Как бритва остры были косы, которые приладила Смерть к своей колеснице; и была она втрое быстрее лошади и вдвое — ящера.
Туман окутал Сэма, туман, подкрашенный кровью. Навстречу ему неслись тяжелые снаряды — и исчезали то с одной, то с другой стороны от колесницы. Сверхзвуковой вой заполнял его уши, но что-то ослабляло его до терпимых пределов.
Не меняясь в лице, воздел Сэм свое копье высоко над головой.
И вдруг вспышка неожиданной ярости исказила его лицо, и с наконечника копья ударили в ответ молнии.
Опалило, обуглило ящеров и их всадников.
Ноздри Сэма раздулись от запаха горелой плоти.
Он засмеялся, и Смерть развернула колесницу для новой атаки.
— Смотрите ли вы на меня? — прокричал Сэм в небо. — Смотрите — и остерегайтесь! Ибо вы ошиблись!
— Не надо! — вмешалась Смерть. — Слишком рано! Никогда не насмехайся над богом, пока с ним не покончено!
И еще раз промчалась колесница сквозь ряды полубогов, и ни одному не удалось коснуться ее.
Разнесся призыв трубы, и священное ополчение ринулось на помощь.
Навстречу им двинулись воины Дезирата.
Сэм стоял на своей колеснице, и вокруг него с грохотом падали тяжелые снаряды, но ни один из них не достиг цели. Смерть раз за разом устремляла колесницу сквозь ряды врагов, то словно вбивая в них клин, то будто пронзая рапирой. Сэм пел. И копье его было словно жало змеи, иногда с наконечника слетали яркие искры, а Талисман светился бледным огнем.
— Мы их осилим! — обратился он к колесничему.
— Сейчас на поле только полубоги и люди, — отвечала Смерть. — Они все еще испытывают нашу мощь. Почти не осталось тех, кто помнит истинную силу Калкина.
— Истинную силу Калкина? — переспросил Сэм. — Ни разу не была она проявлена, о Смерть. За все века этого мира… Пусть же выступят теперь они против меня, и оплачет небо их тела, и обагрятся воды Ведры их кровью… Вы слышите меня? Вы слышите меня, боги? Где же вы? Я вызываю вас, здесь, на этом поле! Выходите против меня со всей вашей силой, явитесь сюда!
— Нет! — перебила Смерть. — Еще рано!
Над ними опять показалась громовая колесница.
Сэм поднял копье, и вокруг пролетающей машины разверзся пиротехнический ад.
— Тебе не следует выдавать себя! Пусть они пока не догадываются, на что ты способен!
Сквозь грохот боя и пение внутри собственного мозга до него донеслись слова Тараки:
— Они поднимаются по реке, Бич! А другой отряд осаждает ворота города!
— Передай Далиссе, чтобы она бралась за дело. Пусть вскипятит своим Зноем воды Ведры. А ты со своими ракшасами отправляйся к воротам Дезирата и уничтожь захватчиков!
— Слушаюсь, Бич! — и Тарака исчез.
Луч ослепительного света пронизал, вырвавшись из громовой колесницы, ряды защитников.
— Пора, — сказала Смерть и взмахнула плащом.
В задних рядах леди Ратри привстала в стременах своей вороной кобылы. Она откинула черную вуаль, покрывавшую ее доспехи.
И закричали от страха оба воинства, ибо прикрыло солнце лик свой, и тьма снизошла на ратное поле. Зачах росток света, пробивавшийся из громовой колесницы, не под силу ему больше было обжечь кого-нибудь, а затем и вовсе исчез.
Лишь слабое, непонятно откуда исходившее свечение окружало их, когда ринулся на поле Владыка Мара — в своей переливчатой колеснице изменчивых цветов и очертаний, влекомый лошадьми, изрыгающими реки дымящейся крови.
Навстречу ему устремился Сэм, но помешали ему толпы воинов, и прежде чем прорубился он сквозь них, умчался Мара прочь, убивая всех на своем пути.
Поднял тогда копье Сэм и нахмурился, но цель его колебалась, меняла очертания, и все его перуны падали то по сторонам от нее, то позади.
Вдалеке, в водах реки начал разгораться приглушенный свет. Он медленно пульсировал, и в какой-то момент над водой показалось нечто, напоминающее щупальце.
Со стороны города доносились звуки битвы. Воздух был наполнен демонами. Почва, казалось, шевелилась под ногами ратников.
Опять воздел Сэм свое копье, и ломаная линия света ударила из него в небосвод, заставляя его разразится на головы сражающихся десятком-другим молний.
Дикие звери рычали, выли, ревели, опустошая без разбора ряды и того, и другого воинства.
Подгоняемые сержантами, ведомые бесперебойным пульсом барабанов, продолжали убивать всех и каждого зомби; огненные элементали льнули к груди павших, будто питаясь плотью.
— Полубоги разбиты, — проговорил Сэм. — Перейдем к Владыке Маре.
В поисках его они пересекли поле — среди тех, кто скоро станет трупами и среди тех, кто ими уже стал.
Завидев радужные цвета колесницы сновидца, пустились они в погоню.
Наконец он развернул свою колесницу и встретил их в коридоре темноты, куда с трудом, будто издалека, долетал шум боя. Смерть тоже натянула поводья, и они пожирали друг друга сквозь ночную тьму пылающими глазами.
— Может, ты все-таки остановишься и примешь бой? — закричал Сэм. — Или нам придется прикончить тебя походя, как собаку?
— Не говори мне о своем отродье, кобеле и суке, о Бич! — отвечал тот. — Это ведь ты, не так ли, Калкин? Это твой пояс. Это твой стиль боя, когда вызванные тобой молнии поражают без разбору друзей и врагов. Значит, ты как-то все-таки выжил?
— Да, это я, — сказал Сэм, взвешивая в руке копье.
— И бог падали правит твоей колымагой!
Смерть подняла свою левую руку ладонью вперед.
— Обещаю тебе, Мара, смерть, — сказала она. — Если не от руки Калкина, то от моей собственной. Если не сегодня, то позже.
Слева пульсация в реке все учащалась.
Смерть наклонилась вперед, и колесница устремилась к Маре.
Кони сновидца заржали и, выпустив из ноздрей струи пламени, прянули вперед.
Стрелы Рудры отыскали их в темноте, но и они пронеслись, не задев Смерть и ее колесницу, и взорвались поблизости, на мгновение чуть сильнее осветив окрестность.
Издалека доносился тяжелый топот и пронзительный визг слонов, которых гнали по равнине ракшасы.
Раздался оглушительный рев.
Мара вырос в гиганта, горою стала его колесница. Вечность ложилась под копыта его коней. Молния сорвалась с копья Сэма, словно брызги с фонтана. Вокруг него закружила вьюга, и сам холод межзвездных бездн выстудил вдруг все у него внутри.
В последний момент отвернул Мара свою колесницу в сторону и соскочил с нее.
Они врезались ей прямо в борт, снизу донесся скрежет, и они медленно опустились на землю.
К тому времени они, казалось, просто оглохли от рева; пульсирующий свет с реки разлился над нею ровным заревом. Волна смешанной с паром воды выплеснулась из Ведры на берег, покатилась по полю.
Раздались новые вопли, не затихая громыхало и лязгало оружие. Где-то в темноте едва различимо продолжали бубнить барабаны Ниррити, а сверху донесся странный звук, словно громовая колесница пикировала на них.
— Куда он делся? — прокричал Сэм.
— Спрятался, — отвечала Смерть. — Но он не может спрятаться навсегда.
— Проклятие! Что это, победа или поражение?
— Отличный вопрос. Но увы, я не знаю, каков на него ответ.
Волны пенились вокруг стоявшей на земле колесницы.
— Ты можешь опять запустить ее?
— Только не в темноте, когда все заливает вода.
— Что же тогда нам делать?
— Запастись терпением и перекурить это дело.
Он откинулся назад и зажег огонек. Чуть погодя в воздухе над ними завис один из ракшасов.
— Бич! — обратился он к Сэму. — Новые отряды нападающих на город пропитаны той мерзостью, приблизиться к которой нам не дано!
Сэм поднял копье, и с его острия сорвалась молния.
На какое-то мгновение все поле осветилось ослепительной вспышкой.
Повсюду валялись убитые. Местами они образовали небольшие кучи. Некоторые и в смерти были сплетены с соперниками. Там и сям виднелись трупы животных. Кое-где еще крались в поисках поживы огромные кошки. Огненные элементали отступали перед водой, которая занесла илом и грязью павших и насквозь промочила тех, кто еще мог стоять. Холмами возвышались над равниной сломанные колесницы и павшие ящеры. И сквозь все это брели, продолжая подчиняться приказу, зомби, убивая все живое, что двигалось и шевелилось перед ними, и пусты были их глаза. Вдалеке, иногда запинаясь, продолжал рокотать один из барабанов. Со стороны города доносился шум непрекращающейся схватки.
— Найди леди в черном, — сказал Сэм ракшасу, — и скажи, чтобы она убрала мглу.
— Хорошо, — сказал демон и умчался обратно к городу.
Опять засверкало солнце, и Сэм прикрыл глаза от его лучей.
Еще ужаснее оказалась резня под голубым небом и золотым мостом.
Поперек поля высилась над землей громовая колесница.
Зомби убили последних уцелевших людей. Потом оглянулись, чтобы поискать очередную добычу, и в этот момент барабан стих и сами они упали на землю.
Сэм и Смерть стояли в своей колеснице и оглядывали поле в поисках признаков жизни.
— Ничто не движется, — сказал Сэм. — Где же боги?
— Быть может, в громовой колеснице.
Опять появился ракшас.
— Защитники не в состоянии удержать город, — доложил он.
— Участвуют ли в штурме боги?
— Там Рудра, и его стрелы наделали много бед. Там же Господин Мара. И Брахма, я думаю, тоже — и еще много других. Там все смешалось, а я торопился.
— А где леди Ратри?
— Она вступила в Дезират и ждет там в своем Храме.
— А где остальные боги?
— Не знаю.
— Я иду в город, — заявил Сэм, — его защищать.
— Ну а я отправлюсь к громовой колеснице, — сказала Смерть, — попробую использовать ее против врагов, если ее еще можно как-то использовать. Ну а нет — так останется еще Гаруда.
— Хорошо, — сказал Сэм и поднялся в воздух. Смерть спрыгнула с колесницы.
— Удачи тебе!
— И тебе.
И они, каждый по-своему, покинули место гекатомбы.

Дорога шла чуть в гору, и его красные кожаные сапоги бесшумно ступали по влажному дерну.
Закинув алый плащ за правое плечо, он критически оглядел громовую колесницу.
— Она пострадала от молний.
— Да, — кивнул он.
И посмотрел на говорившего: тот стоял у самого хвостового оперения.
Доспехи его сверкали, как бронза, хоть и не из бронзы были они сделаны.
Казалось, что состоят они из множества змей.
Его вороненый шлем украшали бычьи рога, а в левой руке держал он сверкающий трезубец.
— Блестящая карьера, брат Агни.
— Я больше не Агни, я теперь Шива, Владыка Разрушения.
— Ты носишь на новом теле его доспехи и вооружен его трезубцем. Но никому не под силу так быстро научиться пользоваться этим трезубцем. Вот почему на правой твоей руке белеет перчатка, вот откуда очки у тебя на лбу.
Шива поднял руку и опустил очки на глаза.
— Да, так оно и есть. Брось трезубец, Агни. Отдай мне свою перчатку, жезл, пояс и очки.
Тот покачал головой.
— Я уважаю твою силу, бог Смерти, твою скорость и мощь. Но ты ушел слишком далеко от их источников, и они тебе больше не помогут. Тебе до меня не добраться, я сожгу тебя издалека, пока ты не приблизился. Ты, Смерть, умрешь.
И он потянулся к поясу за своим жезлом.
— Ты собираешься обратить дар Смерти против нее самой?
И в руке у него появилась кроваво-красная сабля.
— Пока, Дхарма. Дни твои подошли к концу.
Он поднял жезл.
— Во имя когда-то существовавшей между нами дружбы, — произнес облаченный в алое, — я сохраню тебе жизнь, если ты сдашься мне.
Жезл качнулся.
— Ты убил Рудру, защищая имя моей жены.
— Я защищал честь локапал, одним из которых был я сам. Ну а теперь я — Бог Разрушения, я одно с Тримурти!
Он нацелил огневой жезл, и Смерть взмахнула перед собой алым плащом.
Столь ослепительна была последовавшая вспышка, что в двух милях от громовой колесницы защитники Дезирата замерли на миг на стенах города, удивляясь ее источнику.

Захватчики вступали в Дезират. Их окружал огонь, стоны, удары металла о дерево, скрежет металла о металл.
Ракшасы обрушивали на врагов, с которыми не могли сойтись в схватке, целые здания. Немногочисленны были вступившие в город, немногочисленны были и его защитники. Большая часть обеих армий пала на равнине у реки.
Сэм стоял наверху самой высокой башни Храма и смотрел вниз, как рушится город.
— Я не смог спасти тебя, Дезират, — мрачно промолвил он. — Я пытался, но этого не хватило.
Далеко внизу, на улице, Рудра натянул свой лук.
Увидев это, Сэм поднял копье.
И ударили в Рудру молнии, взорвались его стрелы.
Когда дым рассеялся, на месте Рудры виднелся лишь небольшой кратер в середине выжженной площадки земли.
Вдалеке, на одной из крыш появился Господин Вайю, он посылал ветра раздувать пожары. Опять поднял было Сэм свое копье, но уже дюжина Вайю стояла на дюжине крыш.
— Мара! — воззвал Сэм. — Покажись, сновидец! Если осмелишься!
Сразу отовсюду донесся до него смех.
— Когда я буду готов, Калкин, — донесся до него голос из пропитанного дымом воздуха, — я осмелюсь. Но выбирать буду я… А у тебя не кружится голова? Что произойдет, если ты бросишься вниз? Явится и подхватит тебя ракшас? Спасут ли тебя твои демоны?
И тут ударили молнии сразу во все дома, стоявшие вокруг Храма, но покрыл грохот разрушений смех Мары. И растаял вдали под треск новых костров.
Уселся Сэм и продолжал смотреть, как горит город. Затихли звуки сражения. Осталось одно пламя.
Острая боль пронзила его мозг, отступила. Затем вновь пришла и более уже не уходила. Затем охватила все его тело, и он закричал.
Внизу, на улице стояли Брахма, Вайю, Мара и четыре полубога.
Он попытался поднять копье, но рука его дрожала, он не удержал древко в руке, копье со стуком упало на камень и откатилось в сторону.
Скипетр, состоявший из колеса и черепа, уставил свои глазницы прямо на него.
— Спускайся, Сэм! — крикнул, слегка пошевелив им, Брахма, и боль огненной волной перекатилась по телу. — Кроме тебя и Ратри, в живых никого не осталось! Ты последний! Сдавайся!
Он боролся, чтобы подняться на ноги, ему удалось положить руки на пояс, на свой светящийся пояс.
Покачнувшись, он пробормотал сквозь крепко сжатые зубы:
— Хорошо! Я спущусь… среди вас упадет бомба!
Но тут небо потемнело, посветлело, вновь потемнело.
Оглушительный крик покрыл рев ненасытного пламени.
— Это Гаруда! — воскликнул Мара.
— Что здесь делать Вишну — теперь-то?
— Гаруду же украли! Ты что, забыл?
Огромная птица пикировала на охваченный пожаром город, словно стремящийся к своему пылающему гнезду исполинский феникс.
Сэм с трудом взглянул вверх и увидел, как вдруг на глаза Гаруде опустился колпак. Птица взмахнула крыльями и, словно свинцовая, продолжала падать туда, где перед Храмом стояли боги.
— Красный! — вскричал Мара. — Седок! Он в красном!
Брахма повернулся и обеими руками направил свой вопящий скипетр на голову пикирующей птицы.
Мара взмахнул рукой, и крылья Гаруды, казалось, вспыхнули.
Вайю поднял вверх обе руки, и ураганный ветер обрушился на вахану Вишну, чей клюв сминает колесницы.
Еще раз вскричал Гаруда, расправив крылья, чтобы замедлить падение. Вокруг его головы суетились ракшасы, тычками и подзатыльниками подталкивая вниз.
Падение его замедлялось, замедлялось, но прекратиться не могло.
Боги бросились врассыпную.
Гаруда рухнул на землю, и земля содрогнулась.
Среди перьев на его спине появился Яма с клинком в руке, он сделал три шага и повалился на мостовую. Из развалин возник Мара и дважды ударил его сзади по затылку ребром ладони.
Еще до второго удара Сэм прыгнул вперед, но не успел достичь земли вовремя. Вновь завопил скипетр, и все закружилось вокруг него. Изо всех сил боролся он, чтобы остановить падение, но смог его лишь замедлить.
Земля была под ним в пятнадцати метрах… в десяти… в пяти…
Сначала она была подернута мутно-кровавой пеленой, потом стала просто черной…
— Наконец-то Князь Калкин сражен в битве, — мягко сказал кто-то.

Брахма, Мара, да два полубога, Бора и Тикан, вот и все, больше некому было конвоировать Сэма и Яму из умирающего города Дезирата на реке Ведре. А перед ними брела леди Ратри с веревочной петлей на шее.
Они забрали Сэма и Яму в громовую колесницу, которая была в еще более плачевном состоянии, чем сразу после падения: в правом борту ее зияла огромная дыра, а часть хвостового оперения исчезла неизвестно куда. Они сковали пленников цепями, сняв с них предварительно Талисман Бича и малиновый плащ Смерти. Они связались с Небесами, и вскоре за ними прибыла гондола.
— Мы победили, — сказал Брахма. — Дезирата больше нет.
— Дорогая победа, на мой взгляд, — сказал Мара.
— Но мы победили!
— А Черный опять шевелится.
— Он хотел лишь испытать нашу силу.
— И что он должен о ней решить? Что мы потеряли всю армию? И даже нескольких богов?
— Мы бились со Смертью, ракшасами, Калкиным, Ночью и Матерью Зноя. После такой победы Ниррити не осмелится вновь поднять на нас руку.
— Могуч Брахма, — сказал Мара и отвернулся.
Властители Кармы вызваны были, чтобы судить пленных.
Леди Ратри изгнана была из Града и осуждена на пребывание в мире простой смертной, воплощенной всегда в располневшие немолодые тела, которые не могли принять на себя ее Облик или Атрибуты. Так милостиво обошлись с ней, поскольку решено было, что стала она заговорщицей случайно, неосторожно доверившись Кубере.
Когда послали за Владыкой Ямой, дабы предстал он перед судом, то обнаружили в камере лишь его мертвое тело. Оказалось, что у него в тюрбане спрятана была маленькая металлическая коробочка. И она взорвалась.
После вскрытия Властители Кармы дали свои разъяснения.
— Почему он не принял яд, если хотел умереть? — спросил Брахма. — Легче скрыть пилюлю, чем мину.
— Теоретически возможно, — сказал один из Властителей, — что где-то в мире он заготовил другое тело, в которое намеревался себя переслать при помощи самовзрывающегося по завершении работы устройства.
— Такое возможно?
— Нет, конечно. Аппаратура для передачи громоздка и сложна. Яма, правда, хвастался, что он может все. Однажды он пытался меня убедить, что подобный прибор можно построить. Но контакт между двумя телами должен быть непосредственным и осуществляться при помощи многих проводов и кабелей. И никакое миниатюрное устройство не способно развить нужную мощность.
— Кто построил вам психозонд? — спросил Брахма.
— Господин Яма.
— А Шиве громовую колесницу? А Агни огневой жезл? Грозный лук Рудре? Трезубец? Пресветлое Копье?
— Яма.
— Я бы хотел сообщить вам, что примерно в то же время, когда, должно быть, работала эта крошечная коробочка, сам собою включился главный генератор в Безбрежных Чертогах Смерти. Он проработал неполных пять минут и сам же отключился.
— Была передача?
Брахма пожал плечами.
— Пора наказать Сэма.
Что и было сделано. И поскольку один раз он уже умирал и это не дало желаемого эффекта, на сей раз решено было не ограничиваться смертным приговором.
И он был перенесен. Но не в другое тело.
Возвели радиобашню, Сэма, накачав наркотиками, должным образом подготовили к переносу, облепив проводами и датчиками. Но связаны те были не с другим телом, а с особым преобразователем.
И излучен был его атман через открывшийся купол прямо в огромное магнитное облако, окружавшее всю планету и прозывавшееся Мостом Богов.
И даровано ему было затем уникальное отличие: единственным на Небесах дважды прошел он через погребальные обряды. Ну а для Ямы это были первые похороны, и, глядя, как поднимается ввысь дым от костров, гадал Брахма, где он сейчас на самом деле.
— Будда погрузился в нирвану, — возвестил Брахма. — Молитесь по Храмам! Пойте на улицах! Во славе ушел он! Преобразовал он старую религию, и лучше мы теперь, чем были когда-либо! Пусть всякий, кто не согласен, вспоминает Дезират!
Так оно и было.
Но так и не нашли они Владыку Куберу.
Демоны разгуливали на свободе.
Наращивал силы Ниррити.
То тут, то там находился кто-то, кто помнил бифокальные очки или бурление ватерклозета, нефтехимию или двигатели внутреннего сгорания — и день, когда отвратило солнце лик свой от правосудия Небес.
А Вишну говаривал, что наконец-то явилось на Небеса запустение.

VII

Еще одним именем, которым его называли, было Майтрея, что означает Князь Света. Вернувшись из Золотого Облака, отправился он во Дворец Камы в Хайпуре, чтобы собраться с силами и приготовиться к последнему дню юги. Обмолвился однажды один мудрец, что никому не дано встретить этот день, лишь потом узнаешь, что же произошло. Ибо не отличить его рассвет от любого другого рассвета, и течет он, как все, переиначивая историю мира.
Иногда звали его Майтрея, что значит Князь Света…
Мир — это жертвенный огонь, солнце — его топливо, солнечные лучи — дым, день — пламя, стороны света — угли и искры. На этом огне вершат боги подношение веры. Из подношения этого рождается Царь Луна.
Дождь, о Гаутама, это огонь, год — его топливо, облака — дым, молния — пламя, угли, искры. На этом огне вершат боги подношение Царя Луны. Из подношения этого рождается дождь.
Мир, о Гаутама, это огонь, земля — его топливо, огонь — дым, ночь — пламя, луна — угли, звезды — искры. На этом огне вершат боги подношение дождя. Из подношения этого возникает пища.
Мужчина, о Гаутама, это огонь, его открытый рот — это топливо, дыхание — дым, речь — пламя, глаз — угли, ухо — искры. На этом огне вершат боги подношение пищи. Из подношения этого возникает детородная сила.
Женщина, о Гаутама, это огонь, тело ее — его топливо, волосы — дым, лоно — пламя, наслаждения — угли и искры. На этом огне вершат боги подношение детородной силы. Из подношения этого рождается человек. Он живет столько, сколько суждено ему прожить.
Когда человек умирает, уносят его, чтобы предать огню. Огонь становится его огнем, топливо — его топливом, дым — дымом, пламя — пламенем, угли — углями, искры — искрами. На этом огне вершат боги подношение человека. Из подношения этого выходит человек в сияющем величии.
Брихадараньяка упанишада (VI, 2, 9-14).

В высоком синем дворце, увенчанном стройными шпилями и украшенном филигранью резных дверей, где воздух пропитан терпкой морской солью и пронизан криками населяющих прибрежье тварей, отчего быстрее бьется сердце и сильнее жаждешь жизни и ее удовольствий, Господин Ниррити Черный допрашивал приведенного к нему человека.
— Как тебя зовут, мореход? — спросил он.
— Ольвагга, Господин, — отвечал капитан. — Почему перебил ты всю мою команду, а меня оставил в живых?
— Потому что я желаю допросить тебя, Капитан Ольвагга.
— О чем же?
— О многом. О том, что старый морской волк может вызнать в своих скитаниях. Хорошо ли я контролирую южные морские линии?
— Лучше, чем я думал, иначе меня здесь не было бы.
— Многие боятся рисковать, да?
— Да.
Ниррити подошел к окну и, повернувшись к пленнику спиной, долго смотрел на море. Потом снова заговорил:
— Я слышал, что немалых успехов добилась на севере наука со времен, гм, битвы при Дезирате.
— Я тоже слыхивал об этом. И знаю, что так оно и есть. Сам видел паровую машину, Печатные станки вошли в обиход. Ноги мертвых ящеров дергаются от знакомства с гальванизмом. Повысилось качество стали. Вновь изобрели микроскоп и телескоп.
Ниррити обернулся к нему, и некоторое время они изучали друг друга.
Ниррити был маленьким человечком с огоньком в глазах, мимолетной улыбкой, темными волосами, забранными серебряным обручем, вздернутым носом и глазами под цвет его дворца. Одет он был во все черное, а кожа его, похоже, давно не встречала солнечных лучей.
— А почему Боги из Града не смогли это предотвратить?
— Мне кажется, что они просто ослабели, в чем ты, наверное, и хочешь убедиться, Господин. После холокоста на Ведре они вроде бы боятся искоренять прогресс машинерии силой. А еще говорят, что внутри Града сейчас свои распри — между полубогами и уцелевшими из старших. К этому добавляется проблема новой религии. Люди нынче не боятся Небес, как раньше. Они способны постоять за себя; и теперь, когда они лучше подготовлены, боги уже не спешат вступать с ними в открытые конфликты.
— Значит, Сэм победил. Через годы он разбил их.
— Да, Ренфрю. Думаю, ты прав.
Ниррити бросил быстрый взгляд на двух стражников, стоявших по бокам Ольвагги.
— Ступайте, — приказал он и затем, когда они вышли, добавил: — Ты знаешь меня?
— Угу, капеллаша. Я ведь Ян Ольвегг, капитан «Звезды Индии».
— Ольвегг. Это кажется невозможным.
— И однако, так оно и есть. Это ныне старое тело я получил в тот день, когда Сэм разгромил Властителей Кармы в Маратхе. Я был там.
— Один из Первых и — да! — христианин!
— По случаю, когда у меня истощаются индийские ругательства.
Ниррити положил руку ему на плечо.
— Значит само твое существо изнемогает, должно быть, от боли, внимая насаждаемому ими богохульству!
— Не очень-то я их жалую, да и они меня тоже.
— Еще бы. Но вот Сэм — он же делал то же самое — преумножая число ересей, еще глубже погребая истинное Слово…
— Оружие, Ренфрю, — сказал Ольвегг. — Оружие и ничего более. Я уверен, что он хотел стать богом не больше, чем ты или я.
— Может быть. Но лучше бы он подыскал другое оружие. Хоть он и побеждает, души их все равно потеряны.
Ольвегг пожал плечами.
— Я, в отличие от тебя, не богослов…
— Но ты поможешь мне? Веками я накапливал силы, наращивал свою мощь. У меня есть люди и есть машины. Ты сказал, что враг ослаблен. Моя нежить — отродья не мужчины и женщины — не ведают страха. У меня есть небесные гондолы — множество гондол. Я могу добраться до их Града на полюсе. Я могу разрушить их Храмы по всему миру. Полагаю, пришла пора очистить мир от этой скверны. Вновь должна воцариться истинная вера! Скоро! Уже недолго ждать!
— Как я сказал, я не богослов. Но мне тоже хочется увидеть, как падет Град, — сказал Ольвегг. — Я помогу тебе всем, чем смогу.
— Тогда мы захватим для начала несколько их городов и оскверним их Храмы, чтобы посмотреть, что они предпримут в ответ.
Ольвегг кивнул.
— Ты будешь моим советником. Окажешь мне моральную поддержку, — сказал Ниррити и опустил голову. — Молись со мною, — велел он.

Долго стоял старик перед Дворцом Камы в Хайпуре, разглядывая его мраморные колонны. Наконец одна из девушек сжалилась над ним и вынесла ему хлеба и молока. Он съел хлеб.
— Выпей и молоко, дедушка. Оно полезно для всех и укрепит твою плоть.
— К черту! — сказал в ответ старик. — К черту молоко! И мою треклятую плоть! Впрочем, если уж на то пошло, так и дух.
Девушка отпрянула назад.
— Так-то ты отвечаешь на проявленное милосердие!
— Я ругаю не твое милосердие, детка, а твой вкус в том, что касается напитков. Ты что, не могла нацедить мне на кухне глоток-другой самого дрянного винца?.. Того, которое не придет в голову заказывать даже забулдыгам, а повар не осмелится брызнуть на самый дешевый кебаб. Я жажду выжатого из гроздьев, а не из коровы!
— Может быть, тебе подать меню? Уходи отсюда, покуда я не позвала слуг!
Он посмотрел ей в глаза.
— Не обижайся, леди, прошу тебя. Попрошайничество, видишь ли, дается мне с трудом.
Она взглянула в его черные как смоль глаза, затерявшиеся в лабиринте испещривших задубевшую от загара кожу морщинок. В бороде у него проглядывали черные пряди, неуловимая улыбка играла в уголках рта.
— Хорошо… ступай за мной, мы пройдем через черный ход на кухню, может, там найдется что-нибудь для тебя. Хотя, по правде говоря, я не знаю, почему это делаю.
Пальцы его дернулись, когда она от него отвернулась, а на губах заиграла улыбка, он направился за ней следом, присматриваясь к ее походке.
— Потому что я так захотел, — сказал он.

Не по себе было вожаку ракшасов Тараке. Расположившись на проплывавших в полуденной лазури облаках, размышлял он о путях силы. Случилось ему когда-то быть могущественнейшим. Во дни, предшествовавшие обузданию, некому было встать поперек его пути. И тут явился Бич, Сиддхартха. И когда узнал о нем Тарака — о Калкине, наделенном немалой силой, — понял он, что рано или поздно суждено будет им сойтись, чтобы смог он испытать силу того Атрибута, которым, как говорили, обзавелся Калкин. И когда наконец пересеклись их пути — в тот великий, давно ушедший день, когда вспыхивали факелами от их неистовства вершины гор, — победил тогда Бич. И когда встретились они вторично, уже через века, так или иначе, но опять сломил он ракшаса, и было это поражение еще тяжелее первого. Но только ему и удалось такое, а сейчас ушел он из мира. Более же никому было не под силу превозмочь Владыку, Адова Колодезя. Но тут оспорить его силу явились боги. Когда-то смеялся он над их ничтожеством, над их неуклюжими попытками подчинить себе свои принесенные мутациями способности, используя наркотики, гипноз, медитацию, нейрохирургию, — выковать из них Атрибуты, — но выросли за века их силы. Четверо, всего четверо из них явились в Адов Колодезь — и все его легионы не в силах оказались их отразить. Силен был тот, кого звали Шивой, но Бич позднее убил его. Так и должно было быть, ибо признавал Тарака Бича себе равным. Женщину в расчет он не принимал, ведь была она всего-навсего женщиной, и понадобилась ей помощь Ямы. Но вот Бог Агни, душа которого сверкала ярким, нестерпимым пламенем, — его Тарака почти боялся. Опять вспомнил владыка ракшасов тот день, когда в Паламайдзу явился в одиночку во дворец к нему Агни и бросил вызов. Не под силу оказалось ракшасу тогда остановить пришельца, как он ни пытался, и сам дворец его пал жертвой пламени. Повторилось то же и в Адовом Колодезе, опять ничего не могло остановить пламенного бога. И дал тогда Тарака себе обещание, что придет день, и испытает он его силу, как было то уже с Сиддхартхой, чтобы либо победить, либо подчиниться. Но так ему это и не удалось. Бог Огня сам пал перед Красным — четвертым в Адовом Колодезе, — который повернул неведомым образом пламя его на свой же источник в день великого побоища у Дезирата на реке Ведре. И означало это, что он, Красный, и есть величайший. Разве сам Бич не предостерегал его от Ямы-Дхармы, бога Смерти? Да, из всех живущих ныне на белом свете выпивающий жизнь глазами был могущественнейшим. Однажды Тарака чуть не пал жертвой его силы, было это в громовой колеснице. Еще раз попытался он испытать его силу, но вынужден был тут же остановиться, ибо оказались они в тот раз на время союзниками. Потом рассказывали, что умер Яма в Небесном Граде. Позднее же говорили, что разгуливает он все еще по свету. Что не может он, будучи Владыкой Смерти, умереть без собственной на то воли. И поверил в это Тарака, принял все последствия, отсюда проистекающие. И значило это, что вернется он, Тарака, на далекий южный остров с синим дворцом, где дожидается его ответа Повелитель Зла, Ниррити Черный. И примет он его предложение. И, отправившись из Махаратхи от моря на север, присоединят ракшасы свою мощь к силам темного Властелина, разрушат вместе с ним один за другим Храмы шести крупнейших городов юго-запада, зальют улицы их кровью горожан, смешанной с кровью лишенных проблеска души легионеров Черного, — пока не выступят на защиту их боги и не встретят свою судьбу. Если же боги не выступят, явится это признанием полной их немощи. Тогда пойдут ракшасы на приступ Небесного Града, и разрушит Ниррити его и сравняет с землей; падет Шпиль Высотою В Милю, расколется свод Небес, увидят огромные белые кошки Канибуррхи вокруг развалины, и покроет наконец павильоны богов и полубогов толстая пелена полярного снега. И все это, на самом-то деле, с одной всего целью — если оставить в стороне, что развеет это отчасти скуку и приблизит наступление последних дней богов и людей в мире ракшасов. Где бы ни разгорелось большое сражение и вершились великие деяния огнем и мечом, — всюду, знал Тарака, явится он, Красный, ибо там его царство и тянет его туда его Образ. И знал Тарака, что будет искать, ждать, делать что угодно, как бы долго это ни продлилось, пока не наступит наконец тот день, когда взглянет он опять в черное пламя, бушующее в глубине глаз Смерти…

Брахма бросил взгляд на карту, а затем вновь обернулся к хрустальному экрану, вокруг которого, зажав в зубах собственный хвост, обвился бронзовый нага.
— Пожар, жрец?
— Пожар, Брахма… в огне все склады!
— Прикажи людям потушить огонь.
— Они уже борются с ним.
— Тогда зачем же ты меня беспокоишь?
— Здесь царит страх, Великий.
— Страх? Перед чем?
— Перед Черным, чье имя я не могу произнести в твоем присутствии, — силы которого ежечасно растут на юге и перерезали все торговые пути.
— Почему это ты должен бояться произнести имя Ниррити в моем пристутствии? Мне ведомо о Черном. Ты полагаешь, что пожар — это его рук дело?
— Да, Великий, — или скорее какого-то нанятого им негодяя. Ходят упорные слухи, что он намерен отрезать нас от остального мира, подорвать наше благосостояние, уничтожить наши запасы, посеять в душах сомнения, ибо он планирует…
— Захватить вас, конечно.
— Твои слова, Всемогущий.
— Быть может, так оно и есть, жрец. Скажи мне, вы не верите, что боги вступятся за вас, если Повелитель Зла осмелится напасть?
— В этом никогда не было и тени сомнения, Могущественнейший. Мы просто хотим напомнить тебе о подобной возможности и освежить наши постоянные мольбы о прощении и божественном покровительстве.
— Ты услышан, жрец. Не бойтесь.
Брахма выключил связь.
— Он нападет.
— Конечно.
— Насколько он силен, вот что меня интересует. Никто не знает, каковы в действительности его силы. Не так ли, Ганеша?
— Ты спрашиваешь меня, Владыка? Твоего смиренного политического советника?
— Больше я никого здесь не вижу, смиренный богодел. Не знаешь ли ты о ком-нибудь, кто мог бы это знать?
— Нет, Владыка, не знаю. Все избегают нечистого, будто он настоящая смерть. В общем-то, так оно и есть. Ты же знаешь, что ни один из трех посланных мною на юг полубогов так и не вернулся.
— Но они же были сильны, как бы их там ни звали, не так ли? И давно это было?
— Последний — год тому назад. Тогда мы послали нового Агни.
— Да, он, правда, был не очень-то хорош — все еще пользовался гранатами и взрывчаткой… но силен.
— Морально, может быть. Когда богов становится меньше, приходится обходиться полубогами.
— В былые дни я просто взял бы громовую колесницу…
— В былые дни не было громовой колесницы. Яма…
— Замолчи! Теперь-то у нас есть громовая колесница. Я думаю, что высокий гриб дыма изогнется вскоре над дворцом Ниррити.
— Брахма, мне кажется, Ниррити может остановить громовую колесницу.
— С чего ты взял?
— Судя по некоторым полученным из первых рук сообщениям, он, кажется, использует против наших боевых судов, посылаемых бороться с его бандитами, самонаводящиеся ракеты.
— Почему ты не сказал мне об этом раньше?
— Это совсем новые донесения. Мне еще не представлялось возможности тебе о них сообщить.
— Тогда ты считаешь, что нападать нам не стоит?
— Не стоит. Подождем. Пусть первый ход сделает он сам, чтобы мы смогли оценить его силу.
— Тем самым нам придется принести в жертву Махаратху?
— Ну и что? Ты что, никогда не видел падения города?.. Какой ему будет толк от временного владения Махаратхой? А ежели мы не отберем ее обратно — ну так пусть этот самый гриб со своей белой шляпкой вырастет там, в Махаратхе.
— Ты прав. Игра стоит свеч, мы оценим его силы и отчасти истощим их. Ну а пока нам надо подготовиться.
— Да. Каковы будут твои приказания?
— Привести в состояние готовности все силы в Граде. Отозвать Владыку Индру с восточного континента — немедленно!
— Будет сделано.
— И оповестить остальные пять городов на реке — Лананду, Хайпур, Килбар…
— Тотчас же.
— Тогда ступай!
— Уже ушел.

Время как океан, пространство как его воды, в середине же — Сэм — покоясь, решая…
— Бог Смерти, — позвал он, — перечисли наши силы.
Яма потянулся и зевнул, потом поднялся с алого ложа, на котором подремывал, почти невидимый на его фоне. Он пересек комнату и посмотрел Сэму в глаза.
— Оставляя в стороне Облик, вот мой Атрибут.
Сэм встретил его взгляд и выдержал его.
— Это что, ответ на мой вопрос?
— Отчасти, — ответил Яма, — но в основном это испытание твоей собственной силы. Она вроде бы возвращается. Ты выдерживал мой смертельный взгляд дольше, чем это под силу любому смертному.
— Я знаю, что моя мощь возвращается. Я чувствую это. И не она одна, многое возвращается сейчас ко мне. Все эти дни, проведенные здесь, во дворце Ратри, продолжал я размышлять о прошлых своих жизнях. И ты знаешь, бог смерти, сегодня я пришел к выводу, что не были они одной сплошной неудачей. Хотя раз за разом и побеждали меня Небеса, многого стоила им каждая очередная победа.
— Да, вполне может статься, что ты — орудие в руках судьбы. Они сейчас и в самом деле слабее, чем в те времена, когда ты пошел наперекор их воле в Махаратхе. К тому же слабее они и относительно, поскольку люди стали с тех пор сильнее. Боги уничтожили Дезират, но не смогли уничтожить акселеризм. Потом попытались они похоронить буддизм в недрах своего собственного учения, но не смогли. В действительности, я не могу сказать, принесла ли твоя религия акселеризму пользу своими — то есть твоими — россказнями, поддержала ли она акселерацию хоть каким-нибудь образом, но тогда-то усомниться в этом не могло прийти в голову никому из богов. Ну а туману она напустила мастерски: отвлекла внимание богов от того вреда, который они сами себе нанесли, ведь после того, как их угораздило ее «принять» в качестве учения, все направленные против нее усилия возбуждали одновременно и антидеикратические настроения. Не будь ты столь практичен, ты мог бы показаться озаренным.
— Благодарю. Хочешь, я тебя благословлю?
— Нет, может, я тебя?
— Очень может быть, Смерть, но попозже. Но ты не ответил на мой вопрос. Пожалуйста, расскажи мне, какими силами мы располагаем.
— Хорошо. Вскоре прибудет Властитель Кубера…
— Кубера? А где он?
— Целые годы провел он в укрытии, впрыскивая в мир научные познания.
— Так много лет? Дряхлым, должно быть, стало его тело! Как он справляется?
— Ты не забыл Нараду?
— Моего старого врача из Капила?
— Его самого. Когда ты распустил своих копейщиков после сражения в Махаратхе, он удалился с помощью твоих вассалов в захолустье, прихватив с собой все оборудование, которое вы забрали из Палаты Кармы. Я засек его много лет назад. После падения Дезирата я, ускользнув с Небес путем Черного Колеса, вывел Куберу из его бункера под павшим городом. А потом он уже сам вступил в союз с Нарадой, который заправляет нынче в горах подпольной лавкой тел. Они работают на пару. Мы открыли подобные пункты и в нескольких других местах.
— И Кубера будет здесь? Отлично!
— А Сиддхартха все еще Князь Капила. И призыв к войскам княжества будет, вне всякого сомнения, услышан. Мы уже призвали их.
— Горсточка, вероятно. Но все равно приятно об этом узнать, да…
— Еще Господин Кришна.
— Кришна? Что ему делать на нашей стороне? Где он?
— Он был здесь. Я наткнулся на него в первый же день по прибытии. Он как раз заходил с одной из девиц. Весьма патетично.
— Патетично? Почему?
— Он стар. Достойный жалости слабый старик, но все еще пьяница и развратник. И однако Облик все еще служит ему, время от времени наделяя его долей былой харизмы и частью его колоссальной витальности. Его изгнали с Небес после Дезирата — всего лишь за то, что он не пожелал сражаться против Куберы и меня, как сделал, например, Агни. Более полувека скитался он по свету, пьянствуя, занимаясь любовью, играя на своей свирели, — и старея. Мы с Куберой несколько раз пытались отыскать его, но он нигде не задерживался подолгу, и где его только не носило! Чего еще ждать от отставного божества плодородия.
— А какая нам от него польза?
— В тот же день я послал его к Нараде за новым телом. Они прибудут вместе с Куберой. Он тоже всегда быстро восстанавливает свои силы после перерождения.
— Но нам-то какая от него польза?
— Не забывай, что ведь именно он уничтожил черного демона Бану, повстречать которого боялся даже Индра. Когда он трезв, трудно найти на свете бойца опаснее. Яма, Кубера, Кришна и — если ты пожелаешь — Калкин! Мы станем новыми локапалами, мы будем заодно.
— Согласен.
— Так тому и быть. Пусть шлют они против нас команды богов-практикантов! Я спроектировал новое оружие. Досадно, что приходится иметь дело с таким количеством его совершенно разных, чаще всего экзотических типов. Я распыляю свой гений, доводя каждый экземпляр до состояния произведения искусства, вместо того чтобы разработать массовое производство нескольких конкретных средств нападения. Но диктуется это многообразием паранормального. Всегда отыщется кто-нибудь, чей Атрибут окажется противоядием против данного конкретного оружия. Ну да ладно, пусть свернется у них в жилах кровь от моего ружья «Геенна», пусть скрестят они клинки с электромечом, пусть предстанут перед фонтанирующим струйками цианида и диметилсульфаксида щитом — и поймут, что противостоят им локапалы.
— Теперь я вижу, Смерть, почему любой бог — даже Брахма — может исчезнуть, и его заменит другой; любой, но не ты.
— Спасибо. Есть ли у тебя какой-либо план?
— Пока нет. Мне понадобится больше информации о имеющихся у Града силах. Демонстрировали ли Небеса свою мощь за последние годы?
— Нет.
— Если бы нашелся какой-нибудь способ испытать их, не выдавая себя… Может быть, ракшасы…
— Нет, Сэм. Я им не доверяю.
— Я тоже. Но подчас с ними можно иметь дело.
— Как ты — в Адовом Колодезе и Паламайдзу?
— Хороший ответ. Может, ты и прав. Я еще подумаю об этом. А еще меня интересует Ниррити. Как идут дела у Черного?
— В последние годы он добился господства на море. Слухи гласят, что растут его легионы и что занят он постройкой военных машин. Я же когда-то уже говорил тебе о моих опасениях в его отношении. Давай-ка держаться от Ниррити как можно дальше. У него с нами только одно общее — желание низвергнуть Небеса. Он не акселерист и не деикрат, стоит ему прийти к власти, и он насадит повсюду такое темное средневековье, какое и не снилось тому строю, с которым мы боремся. Быть может, лучшей линией поведения для нас было бы спровоцировать конфликт, битву между Ниррити и Богами из Небесного Града, а самим выждать, чтобы потом напасть на победителя.
— Вполне может быть, что ты прав, Яма. Но как это сделать?
— Но это вполне может случиться само собой — и скоро. Махаратха затаилась, сжалась в комок, косясь с опаской на омывающее ее море. Ты же стратег, Сэм, а я — всего-навсего тактик. Мы отозвали тебя как раз для того, чтобы ты сказал нам, что делать. Прошу, обдумай все хорошенько, ведь ты теперь снова стал самим собой.
— Ты все время подчеркиваешь эти последние слова.
— Угу, проповедник. Ты же еще не испытан в бою после своего возвращения из блаженства нирваны… Скажи, а по-буддистски-то ты сможешь сражаться?
— Вероятно, но мне пришлось бы стать личностью, которая представляется мне ныне отвратительной.
— Хорошо… а может, нет. Но не забывай об этом, коли мы окажемся в затруднении. Или, по крайней мере, чтобы быть в безопасности, тренируйся каждую ночь перед зеркалом, читай лекции по эстетике вроде той, что ты прочел в монастыре Ратри.
— Не хотелось бы.
— Знаю, но надо.
— Лучше я попрактикуюсь с клинком. Добудь его мне, и я дам тебе пару уроков.
— Ого! Ну ладно! Если урок будет хорош, ты добудешь себе новообращенного.
— Ну так пошли во двор, и я просветлю тебя.

Когда поднял в своем синем дворце руки Ниррити, с ревом сорвались с палуб его кораблей ракеты и дугой перечеркнули небо над Махаратхой.
Когда закрепил он на груди черный свой доспех, упали ракеты на город, извергая из себя пламя.
Когда натянул сапоги, вошел его флот в гавань.
Когда запахнул он черный плащ и, застегнув его на груди, надвинул на лоб шлем из вороненой стали, завели под палубами свой негромкий перестук его сержанты.
Когда застегнул он свой пояс с ножнами, зашевелились в трюмах зомби.
Когда натянул кожаные со стальными пластинами перчатки, приблизился флот его, подгоняемый поднятым ракшасами ветром, к причалу.
Когда дал он знак юному своему адъютанту, Ольвагге, следовать за собою во двор, бессловесные воины поднялись на палубы кораблей и уставились на пылающую гавань.
Когда зарокотали моторы темной небесной гондолы и дверь ее открылась перед ними, первый из его кораблей бросил якорь.
Когда вошли они в гондолу, первый отряд его войск вступил в Махаратху.
Когда прибыли они в Махаратху, город пал.

В зеленом сплетении веток высоко над землей пели в саду птицы. Рыбы, словно старые монеты, лежали на дне в голубом пруду. Пунцовые, с мясистыми лепестками цветы изливали в воздух благоухание, рядом с ее нефритовой скамьей проглядывал кое-где и желтый львиный зев. Упершись левой рукой о белую кованую спинку скамьи, она смотрела, как, шаркая по каменным плитам дорожки, к ней не спеша приближаются его сапоги.
— Сэр, это частный сад, — заявила она.
Он остановился перед скамьей и взглянул на нее сверху вниз. Мускулистый, загорелый, темноглазый и темнобородый, он смотрел на нее безо всяких эмоций, потом улыбнулся. Из синей ткани и кожи были его одежды.
— Для гостей, — продолжала она, — предназначен сад с другой стороны здания. Пройдешь под арку и…
— У себя в саду я всегда был рад тебя видеть, Ратри, — сказал он.
— Себя?..
— Кубера.
— Боже, Кубера! Ты не…
— Нет, не толстый. Я знаю. Ничего удивительного: новое тело и ни минуты покоя. Мастерить это дьявольское оружие Ямы, перевозить его…
— Когда ты прибыл?
— Сию минуту. Прихватив с собой Кришну и партию взрывчатки, гранат и противопехотных мин…
— Боги! Как давно было все…
— Да. Очень. Но я все равно должен принести тебе свои извинения. Меня это угнетало все эти долгие годы. Я корю себя, Ратри, что тогда, той ночью втянул тебя во все эти междуусобицы. Мне нужен был твой Атрибут, и я впутал в это дело тебя. Терпеть не могу пользоваться кем бы то ни было подобным образом.
— Я бы все равно покинула вскоре Небеса, Кубера. Так что не очень-то переживай и не вини себя. Вот разве что тело хотелось бы посимпатичнее… Ну да это не главное.
— Я дам тебе новое тело, леди.
— Попозже, Кубера. Прошу, садись. Вот сюда, ты голоден? Хочешь пить?
— Да и еще раз да.
— Вот фрукты, сома. Или ты предпочитаешь чай?
— Нет, спасибо, лучше сома.
— Яма говорит, что Сэм оправился от своей святости.
— Это хорошо, он нам все нужнее. Ну как, он еще не разработал для нас план действий?
— Яма мне не говорил. Но возможно, что Сэм не говорил Яме.
На соседнем дереве вдруг заколыхались ветви, и на землю спрыгнул Так, приземлившись прямо на четвереньки. Пробежав по плитам, он замер у скамьи.
— Ваши пересуды разбудили меня, — проворчал он. — Что это за тип, Ратри?
— Господин Кубера, Так.
— Ежели так оно и есть, то до чего же он изменился! — сказал Так.
— То же можно сказать и про тебя, Так от Архивов. Почему ты все еще обезьянничаешь? Яма может вернуть тебя в человеческое тело.
— Обезьяной я полезней, — ответил Так. — Я — замечательная ищейка и шпион, даже лучше собаки, а с другой стороны, я сильнее человека. А кто сможет отличить одну обезьяну от другой? Так что я останусь в этом теле, пока не пройдет нужда во всех этих достоинствах.
— Похвально, похвально. Ну а об активности Ниррити ничего нового не слышно?
— Его суда подбираются все ближе и ближе к большим портам, — сказал Так. — И их, похоже, становится все больше. А в остальном — ничего нового. Судя по всему, боги его побаиваются, коли не рассеивают они его силы.
— Ну да, — заметил Кубера, — он же теперь — величина неизвестная. Я склоняюсь к тому, что он — ошибка Ганеши. Ведь именно Ганеша дозволил ему убраться с Небес, да еще и прихватить с собой все свое оборудование. Я думаю, Ганеше хотелось иметь под рукой какого-нибудь врага богов, если вдруг в нем возникнет экстренная надобность. Он даже и представить себе не мог, что гуманитарий сумеет так распорядиться этим оборудованием и накопить подобные силы.
— Логично, — согласилась Ратри. — Даже я слышала, что именно такими соображениями Ганеша зачастую и руководствуется. Ну и что он будет делать теперь?
— Отдаст Ниррити первый город, на который тот нападет, чтобы присмотреться к его атакующим возможностям и оценить его силы, — если, конечно, ему удастся удержать Брахму от активных действий. А потом — ударит по Ниррити. Махаратха должна пасть, а нам следует держаться поблизости. Интересно будет даже просто понаблюдать.
— Но ты думаешь, что одним наблюдением дело для нас не окончится? — спросил Так.
— Ну да. Сэм отлично понимает, что мы должны быть готовы произвести нужное количество нового оружия — и кое-что из него и употребить. Мы должны будем сразу среагировать на их действия, а они, Так, скорее всего не заставят себя ждать.
— Наконец-то, — ответил тот. — Я всегда хотел сражаться в битве бок о бок с Бичом.
— В ближайшие недели, уверен, что многие желания исполнятся, а многие потерпят крах.
— Еще сомы? Фруктов?
— Спасибо, Ратри.
— А тебе, Так?
— Разве что банан.

Под сенью леса, у вершины высокого холма восседал Брахма, словно химера, водруженная на водосток готического храма, и не отрываясь глядел вниз, на Махаратху.
— Они оскверняют Храм.
— Да, — отвечал Ганеша. — Чувства Черного с годами не меняются.
— С одной стороны, жалко. С другой — страшновато. У них винтовки и пистолеты.
— Да. Они сильны. Вернемся в гондолу.
— Чуть позже.
— Я боюсь, Владыка… они, быть может, слишком сильны — здесь и сейчас.
— Что ты предлагаешь?
— Они не могут подняться на кораблях вверх по реке. Если они захотят атаковать Лананду, им придется передвигаться по суше.
— Конечно. Если только у него не хватит кораблей воздушных.
— А если они захотят напасть на Хайпур, они должны будут углубиться еще дальше.
— Ну! А если они захотят напасть на Килбар, то еще дальше! Не тяни! На что ты намекаешь? К чему ведешь?
— Чем дальше они зайдут, тем больше перед ними встанет проблем, тем уязвимее они будут для партизанских атак на всем протяжении…
— Ты что, предлагаешь, чтобы я ограничился легкими нападками, наскоками на его войска? Чтобы я позволил им промаршировать по стране, занимая город за городом? Они окопаются в ожидании подкреплений, чтобы удержать завоеванное, и только потом двинутся дальше. Только идиот поступил бы иначе. Если мы будем ждать…
— Посмотри-ка вниз!
— Что? Что это?
— Они готовятся к выступлению.
— Невероятно!
— Брахма, ты забываешь, что Ниррити — фанатик, безумец. Ему не нужна Махаратха — точно так же, как Лананда или Хайпур. Он хочет уничтожить наши Храмы и нас самих. Помимо этого, волнуют его в этих городах души, а не тела. Он пройдет по стране, уничтожая всякий попадающийся ему на пути символ нашей религии, пока мы не решим сразиться с ним. Если же мы этого не сделаем, он, вероятно, разошлет миссионеров.
— Но мы должны же что-то сделать!
— Для начала дать ему ослабеть от его же похода. Когда он будет достаточно слаб, ударить! Отдай ему Лананду. И Хайпур, если понадобится. Даже Килбар и Хамсу. Когда он ослабнет, сотри его с лица земли. Мы можем обойтись без этих городов. Сколько там мы разрушили сами? Тебе, наверное, даже не припомнить!
— Тридцать шесть, — промолвил Брахма. — Вернемся на Небеса, и я обдумаю все это. Если я последую твоему совету, а он отступит раньше, чем мы сочтем его достаточно слабым, велики будут наши потери.
— Готов побиться об заклад, что он не отступит.
— Жребий кидать не тебе, Ганеша, а мне. Взгляни, с ним эти проклятые ракшасы! Быстро уходим, пока они нас не засекли.
— Да, быстрее!
И они пустили своих ящеров обратно в лес.

Кришна отложил свою свирель, когда к нему пришел посланник.
— Да? — спросил он.
— Махаратха пала…
Кришна встал.
— А Ниррити готовится выступить на Лананду.
— А что предпринимают боги для ее защиты?
— Ничего. Абсолютно ничего.
— Пойдем со мной. Локапалам надо посовещаться.
На столе оставил Кришна свою свирель.

В эту ночь стоял Сэм на самом верхнем балконе дворца Ратри. Струи дождя, словно ледяные гвозди, протыкали насквозь ветер и рушились сверху на него. А на левой его руке светилось изумрудным сиянием железное кольцо.
Падали, падали и падали с небес молнии — и оставались.
Он поднял руку, и загрохотал гром, загрохотал предсмертным ревом всех драконов, что обитали, быть может, где-то, когда-то…
Ночь отступила, ибо стояли перед Дворцом Камы в ту ночь огненные элементали.
Поднял Сэм обе руки, и как один поднялись они в воздух и закачались высоко в ночном небе.
Он сделал знак, и пронеслись они над Хайпуром с одного конца города на другой.
И закружили по кругу.
Затем разлетелись во все стороны и заплясали среди грозы.
Он опустил руки.
Они вернулись и вновь вытянулись перед ним.
Он не шевелился. Он ждал.
Сотню раз ударило сердце, и из темноты пришел к нему голос:
— Кто ты, дерзнувший командовать рабами ракшасов?
— Позови ко мне Тараку, — сказал в ответ Сэм.
— Я не подчиняюсь приказам смертных.
— Тогда взгляни на пламя истинного моего существа, пока я не приковал тебя к вон тому флагштоку — до скончания его века.
— Бич! Ты жив!
— Позови ко мне Тараку, — повторил он.
— Да, Сиддхартха. Будет исполнено.
Сэм хлопнул в ладоши, и элементали взмыли в небо, и снова темна была ночь над ним.
Приняв человеческое обличье, Владыка Адова Колодезя вошел в комнату, где в одиночестве сидел Сэм.
— В последний раз я видел тебя в день Великой Битвы, — заявил он. — Потом услышал, что они нашли способ тебя уничтожить.
— Как видишь, не нашли.
— Как ты вернулся в мир?
— Господин Яма отозвал меня назад — ты знаешь, Красный.
— Велика действительно его сила.
— Ее, по крайней мере, хватило. Ну а как нынче дела у ракшасов?
— Хорошо. Мы продолжаем твою борьбу.
— В самом деле? А каким образом?
— Мы помогаем твоему былому союзнику — Черному, Владыке Ниррити — в его войне против богов.
— Я так и подозревал. Поэтому-то я и решил с тобой встретиться.
— Ты хочешь соединиться с ним?
— Я все это тщательно продумал и, вопреки протестам и возражениям моих товарищей, я и в самом деле хочу с ним объединиться — при условии, что он заключит с нами соглашение. Я хочу, чтобы ты отнес ему мое послание.
— Что за послание, Сиддхартха?
— Гласящее, что локапалы — сиречь Яма, Кришна, Кубера и я — выступят вместе с ним на борьбу с богами, выступят во всеоружии, со всеми своими силами, машинами и помощниками, если откажется он от преследования исповедующих буддизм и индуизм — в этой форме, в какой сложились они в мире, — с целью обращения их в свою секту; и кроме того, если не будет он подавлять в отличие от богов акселеризм, коли будет победа на нашей стороне. Погляди на пламя его существа, когда даст он свой ответ, и сообщи мне, правду ли он сказал.
— Ты думаешь, он согласится на это, Сэм?
— Да. Он знает, что как только боги сойдут со сцены и перестанут насаждать индуизм, за ним последуют новообращенные, он мог убедиться в этом на моем буддистском примере — и это при ожесточенном противодействии богов. Ну а свой путь, свое учение считает он единственно верным, судьбоносным, и верит, что оно победит любое другое. Вот почему я думаю, что он согласится на честное соперничество. Передай ему мое послание и принеси мне его ответ. Хорошо?
Тарака заколебался. Лицо и левая рука его частично испарились.
— Сэм…
— Что?
— Какой же путь — истинный?
— Гм? Вот что ты у меня спрашиваешь? Откуда мне знать?
— Смертные зовут тебя Буддой.
— Только потому, что они обременены языком и неведением.
— Нет. Я смотрел на твое пламя и зову тебя Князем Света. Ты обуздываешь их, как обуздывал нас, ты выпускаешь их на волю, как выпустил нас. Тебе дана была власть дать им веру. Ты — тот, кем себя провозглашал.
— Я лгал. Сам я никогда в это не верил — да и сейчас не верю. Я мог бы точно так же выбрать другой путь. Например религию Ниррити, только распятие болезненно. Я мог выбрать то, что называется исламом, но я знал, как ловко смешивается он с индуизмом. Мой выбор основывался на выкладках, а не на вдохновении, и я — ничто.
— Ты — Князь Света.
— Отправляйся же с моим посланием. На темы религии мы сможем поспорить позднее.
— Локапалы, ты — говоришь, это Яма, Кришна, Кубера и ты сам?
— Да.
— Значит, он и в самом деле жив. Скажи мне, Сэм, до того, как я уйду… можешь ли ты победить в бою Господина Яму?
— Не знаю. Хотя — вряд ли. Не думаю, чтобы кто-нибудь мог.
— Ну а он может победить тебя?
— Вероятно — в честном поединке. Когда бы мы ни встречались в прошлом как враги, мне либо везло, либо удавалось его провести. В последнее время я фехтовал с ним, и тут ему нет равных. Уж слишком он ушл во всем, что касается разрушения и уничтожения.
— Ясно, — сказал Тарака, и его правая рука, прихватив с собой добрую половину грудной клетки, уплыла прочь. — Ну хорошо, спокойной тебе, Сиддхартха, ночи. Я ухожу с твоим посланием.
— Благодарю и — спокойной ночи и тебе.
Клуб дыма, струйка — и Тарака растворился в грозе.

Высоко над миром смерч — это Тарака.
Пусть гроза бушует вокруг него, нет ему дела до ее слепой ярости.
Грохотал гром, разверзлись хляби небесные, утонул во мраке Мост Богов.
Но все это его не беспокоило.
Ибо он — Тарака, вожак ракшасов, Владыка Адова Колодезя…
И он был могущественнейшим существом на свете, если не считать Бича.
А теперь Бич объявил ему, что и он не самый могущественный… и что опять они будут биться заодно.
Как высокомерно держался он со своею Силой и в своем Красном! В тот день… более полувека назад. У Ведры.
Уничтожить Яму-Дхарму, победить Смерть… это бы доказало превосходство Тараки над всеми…
А доказать это важнее, чем победить богов, которые все равно когда-нибудь уйдут из мира, ибо они не ракшасы.
Стало быть, послание Бича Ниррити — на которое, как сказал Сэм, Черный согласится, — поведано будет только грозе, а Тарака, глядя на ее огонь, увидит, что она не лжет. Ибо гроза никогда не лжет… и всегда говорит Нет!

Черный сержант провел его в лагерь. Он был великолепен в своих доспехах с блестящими украшениями, и он не был пленником: просто подошел к дозорному и сказал, что у него послание к Ниррити, поэтому и решил сержант сразу его не убивать. Он отобрал у него оружие и повел в ставку, расположившуюся в лесу неподалеку от Лананды; там он оставил его на попечение караульных, а сам пошел доложить своему Господину.
Ниррити и Ольвегг сидели внутри черного шатра. Рядом с ними была расстелена карта Лананды.
Когда по его приказу внутрь ввели пленника, Ниррити посмотрел на него и отпустил сержанта.
— Кто ты такой? — спросил он.
— Ганеша из Града. Тот самый, кто помог тебе бежать с Небес.
Ниррити вроде бы обдумал это.
— Припоминаю старинного дружка, — сказал он. — Почему ты пришел ко мне?
— Потому что настал подходящий момент. Ты, наконец, предпринял крестовый поход.
— Да.
— Я хотел бы обсудить его с тобой частным образом.
— Тогда говори.
— А этот приятель?
— Говорить при Яне Ольвегге — все равно, что говорить при мне. Говори все, что у тебя на уме.
— Ольвегг?
— Да.
— Ну ладно. Я пришел сказать тебе, что слабы Боги Града. Слишком слабы, я чувствую, чтобы победить тебя.
— Сдается мне, что ты прав.
— Но не настолько слабы, чтобы не причинить тебе огромный урон, когда сделают они свой ход. А если приложат они все свои силы в подходящий момент, так и вовсе может наступить равновесие.
— Я иду в бой, не забывая об этом.
— Лучше, чтобы твоя победа не стала слишком уж дорогостоящей. Ты знаешь, я же симпатизирую христианам.
— Так что же у тебя на уме?
— Я вызвался развернуть здесь некую партизанскую войну против тебя, только чтобы сообщить, что Лананда — твоя. Они не будут ее защищать. Если и дальше ты будешь продолжать наступление в том же духе — то есть не закрепляясь в завоеванных пунктах, — и двинешься на Хайпур, Брахма сдаст без боя и его. Ну а когда доберешься ты до Килбара, а силы твои несколько поредеют и ослабнут от битв за три первых города и от рейдов моих людей на протяжении всего пути, вот тут-то Брахма и обрушит на тебя всю мощь Небес, и нет никаких гарантий, что не потерпишь ты поражение под стенами Килбара. Наготове все силы Небесного Града. Они ждут тебя у врат четвертого на этой реке города.
— Ясно. Полезно знать об этом. Стало быть, они боятся того, что я несу им.
— Конечно. Донесешь ли ты это до Килбара?
— Да. И моею будет победа под его стенами. До того, как напасть на город, я пошлю за самым мощным своим оружием. Я придерживал его для осады самого Небесного Града, но теперь я обрушу мощь его на своих врагов, когда явятся они на защиту обреченного Килбара.
— Но и они воспользуются могучим оружием.
— Значит, когда встретимся мы с ними, исход битвы будет не у них и не у нас в руках. Все воистину в руце божией.
— Но можно и перевесить одну чашу весов, Ренфрю.
— Да? Что еще ты задумал?
— Многие полубоги не удовлетворены ныне ситуацией, сложившейся в Граде. Они хотели продолжить кампанию против акселеризма и последователей Татхагаты. Их разочаровало, что после Дезирата эта программа не получила должного развития. А с восточного континента отозван Великий Индра, который вел там войну с ведьмами. Индра вполне в состоянии посочувствовать полубогам — а его приспешники разгорячены предыдущими баталиями.
Ганеша оправил свой плащ.
— Продолжай, — сказал ему Ниррити.
— Когда они явятся к Килбару, — проговорил Ганеша, — вполне может статься, что не станут они сражаться в его защиту.
— Ясно. А что выигрываешь на всем этом ты, Ганеша?
— Удовлетворение.
— И ничего более?
— Я надеюсь, ты когда-нибудь вспомнишь, что я нанес этот визит.
— Быть посему. Я не забуду, и ты получишь вознаграждение от меня после… Стражник!
Откинув полог шатра, внутрь вступил приведший сюда Ганешу сержант.
— Отведи этого человека туда, куда он захочет, и смотри не причини ему никакого вреда, — приказал Ниррити.
— И ты ему доверишься? — спросил Ольвегг, когда они удалились.
— Да, — ответил Ниррити, — но свои сребреники он получит после.

Локапалы собрались на совет в комнате Сэма во Дворце Камы, украшающем собою славный Хайпур. Присутствовали также Так и Ратри.
— Тарака говорит, что Ниррити не принял наших условий, — начал Сэм.
— Ну и хорошо, — сказал Яма. — Я почти боялся, что он согласится.
— А утром они атакуют Лананду. Тарака убежден, что они возьмут город. Это будет посложнее, чем с Махаратхой, но он абсолютно уверен, что город падет. Я тоже.
— И я.
— И я.
— Тогда он отправится к следующему городу, к Хайпуру. Далее — Килбар, Хамса, Гаятри. И он знает, что где-то на этом маршруте на него нападут боги.
— Конечно.
— Итак, мы в самой серединке, и у нас есть некоторый выбор. Мы не смогли договориться с Ниррити. Не думаете ли вы, что нам удастся сделать это с Небесами?
— Нет! — воскликнул, ударив кулаком по столу, Яма. — На чьей стороне ты сам, Сэм?
— Акселеризма, — был ответ. — И если я смогу преуспеть путем переговоров, без никому не нужного кровопролития, то буду этому только рад.
— Уж лучше якшаться с Ниррити, чем с Небесами!
— Тогда давайте за это проголосуем — точно так же, как голосовали за переговоры с Ниррити.
— И тебе нужно согласие лишь одного из нас, чтобы склонить чашу весов в свою сторону.
— На таких условиях согласился я войти в локапалы. Вы просили меня вас возглавить, и я в ответ потребовал полномочий трактовать ничью в свою пользу. Ну да лучше дайте мне изложить свои соображения, прежде чем переходить к голосованию.
— Ну хорошо — говори!
— Как я понимаю, в последние годы Небеса выработали более терпимую линию поведения в отношении акселеризма. Никаких официальных перемен в доктрине не было, но и никаких новых шагов против акселеризма не предпринималось — скорее всего из-за той взбучки, которую они получили под Дезиратом. Я прав?
— По сути — да, — кивнул Кубера.
— Кажется, что пришли они к выводу, что слишком расточительно будет реагировать подобным образом всякий раз, когда поднимает свою уродливую голову Наука. В той битве против них, против Небес, сражались люди, человеческие существа. А люди, в отличие от нас, имеют семьи, имеют связи, которые их ослабляют, — и они связаны по рукам и ногам необходимостью иметь чистые кармические анкеты — если хотят возродиться. И тем не менее, они сражались. И это, похоже, несколько смягчило позицию Небес в последующие годы. Поскольку такая ситуация объективно сложилась, они могут, ничего не теряя, это признать. На самом деле, они могут даже обратить ее себе на пользу, представив это как милостивый жест божественного милосердия. Я думаю, что они согласятся пойти на уступки, на которые Ниррити не пошел бы.
— Я хочу увидеть, как Небеса падут, — сказал Яма.
— Конечно. И я тоже. Но поразмысли хорошенько. Со всем тем, что ты дал людям за последние полвека, — долго ли смогут Небеса удерживать весь этот мир в вассальной зависимости? Небеса пали в тот день у Дезирата. Еще одно, может быть, два поколения — и их власть над смертными улетучится. В битве с Ниррити, даже и победив, понесут они новые потери. Дайте им еще несколько лет декадентской славы. С каждым годом они все бессильнее и бессильнее. Их расцвет уже позади. Идет увядание.
Яма зажег сигарету.
— Ты хочешь, чтобы кто-нибудь убил для тебя Брахму? — спросил Сэм.
Яма помолчал, затянулся сигаретой, выпустил дым.
— Может быть, — сказал он. — Может быть и так. Не знаю. И не хочу об этом думать. Хотя, вероятно, так оно и есть.
— Не хочешь ли ты моих гарантий, что Брахма умрет?
— Нет! Только попробуй, и я убью тебя!
— Вот видишь, на самом деле ты даже и не знаешь, чего Брахме желаешь — жизни или смерти. Быть может, все дело в том, что ты и любишь, и ненавидишь одновременно. Ты был стар, прежде чем стал молодым, Яма, а она была единственной, кого ты когда-либо любил. Я ведь прав?
— Да.
— Тогда нет у меня для тебя совета, нет панацеи от твоих напастей, сам должен ты разграничить свои чувства и одолевающие нас заботы.
— Хорошо, Сиддхартха. Я за то, чтобы остановить Ниррити здесь, в Хайпуре, если Небеса поддержат нас.
— Есть ли у кого-нибудь возражения?
Молчание.
— Тогда нам надо в Храм, реквизировать его средства связи.
Яма потушил сигарету.
— Но разговаривать с Брахмой я не буду, — сказал он.
— Переговоры я беру на себя, — откликнулся Сэм.

Или, пятая нота гаммы, сорвавшись со струны арфы, зазвенела в Саду Пурпурного Лотоса.
Когда Брахма включил связь в своем павильоне, на экране возник какой-то человек в зелено-голубом тюрбане Симлы.
— А где жрец? — спросил Брахма.
— Связан снаружи. Можно, если ты желаешь выслушать пару-другую молитв, притащить его сюда…
— Кто ты такой, что носишь тюрбан Первых и вступаешь в Храм при оружии?
— У меня такое странное ощущение, будто все это со мной уже однажды было, — промолвил в ответ человек.
— Отвечай на мои вопросы!
— Хочешь ли ты, чтобы Ниррити был остановлен, Леди? Или же ты намерена отдать ему все эти города, от Махаратхи до самых верховий?
— Ты испытываешь терпение Небес, смертный! Ты не уйдешь из Храма живым.
— Твои смертельные угрозы ничего не значат для главного из локапал, Кали.
— Локапал больше нет, и, стало быть, нет среди них и главного.
— Ты видишь его перед собой, Дурга.
— Яма? Это ты?
— Нет, хотя он здесь, со мной, — так же, как Кришна и Кубера.
— Агни мертв. Новые Агни умирают один за другим, с тех пор как…
— С Дезирата. Я знаю, Чанди. Я не выходил на поле в стартовом составе. Рилд не убил меня. Призрачная кошка, которая так и останется безымянной, поработала на славу, но и этого оказалось мало. А теперь я вновь пересек Мост Богов. И локапалы выбрали меня старшим. Мы намерены оборонять Хайпур и разбить Ниррити, если Небеса нам помогут.
— Сэм… ты… не может быть!
— Тогда зови меня иначе: Калкин ли, Сиддхартха, Татхагата или Махасаматман, Бич, Будда или Майтрея. Все равно это я, Сэм. Я пришел поклониться тебе и заключить сделку.
— Какую же это?
— Люди смогли ужиться с Небесами, но Ниррити — другое дело. Яма и Кубера буквально напичкали город своим оружием. Мы можем укрепить его и противостоять даже массированным атакам. Если Небеса объединят свои силы с нашими, Ниррити найдет здесь, у Хайпура, свой конец. И мы пойдем на это, если Небеса санкционируют акселеризм и религиозную веротерпимость и положат конец господству Хозяев Кармы.
— Не много ли, Сэм…
— Первые два пункта касаются того, что уже и так существует; это просто даст им право спокойно существовать и в дальнейшем. Третье же все равно произойдет, нравится тебе это или нет, так что я даю тебе шанс выступить в роли благодетеля.
— Я подумаю…
— Минуту-другую. Я подожду. Ну а если ты скажешь нет, мы уйдем из города и позволим Ренфрю его захватить, осквернить Храм. После того, как он возьмет еще несколько городов, тебе все равно придется с ним столкнуться. Нас, однако, уже не будет рядом. Мы подождем, чем все это кончится. Если после всей этой передряги ты еще останешься у власти, не тебе уже будет решать о тех принципах, о которых я упомянул. Ну а нет — так мы сможем тогда осилить Черного и остановить его зомби. В любом случае мы добьемся своих целей. Но путь, который я тебе предлагаю, для тебя явно приемлемей.
— Хорошо! Я немедленно разворачиваю свои силы. Бок о бок пойдем мы в последнюю битву, Калкин. Ниррити умрет у Хайпура! Пусть кто-нибудь останется здесь на связи, чтобы мы не теряли контакта.
— Я размещу здесь свою ставку.
— А теперь развяжи жреца и приведи его сюда. Он сподобится получить несколько божественных повелений и, чуть погодя, лицезреть теофанию.
— Да, Брахма.
— Погоди, Сэм! После битвы, если мы останемся живы, я хотела бы поговорить с тобой — о взаимном поклонении.
— Ты хочешь стать буддистом?
— Нет, снова женщиной…
— Каждому событию нужно подобающее место и время, а сейчас у нас нет ни того, ни другого.
— Когда придет время и найдется место, тогда там я и буду.
— Сейчас пришлю твоего жреца. Не отключайся.

Теперь, после падения Лананды, Ниррити совершал службу среди ее руин, моля о победе над остальными городами. Его сержанты перешли на медленный, монотонный ритм, и зомби как один пали на колени. Ниррити молился, пока капельки пота не покрыли его лицо, словно маска из стекла и света, и не начал стекать пот под его доспехи-протезы, дарующие ему силу многих. Тогда поднял он лицо свое к небу, взглянул на Мост Богов и произнес:
— Аминь.
После чего резко повернулся и зашагал к Хайпуру, и вся его армия двинулась за ним по пятам.
Когда подошел Ниррити к Хайпуру, его там ожидали боги.
Ополченцы из Килбара ждали его рядом с войсками Хайпура.
Дожидались его и полубоги, герои, знать.
И ждали брамины высокого ранга, ждали многие последователи Махасаматмана. Последние прибыли сюда во имя Божественной Эстетики.
Посмотрел Ниррити через заминированные поля, раскинувшиеся вокруг города, и увидел четырех всадников, ожидавших у ворот, четырех локапал, за спинами которых развевались штандарты Небес.
Он опустил забрало и повернулся к Ольвеггу.
— Ты был прав. Интересно, там ли Ганеша?
— Скоро узнаем.
И Ниррити продолжил свой путь.

В этот день осталось поле битвы за Князем Света. Так и не вступили полчища Ниррити в Хайпур. Ганеша пал от клинка Ольвегга, когда пытался нанести предательский удар в спину Брахме, который сошелся в поединке с Ниррити на склоне холма. Пал тогда и Ольвегг, зажимая руками рану в животе, и начал медленно отползать к валуну.
Брахма и Черный замерли лицом к лицу, и голова Ганеши прокатилась между ними и заскакала вниз по склону.
— Это он рассказал мне о Килбаре, — сказал Ниррити.
— Он хотел, чтобы там все и решилось, — сказал Брахма, — и склонял меня к этому. Теперь ясно, почему.
И они сошлись в схватке, и бились доспехи Ниррити за него с силою многих.
Яма пришпорил своего коня, торопясь к холму, как вдруг на него налетел вихрь пыли и песка. Он заслонил глаза полою своего плаща, и вокруг него зазвенел смех.
— Где же твой смертельный взгляд, а, Яма-Дхарма?
— Ракшас! — прорычал тот.
— Да. Это я, Тарака!
И вдруг на Яму обратился поток воды, под напором которой споткнулся и упал на спину его конь.
В тот же миг был уже Яма на ногах и сжимал в руке свой клинок, а пылающий смерч уплотнился перед ним в человекообразную фигуру.
— Я отмыл тебя от этой непереносимой гадости, бог смерти. Теперь ничто не спасет тебя от моей руки!
Яма, подняв клинок, ринулся вперед.
Он рубанул своего серого противника, и клинок наискось прошел через все его туловище от плеча к бедру, но ни крови, ни каких-либо признаков раны не появилось на теле ракшаса.
— Ты не можешь ранить меня, как ранил бы человека, о Смерть! Но погляди, что могу сделать с тобой я!
И Тарака вспрыгнул на него, накрепко прижав ему руки к туловищу, пригнул к земле. Взвился фонтан искр.
Вдалеке уперся Брахма коленом в хребет Ниррити и потянул изо всех сил назад его голову, пытаясь превозмочь силу черных доспехов. Тогда-то и спрыгнул Бог Индра со спины своего ящера и поднял на Брахму свой меч, Громоваджру. И услышал, как хрустнула шея Ниррити.
— Тебя спасает только твой плащ! — вскричал Тарака, продолжая бороться с Ямой, и в этот миг взглянул он в глаза Смерти…
Стремительно слабел Тарака, но не стал ждать Яма и сразу, как только смог, отбросил его в сторону.
Он вскочил и бросился к Брахме, даже не успев подобрать свой меч. Там, на холме, раз за разом отбивал Брахма удары Громоваджры, и кровь ключом била из обрубка его левой руки, ручейками стекала из ран на голове и груди. Ниррити стальной хваткой впился ему в лодыжку.
Громко закричал Яма, выхватывая на бегу свой кинжал.
Индра отступил назад, туда, где его не мог достать клинок Брахмы, и оглянулся на него.
— Кинжал против Громоваджры, да, Красный? — спросил он.
— Да, — выдохнул Яма и нанес удар правой рукой, перебросив кинжал в левую для настоящего удара.
Лезвие вошло Индре в предплечье.
Индра выронил Громоваджру и ударил Яму в челюсть. Яма упал, но падая, успел дернуть соперника за ногу и повалить его рядом с собой на землю.
И тут полностью овладел им его Облик, и под взглядом его побелел и как-то пожух Громовержец, как трава осенью. Когда обрушился на спину Смерти Тарака, Индра был уже мертв. Попытался было Яма освободиться от хватки ракшаса, но словно ледяная гора пригвоздила его плечи к земле.
Лежащий рядом с Ниррити Брахма оторвал клок от своей пропитанной демоническим репеллентом одежды и бросил его правой рукой, стараясь, чтобы упал он поближе к Яме.
Отшатнулся Тарака, и, оглянувшись, уставился на него Яма. В этот миг подскочил в воздух лежавший на земле меч Индры и устремился прямо Яме в грудь.
Обеими руками схватил бог смерти лезвие Громоваджры, когда оставались тому до его сердца лишь считанные дюймы. Но продолжало смертоносное оружие надвигаться, и потекла на землю кровь из разрезаемых им ладоней Ямы.
Обратил Брахма на Владыку Адова Колодезя свой смертный взгляд, взгляд, который черпал теперь жизнь и из него самого.
Острие коснулось Ямы.
Он, поворачиваясь боком, ринулся в сторону, и вспороло оно ему кожу от ключицы до плеча.
Копьями стали тогда глаза его, и потерял ракшас человеческий облик, обратившись в дым. Голова Брахмы упала ему на грудь.
И сумел возопить еще Тарака, завидев, что скачет к нему на белом коне Сиддхартха, а воздух вокруг него потрескивает и пахнет озоном:
— Нет, Бич! Умерь свою силу! Моя смерть принадлежит Яме…
— Глупый демон! — откликнулся Сэм. — Не надо было…
Но Тараки уже не было.
Яма, упав рядом с Брахмой на колени, затягивал жгут вокруг, того, что осталось у павшего бога от левой руки.
— Кали! — звал он. — Не умирай! Ответь мне, Кали!
Брахма судорожно втянул воздух, глаза его на миг приоткрылись, но тут же закрылись вновь.
— Слишком поздно, — пробормотал Ниррити. Он повернул голову и посмотрел на Яму.
— Или, скорее, как раз вовремя. Ведь ты же Азраил, не так ли? Ангел Смерти…
Яма ударил его ладонью по лицу, и полоса крови из его руки осталась на лице у Черного.
— «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное, — сказал Ниррити. — Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».
Яма еще раз ударил его.
— «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят…»
— «И блаженны миротворцы, — перебил Яма, — ибо они будут наречены сынами Божьими». Где ты найдешь здесь место для себя, Черный? Чей сын ты, что сотворил все это?
Ниррити улыбнулся и сказал:
— «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное».
— Ты безумец, — сказал Яма, — и поэтому я не буду лишать тебя жизни. Подыхай сам, когда придет твое время. Его уже недолго ждать.
И, подняв с земли Брахму, он направился с ним на руках в сторону города.
— «Блаженны вы, когда будут поносить вас, — продолжал Ниррити, — и гнать и всячески неправедно злословить за Меня…»
— Воды? — спросил Сэм, доставая флягу и приподнимая голову Ниррити.
Ниррити взглянул на него, облизнул губы и слабо кивнул. Сэм влил ему в рот немного воды.
— Кто ты? — спросил умирающий.
— Сэм.
— Ты? Ты вновь восстал?
— Это не в счет, — промолвил Сэм. — Я тут, в общем-то, ни при чем.
Слезы наполнили глаза Черного.
— Значит, победа будет за тобой, — выдавил он из себя. — Не могу понять, как Он допустил такое…
— Это лишь один из миров, Ренфрю. Кто знает, что происходит на других? И к тому же это отнюдь не та борьба, в которой я хотел бы победить, ты же знаешь. Мне жаль тебя и жаль, как все сложилось. Я согласен со всем, что ты сказал Яме, согласны с этим и все последователи того, кого они называли Буддой. Я уже и не припомню, был ли им я сам, или же это был кто-то иной. Но теперь я ухожу от него. Я опять стану человеком, и пусть люди сохраняют того Будду, который есть у них в сердце. Каким бы ни был источник, послание было чистым, верь мне. Только поэтому оно обрело корни и разрослось.
Ренфрю сделал еще один глоток.
— «Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые», — сказал он. — Воля превыше моей положила, чтобы умер я на руках у Будды, положила миру сему такой путь… Даруй мне свое благословение, Гаутама, ибо я умираю…
Сэм опустил голову.
— Ветер мчит на юг и вновь возвращается на север. Весь мир — круговращение, и следует ветер его круговороту. Все реки текут в море, и однако, море не переполняется. К истоку рек возвращаются вновь их воды. То, что было, это то, что будет; то, что свершено, будет свершено. Нет воспоминаний о бывшем, и не будет воспоминаний о том, что будет с теми, кто придет позже…
И он накрыл Черного своим белым плащом, ибо тот был мертв…
Яна Ольвегга принесли в город на носилках. Сэм сразу же послал за Куберой и Нарадой, чтобы они встречали его в Палате Кармы, ибо ясно было, что в нынешнем своем теле Ольвеггу долго не протянуть.
Когда они вошли в Палату, Кубера споткнулся о мертвое тело, лежавшее чуть ли не на пороге.
— Кто это? — спросил он.
— Один из Хозяев.
Тела еще троих служителей желтого колеса лежали в коридоре, ведущем к центральным передатчикам. Все трое были вооружены.
Еще одного обнаружили уже у самых машин. Выпад неведомого клинка пришелся точно в центр желтого круга у него на груди, отчего он стал похож на использованную мишень. Из открытого рта так и не успел вырваться предсмертный вопль.
— Уж не горожан ли рук это дело? — спросил Нарада. — С каждым годом к Хозяевам относились все хуже и хуже. Должно быть в горячке битвы…
— Нет, — возразил Кубера, приподняв покрытую пятнами крови простыню, прикрывавшую лежавшее на операционном столе тело. Поглядев на него, он вновь расправил полотнище.
— Нет, это не горожане.
— Кто же тогда?
Он вновь посмотрел на стол.
— Это Брахма, — объяснил он.
— О!
— Кто-то, вероятно, заявил Яме, что не даст ему использовать машины для переноса.
— Ну а где тогда Яма?
— Понятия не имею. Но мы должны поспешать, если собираемся обслужить Ольвегга.
— Да. Вперед!

Высокий юноша явился во Дворец Камы и спросил Господина Куберу. На плече у него ослепительно сверкало копье, когда он нетерпеливыми шагами мерил в ожидании комнату.
Кубера вошел, смерил взглядом копье, юношу и сказал всего одно короткое слово.
— Да, это Так, — ответил копейщик. — Новое копье, новый Так. Больше нет надобности в обезьяне, и я вновь стал человеком. Я скоро уйду… и я пришел попрощаться — с тобой и Ратри…
— Куда ты направляешься, Так?
— Я хочу повидать остальной мир, Кубера, пока тебе не удалось замеханизировать всю его магию.
— Этот день всегда маячит где-то за горизонтом, Так. Оставайся здесь подольше…
— Нет, Кубера. Благодарю тебя, но капитан Ольвегг подгоняет со сборами. Мы отправляемся вместе.
— А куда вы собираетесь направиться?
— На восток, на запад… кто знает? Куда глаза глядят… Скажи-ка, Кубера, а кому теперь принадлежит громовая колесница?
— Исходно она, конечно, принадлежала Шиве. Но Шивы больше нет. Какое-то время ею пользовался Брахма…
— Но нет больше и Брахмы. Впервые обходятся без него Небеса — где правит, сохраняя, Вишну. Итак…
— Ее построил Яма. Если она принадлежит кому-то, то, наверно, ему…
— А ему она не нужна, — подытожил Так. — Так что я думаю, мы с Ольвеггом можем воспользоваться ею для нашего путешествия.
— А почему ты думаешь, что она ему не нужна? Ведь никто не видел Яму за все три дня, прошедшие после битвы…
— Привет, Ратри, — перебил Так, завидя вошедшую в комнату богиню Ночи. — «Храни же нас от волка и волчицы, храни от вора нас, о Ночь, и дай же нам продлиться».
Он поклонился, и она коснулась рукой его чела.
И он взглянул ей в лицо, и на один ослепительный миг богиня переполнила обширное пространство — и в глубину, и в вышину. Сияние ее развеяло мрак…
— Мне пора идти, — сказал он. — Спасибо, спасибо тебе — за благословение.
Он быстро повернулся и вышел из комнаты.
— Подожди! — крикнул Кубера. — Ты говорил о Яме. Где он?
— Ищи его в таверне Трехголовой Огнеквочки, — бросил через плечо Так, — если тебе это нужно. Может, было бы лучше подождать, пока он сам не станет тебя искать.
И Так ушел.

Подходя к Дворцу Камы, Сэм увидел, как по лестнице оттуда сбегает Так.
— Доброго тебе утра, Так! — окликнул он юношу, но тот не отвечал, пока чуть ли не наткнулся прямо на Сэма. Тогда он резко остановился и прикрыл рукой глаза, будто от солнечного света.
— Сэр! Доброе утро.
— Куда ты так спешишь? Невтерпеж испробовать свое новое тело?
Так хмыкнул.
— Да, Князь Сиддхартха. У меня рандеву с приключением.
— Слышал об этом. Вчера вечером я беседовал с Ольвеггом… Желаю тебе в путешествии удачи.
— Я хотел сказать тебе, — промолвил Так, — что я был уверен в твоей победе. Я знал, что ты отыщешь решение.
— Это не было, как ты говоришь, Решение, нет, просто решеньице, так себе, ничего особенного, Так. И небольшое сражение. Все можно было провернуть и без меня.
— Я имею в виду, — уточнил Так, — все сразу. Ты участвовал буквально во всем, что к этому привело. Ты должен был быть там.
— Полагаю, что так… да, я и в самом деле так считаю… Всегда что-то притягивало меня к тому дереву, в которое готовилась ударить молния.
— Судьба, сэр.
— Боюсь, что скорее случайно прорезавшаяся социальная совесть и счастливый дар ошибаться.
— Что ты собираешься делать теперь, Князь?
— Не знаю, Так. Я еще не решил.
— Может, составишь компанию мне и Ольвеггу? Постранствуешь по свету вместе с нами? Поищешь приключений?
— Спасибо, нет. Я устал. Быть может, я испрошу себе старую твою работу и стану Сэмом от Архивов.
Так хмыкнул еще раз.
— Сомневаюсь. Я еще увижу тебя, Князь. Так что — до свидания.
— До свидания… Что-то…
— Что?
— Ничего. На какой-то миг ты напомнил мне об одном человеке, которого я когда-то знал. Пустое. Удачи!
Он хлопнул его по плечу и пошел дальше.
Так поспешил прочь.

Хозяин сказал Кубере, что и вправду у него остановился подходящий под описание постоялец, он снял заднюю комнату на втором этаже, но вряд ли захочет он кого-либо видеть.
Кубера поднялся на второй этаж.
На стук в дверь никто не ответил, и Кубера попытался ее открыть.
Изнутри дверь была заперта на засов, и он начал в нее колотить.
На это наконец раздался голос Ямы:
— Кто там?
— Кубера.
— Уходи.
— Нет. Открой, я не уйду отсюда, пока ты не откроешь.
— Ну хорошо, погоди минуту.
И Яма отодвинул засов; дверь приоткрылась внутрь на несколько дюймов.
— Алкоголем от тебя не пахнет, наверно, ты подцепил девку, — заявил Кубера.
— Нет, — сказал Яма, глядя на него. — Что тебе нужно?
— Выяснить, что тут не в порядке. Помочь, если смогу.
— Не можешь, Кубера.
— Почем ты знаешь? Я тоже, как и ты, недурной ремесленник, — иного типа, конечно.
Яма поразмыслил и, отступив в сторону, распахнул дверь.
— Заходи, — сказал он.
На полу перед грудой всякой всячины сидела совсем юная девушка. Еще почти ребенок, она крепко прижимала к себе коричневого с белыми пятнами щенка и смотрела на Куберу широко раскрытыми испуганными глазами, пока он не улыбнулся и не сделал успокаивающий жест.
— Кубера, — сказал Яма.
— Ку-бра, — сказала девушка.
— Это моя дочь, — сказал Яма. — Ее зовут Мурга.
— Я никогда не знал, что у тебя есть дочь.
— Она отстает в развитии. Мозговая травма…
— Врожденная или в результате переноса? — спросил Кубера.
— Результат переноса.
— Ясно.
— Она моя дочь, — повторил Яма. — Мурга.
— Да, — сказал Кубера.
Яма встал на колени рядом с ней и поднял с пола кубик.
— Кубик, — сказал он.
— Кубик, — сказала девушка. Он взял ложку.
— Ложка, — сказал он.
— Ложка, — сказала девушка. Он поднял мяч и показал его ей.
— Мяч, — сказал он.
— Мяч, — сказала она.
Он опять взял кубик и показал его ей.
— Мяч, — повторила она.
Яма выронил кубик.
— Помоги мне, Кубера, — сказал он.
— Помогу, Яма. Если есть какой-то способ, мы отыщем его.
Он уселся рядом с ними и поднял руки вверх.
Ложка тут же ожила, одушевленная ложкавостью, мяч исполнился мячности, кубик — кубиковости, и девочка рассмеялась. Даже щенок, казалось, внимательно изучал предметы.
— Локапалы непобедимы, — сказал Кубера, а девочка подняла кубик и долго-долго разглядывала его, прежде чем назвать.

Как известно, Владыка Варуна вернулся после Хайпура в Небесный Град. Примерно тогда же начала отмирать система небесного чинопродвижения. Властителей Кармы сменили Смотрители Переноса, а функции их отделены были от Храмов. Заново изобретен был велосипед. Возведено семь буддистских святынь. Во дворце Ниррити разместились художественная галерея и Павильон Камы. Продолжал ежегодно праздноваться Фестиваль в Алундиле, и не было равных его танцорам. Не исчезла и пурпурная роща, о которой с любовью заботились правоверные.
Кубера остался с Ратри в Хайпуре, Так с Ольвеггом отправились в громовой колеснице странствовать в поисках неведомой судьбы по свету. На Небесах правил Вишну.
Те, кто молился семерым риши, возносили им благодарности за велосипед и за своевременную аватару Будды, за Майтрею, что означает Князь Света; звали его так то ли за то, что мог он разбрасывать молнии, то ли за то, что старался он этого не делать. Другие продолжали звать его Махасаматман и утверждали, что он бог. Он, однако, по-прежнему предпочитал опускать громкие Маха- и -атман и продолжал звать себя просто Сэмом. Никогда не провозглашал он себя богом. С другой стороны, и не отказывался, конечно, от этого. В сложившихся условиях ни то, ни другое не сулило ему никакой выгоды. К тому же и не оставался он среди людей достаточно долго, чтобы дать пищу сложным теологическим хитросплетениям. О днях же его ухода рассказывают несколько противоречивых историй.
Одна деталь присутствует во всех этих легендах: однажды в сумерках, когда скакал он на лошади вдоль реки, слетела к нему невесть откуда большая красная птица, и был хвост ее втрое длиннее остального тела.
И еще до рассвета покинул он Хайпур, и больше его никто никогда не видел.
И вот утверждают одни, что чистым совпадением было появление птицы и его отбытие и ничем они не связаны. И ушел он в поисках покоя, даруемого шафранной рясой, ибо исполнил уже все, ради чего возвращался в мир, и успел устать от шума и молвы, сопутствовавших его победе. Быть может, птица просто напомнила ему о преходящести всего яркого и блестящего. А может и нет, если он уже принял тогда свое решение.
Другие говорят, что не надел он более рясы, а птица была посланником Сил Превыше Жизни, призвавшим его вернуться назад к покою нирваны, вновь познать Великий Покой, нескончаемое блаженство, услышать песни, которые поют звезды на берегу великого океана. Они говорят, что перешел он через Мост Богов. Они говорят, что он не вернется.
Другие говорят, что стал он новой личностью и до сих пор странствует среди рода людского, оберегая и помогая ему в дни смуты, оберегая простой люд от угнетения пришедших к власти.
Некоторые утверждают, что и вправду была птица посланцем, но не из другого мира, а все из этого же, и что послание несла она не ему, а обладателю Громоваджры, Богу Индре, который, как известно, посмотрел в глаза Смерти. Никто никогда не видывал до тех пор подобных птиц, хотя, как стало теперь известно, обитают их сородичи на восточном континенте, там, где вел Индра войны с ведьмами. Если была в пламенеющей головке птицы искорка разума, могла она принести из далекой страны послание о помощи. А надо вспомнить, что Леди Парвати, которая была когда-то Сэму то ли женой, то ли матерью, сестрой или дочерью, а может — всеми ими сразу, ускользнула туда с Небес, когда взглянули на них призрачные кошки Канибуррхи, чтобы жить среди тамошних колдуний, считала она которых своей родней. Если принесла птица такую весть, то не сомневаются сказители этой истории, что тут же отправился он на восточный континент, чтобы оберечь ее от любой грозящей ей напасти.
Таковы четыре версии истории о Сэме и Красной Птице, Которая Возвестила Его Уход, — как рассказывают ее моралисты, мистики, социальные реформаторы и романтики. Каждый может, осмелюсь я добавить, выбрать из них подходящую себе версию. Единственное, о чем действительно он должен помнить, — это достоверный факт, что на западном континенте подобные птицы не обнаружены, хотя они, по-видимому, достаточно многочисленны на восточном.
Примерно через полгода покинул Хайпур и Яма-Дхарма. Ничего особенного не известно о его уходе, и большинство считает это вполне достаточной информацией. Свою дочь Мургу он оставил на попечение Ратри и Кубере, и она выросла в женщину поразительной красоты. Возможно, он отправился на восток и может быть даже переправился через море. Ибо бытует где-то в чужих краях легенда о том, как выступил Некто в Красном против объединенной мощи Семи Князей Комлата в краю ведьм. Но достоверно знаем мы об этом не больше, чем об истинном конце Князя Света.
Но взгляни вокруг себя…
Всегда, везде и всюду — Смерть и Свет, они растут и убывают, спешат и ждут; они внутри и снаружи Грезы Безымянного, каковая — мир; и выжигают они в сансаре слова, чтобы создать, быть может, нечто дивно прекрасное.
А пока облаченные в шафранные рясы монахи продолжают медитировать о пути света; и каждый день ходит девушка по имени Мурга в Храм, чтобы положить перед темным силуэтом внутри святилища то единственное подношение, которое он согласен принять, — цветы.